⚜ Такова твоя воля, Эв-ти-да?⚜

⚜⚜⚜

      — Эме!              Зов, способный отогнать любой сон. Голос, которому под силу пробудить тело и разум, измождённые очередным днём долгого пути.       — Эме-е-е!       Полный отчаяния призыв заставляет распахнуть глаза, сжаться сердце до боли.       Скудная комнатушка — очередной приют беглянки, убеждает ту, что слышит мучительно знакомый голос, происходящее — не сон. Может быть самообман. Может игры тоскующей души. Но не сон.       — Эме… Кхх…       Медлить нельзя. Снова может быть поздно.       Решительно опущенные на каменный пол босые ноги и прохлада, проникнувшая под тонкую ткань ночного платья, окончательно стирают следы утерянного сна. Глубокая ночь, скрывшая во мраке бедную обстановку и укутывающая тьмой помещение, заставляют поёжиться.       — Эме-е-е!       Громкий, настойчивый, будто из последних сил, раздаётся крик, прерывающий бездействие и отгоняющий любые размышления.       — Ис-ман… Как такое может быть? — проносится, взывая к здравомыслию, уже бросившейся прочь из места ночлега девушки.       Но чтобы это не было: происки старших черномагов или же хитрый морок измождённой души Эвтиды, ей плевать. Слыша громкие всплески воды поблизости — ускоряет бег, до боли в мышцах, до сбитого дыхания. Преодолевает одну за одной улочки поселения. Игнорирует мысли о погибели, о ловушке и о пустынной местности, об отсутствии Нила и вообще воды поблизости, так же, как и боль в горящих от напряжения мышцах ног, что её карой служит за торопливость немыслимую.       Быстрее! Дыхания не хватает. Колющая, будто острие клинка, резь в боку.       Ещё быстрее! Сбитые ступни и пальцы в кровь — отметины от встреч с многочисленными кусками ссохшейся глины на пути босых ног, быстро уносящих девушку к зову или опасности.       Глубоко погрузившееся в сон поселение не чинит никаких препятствий пути её. Жители давно во власти ночного таинства. Только стук рвущегося из груди сердца, ставшего громче любого набата, грозит нарушить их безмятежность. Бьющиеся о лицо на ветру, ставшие влажными от бега, волосы тщетны в своих попытках скрыть от девушки путь к единственному важному. Взлетающая лёгкая ткань, до неприличия оголяющая смуглую кожу перенапряжённых бёдер Эвтиды, не способна смутить и остановить бегущую изо всех сил, задыхающуюся девушку.       — ЭМЕ!       Всплески. Похожие на звуки борьбы, подгоняют как невидимый хлыст. Шаг. Ещё. Шаг. И нога, врезаясь в песчаную глиняную поверхность, проваливается в пустоту. Заставляя замереть всё её естество.       — Ловушка! — только и успевает пронестись в мыслях, пока охваченное животным ужасом тело пытается как-то остановить свободное падение хаотичным движением рук. Зажмурив в страхе глаза, Эвтида выставляет руки вперёд, ждёт удара болезненного.       Вскрик. Больше похожий на хрип. Резкое столкновение с ледяной твердостью болью встречает нежную кожу ладоней, коленей, отдаваясь острой мукой в теле всём.       — Не сон… Как же так? От удара проснулась бы. Но всё так же чувствую холод камня, вместо скомканных под собой простыней… — открывая глаза, думает Эва.       Густой, с холодными оттенками голубого, туман обволакивает сбитые в кровь, дрожащие руки девушки. Оставленные алые разводы, расходящиеся всё дальше от ладоней, пробиваются жутким узором сквозь дымку.       — Эме-е-е… — из последних сил зов, подталкивает набраться смелости. Поднять взгляд.       Тишина. Кажется всё вокруг замерло. Ужас и благоговение тяжестью давят на содрогающиеся плечи, заставляя грудью почувствовать холод камня, пока вся её суть за право смотреть борется.       Под огромным сводом колонн каменных, на массивном троне, в клубах дыма, словно источая внутренний свет, наполняющий всё вокруг мертвенным холодом, восседает величественно молодой мужчина. Лицо его безупречно. Пугающе безупречно. Молодо, но наполнено, не свойственными всему юному, безмятежностью и печалью. На коленях бережно держит тело парня он, в нём Эвтида, в краткий миг, узнает Исмандеса.       — А-ну-бис… — тихо шепчет девушка.       Бережно проведя пальцем по щеке названного брата, и одними губами изобразив полуулыбку, свидетельствующую о неизбежности смерти, с которой так не могут смириться смертные, он переводит взгляд на Эвтиду.       — Исман! Исман! — вопреки благоговейному ужасу перед ликом, Дуатом повелевающим, захлёбываясь слезами и разрывая умиротворённую тишину загробного царства, надрывно и истошно кричит. Пытается дотянуться до руки брата, побороть оцепенение, охватившее тело.       Бессмысленные попытки ослабляют и без того хрупкую Эвтиду. Истратив последние силы, уронив голову на грудь, смотрит, как падающие капли горючих слёз теряются в клубящейся по каменному полу дымке.       Так легко сдаться? Нет! Вздрагивает. Близко, перед самым её лицом, предстаёт внимательный, полный печали, взгляд, так не соответствующий молодости лица своего хозяина. Эва замирает.       — Не ищи так яро встречи с ним, Мерен-сет… — слова его тихие и лишённые угрозы, холодом врезаются в душу.       — Твоего времени не настало… Ещё… — нежное прикосновение пальцев, резко контрастирующих своей теплотой, перехватывающих очередную слезу на мокрой щеке, заставляют зажмуриться, сотрясающуюся от горестного плача и страха Эвтиду.

⚜⚜⚜

      — Не зачастила ли к Анубису? Или сам зовёт? — распахнув глаза и встретив красный тяжёлый взгляд лежащего в одежде на краю её кровати мужчины, касающегося щеки там, где только что она чувствовала жар пальцев царя Дуата, слышит девушка.       — Жаждешь ревность пробудить, Мерен-СЕТ? — не получив ответ на свой вопрос, делая ударение на принадлежность её души и обнажая острый клык в ухмылке, тихо, но властно, продолжает мужчина.       Гнев ярким пламенем зарождается в душе Эвтиды. Ещё не обсохли слёзы на щеках, душа изнывает от скорби и ужаса, а жадный липкий взгляд уже исследует её, едва скрытые тонкой тканью ночного платья, изгибы. Не сдержать раздражения, оттого резко толкает руку Сета. Не страшась гнева, впивается в лицо открытым враждебным взглядом.       Смертным так дерзить не позволено. Вмиг разжигается искристое пламя в глазах Бога. Приподнявшись на локте и сжав влажные от слёз щеки, стальным тоном, без тени игривого настроения, Сет чеканит, будто в металле, слова: — Стала моей и теперь других Богов познать желаешь?       Как удар, слова его чувствуются. Слишком много жестокости в речи Сета. Вырваться из ослабевшей хватки божественной руки вынуждает Эву. Пережитые во сне события вновь бередят начинающую затягиваться душевную рану, что была глубже полноводного Нила, и унизительное указание на проявленную слабость, что в страсти перед опытным Богом позволила себе Эвтида, вытесняют любой страх, застилают глаза новой пеленой слёз от обиды и горечи.       — Как можешь таким быть? — задыхаясь от подступившей истерики, толкая в горячую грудь и отправляя ладонь, в желании подкрепить хлёсткой пощёчиной слова, кричит Эва в самое лицо Богу Хаоса.       — Забываешься! — с лёгкостью перехватив тонкое запястье и не сдвинувшись от толчка женской руки, не скрывает раздражения и буравит содрогающуюся в рыданиях Эву не добрым взглядом.       — Слабости и страдания — удел смертных. Чтоб испытывать жалость, нужно её познать, — дождавшись, когда притихнет и перестанет вырываться, спокойно продолжает Сет.       Эвтида плачет, дрожит. Опустив голову, роняет одну за одной слёзы на простынь. Вызывая картиной этой в Боге, пусть не жалость и сострадание, но смягчение. Аккуратно приподнимает подбородок её, одними пальцами, бережно, не так совсем, как мгновением ранее, и внимательно всматриваясь в глаза её, уже лишённым злобы голосом, продолжает:       — В тебе говорит людская жестокость и слабость! Хочешь чтобы горе и меня вело? Или жаждешь, чтобы печаль и мою душу студила? Нет во мне этому места. Только ярость и страсть движут мной. Непонятно Эвтиде, что пытается этим сказать Сет. Не понимает или, упрямству потакая, не стремится понять. В своей злости на Бога, сжав и беспощадно сминая простынь, кричит:       — Прочь! Оставь меня! — срываясь на хрип от отчаянья.       — Забыла с кем говоришь? - пылающим взглядом прожигая обезумевшую Эву, полным угрозы голосом произносит он, не желая мириться с дерзостью. Возымело эффект. Опустив глаза, уже тихо, но всё так же зло, шипит ему девушка:       — Помню. Как тут забудешь.       Своенравность Нефтиды забавляет древнего Бога. Пусть он явно не выкажет того, пока не восстановится граница допустимого меж ним и Меренсет, но от себя никогда не таит этого.       — Опостылел милостью и долгим присутствием, Нефтида? — вернув своему тону лукавости, зная как не любит она этого обращения к себе, вопрошает Сет. Но в ответ получает, совсем уж непочтительное, закатывание глаз и вздох недовольства, внутренне упиваясь несгибаемой дерзостью. Усмехается Бог, знает уже как проучит, заставит пожалеть о содеянном Неферут свою.       — Считаешь, что так плох? Что ж… Покажу тебе, что на месте моём будешь не лучше, шез-моч-ка! — произносит он, не скрывая веселья в предвкушении от задуманного, встав и скрестив руки в излюбленном жесте.       — Да уж, хуже представить трудно… — сквозь зубы, не унимаясь, продолжает упрямиться Эва.       — Хорошо! Такова ТВОЯ воля, Эв-ти-да! — с злым весельем в голосе, чрезмерно торжественно произносит Бог.       Резкие порывы ветра за окном, словно в такт его слову, застучали всем, что попалось на их пути. От ударов многочисленных задрожали стены дома, укрывающих их. Затянувшие небо тучи поглотили дневной свет, лишая благосклонности Ра всё вокруг. Поднялись в вихри пески, не суля ничего живому доброго.       Оторвав свой взгляд от скомканной простыни, Эвтида опешила. То ли от ужаса всё вокруг стало меньше, включая её саму, то ли в своей божественной силе предстал Бог Хаоса.       Его огромная фигура взывает к страху в душе Эвы. Глаза ярко и неестественно горят красным, как и волосы, ставшие из огненно-рыжих ярко алыми. Развевающийся на бушующем, рвущемся в окно, ветру плащ, оголяет идеально сложённую, рельефную фигуру разгневанного Сета. Черты лица, будто сильнее прежнего заострившись, грозятся потерять человеческие очертания, явив животный лик божества.       Все мольбы о прощении и пощаде, что могли бы умерить ярость и сберечь от жестокой расправы, застряли в горле, не желая вырываться наружу. Ощущение своей беспомощности пред столь могущественной силой придавило тяжёлым бременем.       Попытки выдавить из себя хоть одну мольбу, не даются Эвтиде. Беспомощна. Хлопает лишь губами да глазами, в ужасе округлившимися. Наблюдает, как дует на свою ладонь Сет, распыляя какой-то красный порошок в её сторону, а сказать или сделать не смеет ничего. Страх сковал путами крепкими. И преодолеть их не хватит сил человеческих.       Мир окрашивается в тона багряные, наполняя воздух вкраплениями красными, что без меры жгут кожу, не давая дышать, давят горло, заставляют хрипеть и давиться, жгут нутро частицами пламенными. Взгляд туманится. Невозможно дышать. На глазах проступают слёзы. Тело сковывает, вторя ужасу, слабость предсмертная, наполняя всё её существо нестерпимой агонией жара. За безвольно упавшими на постель руками следует и наполнившаяся тяжестью голова, разметав по постели волос копну.       — Вот и ответ на давно вопрос эпистатом заданный… Не бесстрашная, точно дурная! Разгневать Бога посмела! — последнее, о чём Эвтиде думается. Лишь принявшее привычный образ лицо Сета с ухмылкой довольной, удаётся выхватить слабеющему сознанию из тумана красного, прежде расстаться с ним Эве приходится.

💖💖💖

      — Сгубила себя, так глупо, — первая мысль, мелькнувшая в пустоте.       — И что теперь увижу, открыв глаза? Буду ли только Ка, рядом с бездыханным телом дожидаться Анубиса, что нарекал не спешить в его царство? Может и его разгневаю? Или же очнусь от извращённого долгого сна? — цепляюсь за мгновения неизвестности, в страхе столкнуться с реальностью, но глаза открыть не спешу.       — А может я давно во власти хвори? — от мыслей отвлекает жар, как волна накрывающий тело, проникая от самых кончиков пальцев до макушки, — Точно! И меня уже долго лихорадит в веренице болезненных предсмертных снов, погружая в самую пучину страхов и душевных мук! Может и не сбегала никуда, и не отдавалась похоти в руках Сета, а лежу на койке под надзором лекаря… Скорей всего! Раз и жар чувствую, да и тело ещё при мне!       Вторя мыслям, внутренний огонь опаляет всё явственней. Терпеть всё сложнее. Словно движущая сила вынуждает действовать, найти прохлады, спасения. Прервать вереницу апатичности, страха.       Открываю глаза. Всё та же лачуга, что снял для меня Ливий в нашем стремительном, и только Сету известно куда ведущему, побеге. По яркому свету, наполняющему комнатку, понимаю, что давно уже Ра посетил свои земли. Острый болезненно-яркий блик режет взгляд. Сажусь на простынях смятых.       — Исфет! — только и вырывается. Уверенным шагом к окну. Задёргиваю плотную занавесь, в надежде усмирить палящие лучи, и удивлённо смотрю на источник бликов.       У стены скудной комнатушки, напротив кровати, вижу зеркало. Такое, которому под стать украшать комнаты фараона, а не пылиться в жалкой лачуге, что стоит на окраине бедного селения, опустевшего от иссушения ответвления Нила. Видно жители, тоже Богов прогневали.       Его тут точно ранее не было.       Что за наваждение? Проделки Сета? Оглядевшись, вижу осевшую красную пыль на полу, постели. Опускаю взгляд на сорочку, и она не укрылась от колдовства странного. Вся в разводах, что на белом выглядят алыми.       Новая волна жара окатывает тело.       — Что же сделал разгневанный Бог? И где сам он? Сколько проспала? Или всё ещё сплю? — в этих мыслях, как под действием чар, движусь к зеркалу.       Хитрой работы витая рама, никак бронзовая и в узорах, содержит не известную мне письменность, а может символику, маня прикоснуться и ощутить холод металла. Наконец, огладив изгибы и коснувшись зеркальной глади, убеждаюсь в реальности и предмета этого, и его роскоши.       Нагреваясь, зеркало уродуется разводами под касаниями пальцев, ищущих спасения от терзающего их жгучим пламенем недуга.        — Настояще-е… — вслух произношу, обратив внимание на своё отражение.       Взмокшие и прилипшие ко лбу и щекам волосы, обрамляют лицо, на котором пожаром горят, совершенно не мои, рубиновые глаза. Только у одного существа я видела такие.        — Се-е-ет, — продолжая разглядывать, произношу в никуда.       Исследую себя на предмет изменений. Поддеваю тонкие лямки платья для сна и лёгкими движениями отправляю ткань в короткий полёт к ногам, оставаясь совершенно нагой. Там, где пальцы едва затронули пышущую болезненным теплом кожу, чувствую, как жар отступает, чтоб вернуться с удвоенной силой. Что ж за напасть такая.       Желаю подтвердить своё наблюдение. Провожу тыльной стороной руки по горлу, веду к ключицам.       — Не показалось, — снова в пустоту говорю, будто есть здесь кому услышать.       Устремив взгляд к глазам в отражении, продолжаю движение руки, невзначай оглаживая кончиками пальцев округлость груди. Всё вокруг затягивает еле заметная алая дымка, а глаза в отражении вспыхивают красным. Это ещё что?       На встречу моим касаниям, из самых недр, поднимается волна непонятного, но жгучего желания. Нарастая с каждым мгновением лишь сильнее.       — Исфет! — срывается с пересохших губ. Ведомые непонятным вожделением, словно не принадлежащие мне, обе руки принимаются оглаживать поочередно: грудь, плечи, живот.       — Что же творю! — произношу хрипло, с укором, с трудом остановившись, и будто стараясь пристыдить себя в зеркале.       Чувствую, как вместе с новой волной, лишь на миг отступившего, жара, возвращается и неведомое желание продолжать.       — Ослиный извращённый Бог! Чем околдовал, поганый! — сжимая от злости кулаки, ругаю Сета, громко топающими шагами движусь в сторону кровати, ни на секунду не страшась, если до него дойдут мои слова.       Падаю на кровать. Чувствую, как клокочет злоба, расползаясь из самых потаённых глубин души.       — Будто мало на моём пути страданий и трудностей! Хорош покровитель, ничего не сказать! — и подкрепляя свой гнев ударом в покоящуюся рядом подушку, замираю.       Пока внутри клокочет ярость, тело не чувствует жара. Стоит найти успокоение в этой мысли, как новый его прилив накатывает с силой вдвое больше прежней. Разжигает жажду. Затрудняет дыхание.       — Такова ТВОЯ воля, Эв-ти-да! — вспоминаю брошенные Богом слова.       — Исфет! Безумец, что сотворил со мной?! — ругаюсь, приподнявшись и нащупав рукой бутыль вина.       Отхлебнув глоток из глиняного сосуда, запрокидываю голову, начинаю пить, словно воду, желая утолить разыгравшуюся жажду. Дико. Жадно. Проливаю на себя всё новые и новые струйки вина, кажущиеся приятно прохладными в соприкосновении с разгоряченной кожей и стремящиеся как можно быстрее проложить себе путь к спасению.       Не понимаю, когда им начинает помогать свободная от кувшина рука, пальцами растирая по коже.       — Исфет! Что за безумие?! — хрипло шепчу, когда последняя капля, из опустевшего кувшина, падает на влажную от вина щёку. А ведь совсем недавно эти щёки были влажными от слёз, а душу разрывало от горя с такой же силой, как сейчас от непонятного вожделения.       — В Дуат это всё! — отбросив пустой сосуд, тут же разбившийся, уверенно произношу, не узнавая себя.       В зеркале красноглазая девушка, жадно хватающая воздух, с сильно вздымающейся грудью, на которой всё ещё виднеются красные разводы от вина. Не похожа. Осматриваю влажные, огибающие заострившиеся соски, дорожки. Их путь, спускающийся ниже груди по подтянутому животу, туда, где уже, скрывая в отражении плоть меж разведённых ног, её ласкают длинные изящные пальцы. Действительно эта Неферут совсем не похожа на меня.       — Ах… — подтверждая обратное, сорвалось с губ. Опускаю свой взгляд, когда, раздвинув влажные складки плоти, палец зацепил пульсирующую желанием и нетерпением чувствительную точку.       Что за безумие?       Каждое новое движение, каждое очередное прикосновение, каждый следующий стон отдаётся волнами жара, то отступающего, то впивающегося в тело с новой силой. Качаюсь в них, как челнок на привязи, ударяясь о берег и вновь утопая в водах похоти.       Хочется прекратить пытку. Найти облегчение. Спастись от постыдной агонии. Но беспощадно стягивающий низ живота позыв и увлажнённая без меры плоть не дают отступить. Лишь однажды такой силы вожделение касалось тела. И виной всему тогда был Сет. Жмурюсь. Нет сил взирать на происходящее в зеркале.       — Ахх, — с мыслью о нём погружаю соскользнувший палец в свои недра, прикрывая глаза от удовольствия.       — Не вижу в тебе горестей, Эв-ти-да! — раздаются у самого уха, сказанные с насмешкой слова.       Открываю глаза. Вижу в отражении за моей спиной, как, откинув с одного плеча волосы, с жадным удовольствием разглядывая мою наготу и бесстыдство, что творят руки, ухмыляясь сидит Сет.       — Пришёл завершить начатое? Погубить? — не испытывая и толики стыда злобно бросаю ему.       — Разве? — смеясь и продолжая смотреть на меня через отражение, говорит Бог.       — Смеешь ещё смеяться? После того что сделал! — срываюсь на крик, не понимая откуда такая вспышка гнева. Желаю повернуться к обидчику лицом. Не пускает. Ощущаю крепкие руки на плечах. Смеётся. Продолжает смеяться.       — Тц-тц-тц! Сразу в ярость. Опасно, шез-моч-ка! — наблюдаю в отражении, как, сказав это, слизывает языком один из винных разводов на плече. Проводит рукой по выступающей тазовой косточке.       — Не удержишь пламени, — говорит, делая паузу. Кусает кожу плеча. Наблюдая реакцию, продолжает:       — Хаос посеешь.       Непонятно чего хочется больше, убить или… Не желая сдаваться и тщетно пытаясь скрыть жажду новых касаний, на зло внимательно наблюдающему за мной в отражении Богу, поворачиваюсь, откинув голову на крепкое плечо, и глядя в глаза говорю:       — Что натворил? Медленно сгубить меня вздумал? — жажду получить ответ.       — С этим и без меня справляешься, — говорит, а рукой, без необходимости больше сдерживать меня, оглаживает грудь, как бы невзначай цепляя, но игнорируя для ласк затвердевший сосок. Продолжаю смотреть, жду ответа. Рассмеявшись под моим злобным взглядом, кивает в сторону зеркала, сквозь смех говоря:       — Не похожа на погибающую, Неферут! Можешь у Анубиса спросить, в следующий раз, как к нему явишься, скольких красавиц к нему привело то, чем занята сейчас! — продолжая смеяться, касается губами мочки и, направляя вторую руку к низу живота, говорит мне Сет.       Только сейчас вижу, что рука, как ласкала плоть, так и застыла, оставляя внутри лона палец. Сложно в таком виде стращать веселящегося происходящим Бога. В любой другой миг своей жизни погибла бы со стыда в это же мгновение.       Но девушка в отражении так не считает, вновь окрасив вспышкой глаз в багровые оттенки комнату, она, усмехнувшись своим мыслям и поставив ступни на кровать, широко разводит колени под внимательным взглядом мужчины, ближе придвигается ягодицами к нему и, прогнувшись, красиво выпятив грудь, избавляется от его руки.       — Так зачем ты здесь, Сет? — возобновив поступательные движения руки, стонет она.       Чувствуя крепкую вздымающуюся грудь, в которую упираются мои лопатки, а ягодицами внушительный ком возбуждения, вызванный моими действиями и сдерживаемый тканью одежды владельца, понимаю, что никакой ЕЁ нет и всё это делаю я.       — А где мне быть, как не с Ме-рен-сет, что заманила меня своим зовом…       — Ахх… — руки Бога жадно сжали обе груди, вдавливая в себя так стремящееся к нему тело.       — Как пустыня… — продолжая одной рукой мять грудь, а вторую спуская по выступающим рёбрам к животу…       — Своенравна… — пальцы крепко сжали, а затем огладили попавший в руку сосок.       — Аххх…       — Горяча… — оставляет влажный след, оцарапывая кожу выступающим клыком, заводит руку ниже живота и, продолжая другой оглаживать грудь, шепчет мне Сет.       — Но в конце концов истекает Нилом, — произносит хрипло, отодвинув мою руку, которой сразу же цепляюсь за мужское предплечье, и по-хозяйски уверенно раздвигает влажную плоть.       — Так, как же мне…       — Ахх… — давит на чувствительную зону, спускаясь ниже.       — Повелителю и хозяину, не внимать зову своей пустыни? — и прежде, чем я успеваю что-то ответить, уверенным толчком погружает сразу два пальца, запечатав стон в страстном грубом поцелуе.       Разорвав поцелуй, поворачивает лицо к зеркалу. Ускоряя и углубляя проникновения. Прижимает к себе, перехватывает горло, то сильнее, то слабее сдавливая в такт своему темпу.       Не противлюсь. Подаюсь навстречу. Покоряюсь. Чувствую, как с каждым новым его движением всё сильнее сжимаю пальцы внутри себя. Жадно вдыхаю ни на что не похожий, но наполненный страстью и огнём, его запах. Жмусь сильнее, впечатывая в себя каждый вздох, выпущенный из мощной груди, каждый удар божественного сердца.       Всё в напряжении. В сладком, но тягостном.       — Как бы губительна не была пустыня для других, в ней моё наслаждение, — сильнее прижимаясь окаменевшим пахом к ягодицам, шепчет. Тело разбивает дрожью от накрывшего удовольствия. Сотрясаюсь, прижатая к вздымающейся груди. Вижу как с удовольствием наблюдает за результатом действий своих.       На мгновение закрываю глаза. Нужно вновь обрести силы дышать, двигаться, чувствовать что-то, кроме терпкого наслаждения. Почему-то пред внутренним взором тут же встаёт образ Ливия. Так некстати. Ни к месту. Зачем мысль о лекаре…       Распахнув глаза, в красной дымке всё вижу. В ней теряются очертания комнаты, зеркала.       — И прекрасна, как пустыня… И так же, как та, ненасытна… — слова Сета, возвращают внимание к отражению, в нём лицо его ухмыляется, глядя в сторону двери.       — Не одного в песках своих одурманить хочешь… — веду взгляд туда, куда смотрит Бог, продолжая нашёптывать.        — Эва?       — Исфет! — только и слетает с губ.