⚜ Такова твоя воля, Эв-ти-да?⚜

⚜⚜⚜

      Запыхавшийся, слегка растрёпанный, явно спешивший, чтобы ворваться сюда, стоит Ливий. На пороге замер и не делает шага вперёд, но и комнаты покинуть не смеет. Вся растерянность в нём, что в лице красивом видится, прерывается злобой от сцены увиденной. Как не хочет лекарь игнорировать обнажённость, нескрываемую ничем, кроме рук божества лукавого, взгляд вновь и вновь соскальзывает, заставляя Пеллийского злость свою разбавлять смущением. Так и смотрим друг на друга. Он в дверях. Я в объятиях Сета.       — Эва? Для чего звала? — говорит, наконец, оправившись от нежданной картины, злобу свою обуздать пытаясь и следя за движением рук вновь по телу блуждающих.       Вспышка алая закрутила клубы багряные ярче, сильнее, чем до этого были. Но Ливия они будто бы не касаются, не меняют в нём ничего.       — Он — чужак, не подвластен воле твоей, в нём нет отклика на мою божественность, — шепчет Сет, явно развлекаясь реакцией лекаря и лениво оглаживая низ живота моего, направляет вторую руку свою к груди, сжимая её. Делает всё, чтобы лекаря посильней зацепить да победою обозначиться.       От меня не скрывается то, как внимательно за действиями Ливий следит, как сильнее теряется сдержанность: в горле комом кадык движется и желваки покоем совсем не отмечены, как сжимаются кулаки и в плечах напряжение. Явственно вижу, как тянутся, словно нити, разводы багровые, достигая меня. Дурманят своею пряностью, разжигая всё сильнее ненадолго утихший пожар в теле изнеженном. Ярость и похоть. Так вот какими их чувствует Сет в других.       Сквозь поволоку наслаждения от всё более смелых и сладостных действий Бога, для меня эмоций, источаемых Ливием, становится мало, всего его хочется. Но разворачивается к двери он. Неужели уйти порывается?       — Что же, лекарь, уже бежишь? — явно издеваясь над парнем, кидает вслед ему Сет. Помедлив, он, громко хлопнув дверью, разворачивается. Делает решительный шаг в нашу сторону. Ликую. Показать того не желаю, но очень радуюсь.       — Не к тебе пришёл, не с тобой и решать буду, когда и куда бежать мне! — зло, совсем не в своей манере, бросает он. Чувствую, как меня сотрясает мощная грудь, Сетом движимая. Чужой гнев вызывает в нём лишь веселье. Почему так, только теперь понятно мне.       Эмоции Ливия и его желание, возрастающее от каждого нового взгляда на обнажённое тело, и гнев от продолжающего по-хозяйски ласкать меня Бога и издёвок его — чувствую их физически.       Силясь что-то сказать ,он вздыхает и опускает взгляд в пол. Вмиг весь исходящий дурман утихает. Уйти решил. Думает, что не к месту он вовсе здесь.       — Не пущу! — высвободившись из рук Сета, хватаю и тяну на себя Ливия. Не ждавший такого и в конец растерянный, парень с лёгкостью поддаётся. Притянув его ближе, обхватив крепким кольцом ног, тяну моего лекаря за атласную ткань, увлекая последовать, чтоб не думал, не чувствовал, разберёмся потом с этим всем. Всё сильнее разгорается пламя внутри, бьётся сердце его под рукой моей быстро-быстро, желает того же, вопреки разумности.       — Да, что с тобой, милая госпожа? — только и успевает спросить Ливий, прежде чем удаётся болтовню раздражающую прервать, впившись в губы несдержанным поцелуем.       — Теперь знаешь и ты, как надоедливы бывают твои рассуждения, Эва! — усмехается Сет без тени ревности, развлекаясь развернувшимся перед ним зрелищем, развалившись на подушках и внимательно наблюдая за моими действиями.       Раздвигая нежные губы господина Пеллийского и сплетаясь в влажном танце с его языком, ощущаю, что нет в этом единении ничего от того нежного и сокровенного, что происходило меж нами ранее. Только напор моей похоти, под которым ему не выстоять. Только жадность до близости. Проводя пальцами по загорелой коже, поражаюсь, как долгие странствия и скитания не смогли изменить её нежности. Вдыхаю запах, от тела идущий — всё такой же он: малина сладкая, благородным шафранном сдобрена, да древесными нотками сглажена.        Жар… Позабыть о нём смогла легкомысленно, а меж тем он всё яростней жалит, будто от тела решительных действий требуя. Торопиться быть решительнее, развязнее.       И я слушаюсь, не в силах противиться. Лекаря в грудь толкаю, что в дыхании рваном вздымается. Заставляю откинуться на спину, тут же нависая над ним, смущаю, веду себя, как не следует. Здравомыслие парня трещит по швам, как и его одеяния под решительно рвущими их руками.       Всё ярче воспоминание о былой нежности, что была меж нами. Замираю, глядя на юношу.       Подняв взгляд к зеркалу, вижу, как искажено похотью лицо моё и как передаётся она, словно та самая хворь, тяжело дышащему подо мною Ливию. Так не должно быть!       — Даже в иллюзии не вкусишь желанного удовольствия? — доносятся насмешливые слова Сета.       — В Дуат всё! — слышу, словно со стороны, пробивающиеся сквозь шум гулких ударов сердца, слова свои.       Припадаю губами к шее парня, жадно шарю по голому торсу ладонями, ощущая, как при жарких прикосновениях перекатываются напряжённые мышцы, будто бегством спасаются. Чувствую, что чем ближе подбираюсь к возбуждённому естеству мужскому, тем громче стук сердца его делается и глаза вожделением полнятся. Не янтарь в нём уже давно, а хмельной мёд плещется да меня безумнее во стократ он делает.       Слушаю вместе с тем, как рвётся размеренность у его дыхания, наполняя лёгкие хрипами, даже стонами. Всё сильнее жар, исходящий из самых глубин, от тех рук, что в своём сжатии передать страсть стремятся отчаянно и сжимают мне ягодицы, по велению Ливия, что уже поддался творящемуся здесь безумию.       Глядя в отражение на то, как самозабвенно отдаётся похоти, обычно нежный и сдержанный лекарь, как всё более уверены его руки на моей наготе, не держу себя от того, что и этого мало!       Алая вспышка. И ещё одна пара рук, сжав грудь, тянет меня с разгорячённого Ливия, вновь прижав к груди своей. Не сводя с лекаря взгляда, впиваюсь в плечи его, увлекая за собой, не позволяя отреагировать на действия Сета или дать шанс уйти вновь.       Утопаю в вязком меду внимательных глаз, выгибаюсь от умелых ласк одних рук истязающих, что чувствительность бусин сосков испытывают, то безжалостно пальцами сдавливая, то касанием лёгким оглаживая. Подаю бёдра вперёд, навстречу вторым рукам, приглашая их тоже действовать.       -Исфет! — вырывается из груди громкий стон, стоит нежным красным, словно из спелой малины, что в его запахе явно чувствуется, сделанных, губам Ливия прикоснуться к телу, так сильно его желающему. Вижу, как нравится эта реакция лекарю, как ведёт дорожки блестящие от живота, ниже и ниже, шире разводя и сжимая пальцами бёдра и так пред ним распахнутые.       Погружаю руку в гладь волос туго стянутых, когда пальцами нежную плоть раздвигает, и за ними язык туда следует. Боги, как немыслимо! Безошибочен в ласках, как и в лечении. Без труда он находит точки во мне, те, что самую сладость хранят в себе, топит лекарь меня в наслаждении.       Пока Ливий всё глубже проникает в недра женственности моей и сменяет ласки пальцев умелым движением языка, руки Бога блуждают по телу, сжимая нежную кожу, беспощадно клеймя её, запуская дрожь. Развлекая себя, Бог Хаоса, находя подходящий момент, каждый новый стон ловит в сети поцелуев страстных своих, не давая стать громче им, на свободу вырваться.       — Всего малая часть сути моей и следа твоим горестям нет. Не так ли, Эв-ти-да? — оглаживая языком ухо, шепчет Сет.       Хочу возразить, поступить вопреки. Но вновь алая вспышка окрашивает всё ярко. Мало! Мало! Мало! Сгорающему в собственном пожаре похоти телу — этого мало!       Резко притягиваю Ливия к себе, впиваюсь ногтями, в смуглой коже плеч сею борозды, до крови рву кожу нежную. Ведомый моей разрушительной страстью, он следует воле, но таких перемен во мне сложно принять ему.       — Эва, да что с тобой? — нет желания тратить времени на пустые речи о нравственности, потому накрываю его скользкие от моего возбуждения губы своими. Так порочно и сладостно, но мало и этого!       Закусив напоследок губу лекарю, толкаю его на спину, перекинув колено через бедро его, сильнее напрягшееся, усаживаюсь так, как будто всегда и сидела там. Уже изнываю от одного лишь прикосновения к твёрдому и пульсацией полному от желания органу.       Глядя в зеркало вижу, как свисающая с края кровати голова Пеллийского обращена к нашему отражению. Нравится очень ему, что творится там, да и мне это всё очень нравится.       — Аххх, — скольжу вдоль мужской его сути, не держу в себе стонов, что во мне говорит удовольствие, когда верх его силы мужской горячим копьём упирается в ту заветную точку, что больше всех чувствительностью полнится. Вновь назад подаюсь, чтоб быстрее опять встретились наслаждение давшие в соприкосновении. Выгибаюсь, желая напор свой усилить, вижу, как рвётся кожа, оставаясь багровыми линиями на предплечьях у Ливия. Ускоряю движения, чувствуя на себе внимательный взгляд Сета. А сама бесстыдно наблюдаю за всё ещё пытающимся обрести хоть немного контроля над собой лекарем.       Алая вспышка… И к моим стонам добавляется смех Сета.       — Тц-тц-тц… — стараясь смутить и скрыть за очередным едким комментарием собственное возбуждение, продолжая смеяться, говорит что-то, но я уже слов не слышу. Сердца гул всё в одно смешивает, речей его смысл истребляет.       Но и этого мало мне!       Приподнявшись, ловким движением отгибаю лекарский член, сразу дрогнувший в хватке крепкой, скользкий весь от следов моего и его возбуждения. И с громким, разносящимся будто бы на всё поселение, звуком шлепка опускаюсь, да так это делая, будто только там мне и место.       Что же с Ливием делается…       Резкость эта хоть и дарит ему удовольствие, но по рыку утробному, что совсем с ним не схож по своей грубости, и по хватке, что бёдра мои синяками одаривает, можно муку узреть в том сладострастии для юноши нежного. Выбив громкий стон из груди, не ждущего такого от меня, лекаря, принимаю сразу всю длину его, несмотря на внутренней тесноты сопротивление, тем самым дарю нам двоим наслаждение. Упираюсь в пах его бёдрами накрепко, заставляю торс напрягать, подниматься навстречу движениям.       Как же в этом во всём он красив, будто Бог здесь второй возник, вовсе не уступая первому. Пусть и не так широка его грудь, как у Сета, но при каждом новом движении, напрягаясь под кожею смуглой, мышц тугих переплетение, очертив себя блеском дорожек испарины, выглядят будто бы в золотом свечении сотканы. Извиваясь на нём, не могу сдержаться, чтоб губ своих не закусывать, сколько раз понимала, что Ливий красив — просто загляденье, и мечтать не могла, что такое сбудется. А сейчас с упоением он руками изящными ягодицы сжимает так, что под силу лишь воителю, направляет к движению быстрому с упоением. Упираюсь руками в напряжённый пресс лекаря, начинаю двигать бёдрами, так как им велено. Не смущаюсь шлепкам ягодиц о мужские бёдра, что звонко так, в ритме бешеном, сообщают всему вокруг о нами содеянном.       Нравится, как в отражении читается Ливия одобрение: наблюдает за мной, подаваться всё чаще на встречу стремится, всё размашистей и рваными проникновения делая. Углубляет, ведёт, руками насаживает. Чаще! Чаще! Чаще! Быстрей! Быстрей! О, Боги!       Больше капель на нём и на мне от скачки той, что грозит и кровать сломать и Бога Хаоса за пределы нашей страсти вышвырнуть. Сет, как будто мысли услышав, прекращает бездействие, ловит капли на мне, растирает по спине, по груди, не давая забыть о нём. Я же удержаться стараясь на жилистом теле лекаря, с наслаждением оставляю в рельефе бронзовом кровавые борозды, продолжая губы свои закусывать.       Видимо не только во мне говорит жадность похоти неуёмная, приподнявшись и взгляд оторвав от нас в зеркале, Ливий меняет угол проникновения. Лишённый зеркального вида, он жадно блуждает взглядом по телу пред ним оголённому. Взгляд его будоражит не меньше, чем вбивающиеся в плоть возбуждённую отчаянные движения. Слишком много ему надо мною власти. Не хочу того! Я здесь волей своей править буду! Замедляю свои движения, поменять хочу позу, расположение. Не даёт. Неожиданно резко смыкает руки, поясницу давит, вынуждая грудью вжаться, стонать его имя в рваных глубоких движениях.       — Моя страстная госпожа, — сам дышать не в силах, с трудом выговаривает. Но идёт до конца, сбавить темпа не смеет и мне не даёт. Начинаю метаться в руках его, изгибаться, кричать, хоть и не следовало. И тогда в губах своих страсти крики схоронить старается, языком рта глубины исступлённо исследуя.       Я готова с ума сойти, будто исчезнуть готова, но внутри жадность слепая правит и меры неведомо ей. Говорит, что и этого мало! Ещё! Ещё! Нужно ей!       Стоит подумать о том лишь на миг…       Звонким шлепком эта мысль по лачуге разносится. Примыкает к и так постыдным звукам нашей страсти с Ливием. Жаром жалит ягодицу, а в зеркале… Возвышаясь над нами, рубиновым блеском в глазах сверкает похоть Сета отметившая. Гладит он уже вторую ягодицу, но, вопреки ожиданиям, вновь шлепок на ту же, от него пекущую, отправляет. Всё сильнее приходящие от него отметины. Оттого, когда нежно пальцы его семенят вверх, дорожку чертя, к утехам таким непривычная, млею. Не мешает он в страсти сливаться с Ливием, а свою в себе всё слабее держит.       Миг прошёл или вечность, о том мне не ведомо. Намотав на свою руку волос часть внушительную, тянет на себя, вынуждая лекаря выпустить меня из крепкой хватки и вновь над Ливием в страсти этой возвыситься, сразу комнату наполняя криками удовольствия и мужскими хрипами.       Взгляд его в отражении очень внимателен, огладив живот, скользит пальцами он туда, где вбивается мужественность Ливия. Не добравшись до единения, давит точку ту, что тело в миг наполняет мучительно сладким напряжением. Стимулирует ловко её в такт движениям. Выгибаюсь, как змею Апопу и в снах не привидится. Плечи крепкие так сжимаю, как только могут звери дикие, хищно впиваюсь в них, чтобы чувств не лишиться или за мертво не упасть, и к Анубису тотчас не проследовать.       Сету нравится то, как на меня это действует. Улыбается, над телом моим властью ведая. И за стонами громкими, рвущими горло мне, шепчет так, чтобы Ливия речь его не достигла:       — Как же быстро тоска об усопшем тобою оставлена.       Силюсь дать ответ ему едкий, но резко, руками обеими, он насаживает на почти чертог влажный покинувшего Ливия. Захлебнуться боюсь от таких ощущений. Чувствуя это, даёт своим темпом продолжить лекарю, вновь, устремив пальцы ловкие, играет с моим возбуждением. То надавит, то огладит, то ниже сдвинет — на всё реагирую. Задыхаюсь, молю, что-то непонятное требую. И как будто наказывая за несказанное, его руки промежность оставляют в бессилии. Снова похоти жадность проснулась во мне.       Прежде чем успеваю волей своей исправить им сделанное, выждав подходящего ягодиц положение, пальцы, собравшие влагу мою, в те глубины следуют, что свободны от резких толчков члена Пеллийского. Меркнет всё вокруг от ощущений тех. Умереть боюсь, но навстречу двигаюсь. Сет, справляясь с неподатливой теснотой, рукой другой в бёдра впивается, их фиксируя в неподвижности. Подо мной же лежащего Ливия окончательно поглотила вожделения сила, на локти откинувшись, всё сильнее на встречу бёдрами машет, не хочет сжалиться. И его усердием Бог доволен, погружая пальцы всё глубже, перехватить ритм старается.       С удивлением понимаю только сейчас, что боли не чувствую. Знаю, что есть она в теле, должна быть, в ответ на ощущения новые, что плоть тянут так, как ещё не бывало, но не чувствую, изнывая от пожирающей похоти. И ведомая ею, начинаю двигаться то на встречу, выбивающему из тела Ка, крепкому Ливию, то насаживаясь на Хитрого Бога пальцы до самых краёв. И опять, и опять… Всё по-новому…       Сет доволен таким переменам в моём поведении. Прекращает держать, даёт самой действовать. Напряжение сладостное гнать по телу движениям бёдер. Сам же жмёт рукой грудь, что от тряски в руке его ищет покоя. Ожидая финала, что снимет с нас с Ливием муки похоти, всё старательней, вопреки подступающей к телу усталости, рвусь, себя не жалея, отдаюсь им на милость. Видно о том знает Древний Бог, в подобных играх избалованный. Хрипло шепчет, насмехаясь над ранее сказанными мной словами:       — Как можешь такой быть? — но ответить ему не могу, не оставил мне шанса лекарь, чувствуя свою вот-вот должную выплеснуться семенем негу, начинает движениям паха вторить руками, растирать плоть возбуждением раненную. Схожу с ума, в Сета крепко вцепившись, мускулистым предплечьям и опоре, в них найденной, радуясь.       — Как же дорогой Исмандес, разве к месту… — всё меняется в раз.       Закипает в алом цвете комната. Ярость во мне теперь мести за речи эти требует. Унизительно метко слова его в цель бьют. От такого выпада душа яро жестокости и расправы над Богом требует. Вытесняет, стирая желание, вожделение. В краткий миг покидаю Ливия. Нет препятствий и в том, чтоб ладони оплели шею Сета. Давлю. Всё сильнее. Кажется, что смогу надломить его горло. Задушу. Как посмел он?       Но спокоен Бог.       На лице его нет ни тени волнений, ни страха, ни смерти предчувствия. Лишь оскалом звериным улыбка да рубином шальные глаза горят. Как красив он в этом своём излюбленном состоянии. Взгляд, зачем-то, от рук ниже следует. Завороженно наблюдаю, как на шее красивым узором выступают набухшие вены, как уходят они в узлы мышц на руках, что на груди сложенны да кожей белой обтянуты. Как идут ему украшения из царапин мной оставленных. Не впечатлить Бога войны и ярости моими попытками его умерщвления. Выждав немного, проводит по ключице пальцем.       — Ай-яй-яй, какая лживая шез-моч-ка!        Ухмыляется. Рад тому, что со мною делается. Ведёт палец ниже до груди и, цепляя торчащий сосок, как будто меж делом, потешается:       — Такая опасная, самого С… Оххх… — не дослушиваю очередных издевательств.       Всё меняется слишком резко во мне, я лишь за переменами следую. Одной рукой тяну ткань, освобождая божественное достоинство, второй крепко сжимаю его у самого основания. Пленённая видом этим, склоняюсь. Но молитвам нет места в устах моих, как и ругательствам. Не затем приоткрылись губы пред открывшимся видом на увенчанную узором вен и подрагивающую в нетерпении, в моей хватке, мужскую крепость. Обхватить губами, стремлюсь, погружая всё глубже, стараясь покрыть всю поверхность ласками. Языком оплетаю, глажу, будто прощения прошу за строптивость.       Сету нравится. Видя, как не сдерживает стона, кладёт одну руку на голову мне, а свою запрокидывает в удовольствии — трепещу. Ликую. И бессмертный покоряется моей воле, отдаётся на расправу похоти, моих ласк и его тело требует. Напрягает мускулистые бёдра и на них хочу оставить отметины. Впиваюсь ногтями, острее ласку делаю. Не прошли ещё ощущения, на ягодицах им выведенные, оттого и его сжимаю. Как же они упруги, подтянуты… Идеальные. Развивать свой успех пытаясь, всё быстрее и дальше головою двигаю.       — Видела бы, что с лекарем твоим делается! — с удовольствием хрипит, мне в глаза победно глядя.       Неприязнь между ним и Ливием не сильна и враждой быть не может. То соперничество, так что оба смирятся!       — Плевать! На всё воля моя! — не могу сказать, про себя только думаю. Ибо не речью совсем нынче губы заняты.       — Наконец-то уходишь, милый господин? — явно с издевкой обращается Сет к Пеллийскому, ускоряя мои движения. Не по нраву мне его действия. Упираюсь в таз его, размаху пытаюсь препятствовать, но сильней рука Бога, что за волосы тянет, и вторая, что затылку за ней велит следовать. Но не это волнует сейчас, и не жар, что опять горит во мне необъятным пламенем. Не желаю сейчас расставаться с Ливием и душа и тело его плоти в себе требует.       Слышу скрип кровати и шуршание простыней. Неужели оставит? Как может? Как посмел? Вспыхнула б яростью, но всё сильнее толчки Бога и не вырвусь из них, пока страсть им ведает. От того прогибаюсь сильней, развожу чуть шире колени, чтоб открыть вид заманчивый лекарю. Так хочу, чтоб смотрел, как там влажно всё и его ждёт. Пусть увидит и сильней возжелает закончить то, что начали с ним. Может нежности таинства и не будет меж нами, пусть тогда всё утонет в страсти невиданной.       С облегчением чувствую, как придвигается. Как проходит головка горячая члена крепкого. Не торопится, изнывать вынуждает. Направляет, надежду дарит, а потом скользить отпускает. Не желает прибегнуть к точности, что природой в него заложена. Собирает лишь соки с промежности, а толчка не даёт заветного. Так из раза в раз, мучит меня, наказывает. Лишённая слов прошу, как могу: подаюсь вперёд, прогибаюсь ещё сильней, вся пред ним раскрыта, но внутри всё нет его… Когда б чувствовать боль, изнывала бы от неё в желании.       От того неожиданным точным толчком проникает в другую глубь, только пальцами Бога изведанную. Замедляется. Как бы не был резок порыв этот, теснота естество его сковывает, говоря будто нет ему места там. Но ещё толчок, и другой, и всё ближе и ближе, а затем бьётся в бёдра мои, всё сильнее звучат соприкосновения.       Чувствую ярко, как злит его присутствие Сета. Так же сильно, как и своё возбуждение, как бушует гнев на себя за это, как желает перестать, но вместо того все быстрее и глубже проникает, вымещая свой гнев в грубой, лишённой ласки, страсти, так несвойственной сути Ливия.       Будто вздумали разорвать на куски. Каждый по-своему. Умертвить, своими членами в центре меня где-то встретившись. И в негласном соперничестве каждый стремится быстрей это делать, словно жаждут быть лучше, пробиваясь, толкаясь, руками насаживая.       И когда даже страсти кипящей во мне не скрыть страха от действа их, Сет, своё естество крепко зажав у самого основания, подаётся назад, покидает мой рот, выпуская крики и стоны от дикого неистовства Ливия. Наблюдает. Доволен. Щеку нежно гладит мне. Не спуская глаз, подаётся опять вперёд, думаю, чтобы вернуться. Но лишь проводит блестящей, в слюне всей, головкой по раскрытым и готовым принять его вновь губам. Почему-то медлит. Вижу как тянутся нити прозрачные, разрываясь одна за одной, и на ткань или член его опадают. Насладившись порочной картиной, откидывается назад, удивляет.       Смотрит, как под напором лекаря не могу держать себя и кричу, и руками сжимаю простыни. Ему всё это явно нравится. Не ревнует, скорее любуется. Опершись о спинку кровати, размерено и неспешно рукой ведёт, блеск слюны моей мажет то вверх, то до самого основания. Снизу вид на внушительность его мужества удивляет, как могла в себе столько держать, как вообще с этим справилась. Вижу, как по нраву ему наблюдать с какой жадностью я слежу за его действиями. Но избалованного таким вниманием Бога утомляет быть просто зрителем. Усмехнувшись, повелительно хлопает, призывая сесть на бёдра к нему.       Повернувшись к Ливию, вижу.. как тот борется. Крепко в нём желание обладать самому, быть во мне, но одним единственным. И в своей немой борьбе он красив, весь блестит, будто маслами обтёртый, кажется, будто каждая мышца в теле его выступает, с другою плетётся под бронзовой кожей, чтоб мне лучше видеться. Только настолько красивому лицу не быть испорченным взмокшими волосами, его облепившими. Идеально в нём всё, мысль о том, что он тоже Бог, но с других земель, от картины такой в душу просится. Золотой его взгляд веет магией не меньше, чем Сета глаза, что рубином горя надо мною высятся.       Замираю, когда замедляется, проиграл борьбу его собственник, окончательно отдаваясь похоти. Потому, покинув меня, подталкивает вперёд, в руки Бога, сидящего впереди.       Трудно телу, будто бы ленится. Ноги дрожа, не без помощи рук мужских, к Сету движутся. Обхватив коленями бедра его, сжимаю крепкую шею. Не даёт ни мига передохнуть, направляя руками за бёдра, вынуждает, приняв его, сразу двигаться. Под внимательным взглядом алых глаз прогибаюсь, подаваясь на встречу Ливию, чтоб и он мог телом моим насытиться.       Горячо, но не от магии Бога, что внутри клубиться, а от тел жарких, со мной в одно слитых, и от плоти, что в недрах влажных параллельно друг с другом начинает биться. И чем глубже один, тем дальше другой. Будто день и ночь, и приходят на смену друг другу. Сладкая пытка, в которой я изгибаюсь, мечусь и от одной страсти в другой ищу спасения.       В миг, когда Ливий, поймав темп Сета, начинает сильней подаваться навстречу движениям Бога, даря новые острые ощущения удовольствия, заставляя меня кричать что-то бессвязное, путать их имена, просить милости или требовать большего, из последних сил называю Сета Ашем, чтоб не вскрыть его сути пред Ливием. В этой скачке двух жеребцов, никому из них не заткнуть мне рта поцелуями, как не вьюсь змеёй, удаётся подставить себя лишь к укусам, где удастся зубам поймать, там и действуют, да если повезёт, дать сжать в такт скачущую их движениям грудь, да покорно терпеть шлепки ягодиц от Ливия.       Усмирив внутри жадность к похоти, когда всё тело, напрягаясь, начинает в спазмах сжимать обоих внутри меня, побуждая мужчин ускоряться, успеть за мной. Закрываю глаза и на миг… Лишь на миг… Представляю…       Не успев узреть образ, дрожу. Уставшее от ласк тело сотрясает в удовольствии немыслимой силы. Всё плывёт, теряется, дрожит вместе со мной и не ясно, где тело и руки Сета, а где Ливия.       Приходя в себя, слышу, будто сквозь толщу воды, лай собак, крики, гомон и свист. Понимаю, что к нашей лачуге близятся. Чувствую, как в след за мной, в последний момент, достигает пика Ливий, изливаясь горячей вязкой жидкостью на ягодицы мне, через пелену безмятежности ощущаю, как Сет пробивается сквозь лоно, что сжимает его. Два глубоких толчка, больше знаю о них, чем чувствую, так как в неге покоюсь прижата к груди его. И в последний момент, оттолкнув меня в руки к пришедшему в себя Ливию, опаляет горячо своим семенем мне живот и бедро.       Стук в дверь…       Нагло, не к месту, прерывает всё таинство.       Сет усмехается и лукавством горят глаза. Явно зная, что стоит за этим.