⚜ Такова твоя воля, Эв-ти-да?⚜

⚜⚜⚜

      Бесцеремонный стук.       Каждый новый удар сильнее предыдущего.       Каждый новый стук раздражает сильнее прежнего.       Ярость. Во мне сейчас её много. С избытком. Хватит, чтоб творить жестокости и бесчинства. Кто посмел? Как может прерывать меня?       Ужасно то, что знаю кто и почему там. Отрицаю. Сопротивляюсь догадке. Но знаю. Воля на всё моя, говорил мне Сет. Верю ему. Доказательств нашла за это время достаточно. Так почему даже в его наваждении знание того, кто за дверью — вселяет страх.       Страха же не может быть. Нет места ему, как и стыду, здесь. Или нагло лгу себе и не страх, а волнение правит мной. Может, оттого и злость в душе плещется, не наглым гостем вызванная, но своим распутством.       Рассуждаю, а меж тем руки под покрывалом скрывают Ливия. Жестом прошу лекаря быть тихим. Не нравятся ему действия мои. Но уставший и страстью израненный, потакает. Не противится. В неподвижности замер.       Краем глаза вижу, как Сет ныряет за зеркало. О нём-то я меньше всех беспокоиться стала бы, а сейчас так и вовсе… Прибывший мысли занял собой.       Ходуном дверь ходит. Открывать не пойду. Выбивает пусть. Не звала его. А если и на волю откликнулся, то виной всему магия Сета. И моего желания в этом нет. Красноглазый пусть и встречает.       В этот миг стук последний разносится. Дверь не может сдержать путника. Тороплюсь стереть следы на себе недавней близости. Ни к чему они. Оттираю. Прикрыв наготу смятой простынёю, готова встретить наглеца, нас прервавшего. Пусть хоть сам фараон на пороге окажется. Но не он там, нечего правителю в глуши этой делать.       Поддалась всё же дверь временного пристанища. С оглушительным грохотом бьётся о стену.       На пороге, пригибаясь, чтоб пройти, вырисовывается грозная фигура. Только сейчас подмечаю, что за ней беспроглядная тьма. Сколько же времени здесь потрачено? Хотя глупость теперь сожалеть о времени.       — Эписта-а-ат… — срывается с губ.       Стоит, скрестив руки на груди. В лунном свете и тенью ночи очерченная, фигура его пугающе выглядит. Бледность кожи приобретает оттенок синевы. Напоминает она мне что-то. Точно! В Дуате такое видела. У правителя царства загробного. Усмехаюсь. Зловеще и опасно выглядит. Веет гибелью от него. Моей гибелью. Потому и гневаюсь. На себя больше, но ему своей злобой за визит отплачу.       Решительные шаги. Остановившись, смотрит внимательно. В глаза. Крепкие руки смыкает на горле. Давит. Не так сильно, как мог бы. Оба знаем, что не погубит сейчас. Хоть способен, не сможет.       И глаза его тому подтверждение. Как не старается — скользят ниже.       — Не Амен, больше? — усмехается. Но не весело ему. Вижу это. Слышал, значит, как назвала. Не пойдёт это в пользу мне. Напряжения точно между нами не сгладит.       Тяжело рядом с ним. Крепче дурманит эпистат. Источаемой им ярости больше, чем было злобы у лекаря. Но желанием, что скрыть даже не может, распаляет себя сильно.       Хорошо. Это мне на пользу. Отпускаю простынь. Вижу как и чего жаждет. Чувствую.       — Думаешь сейчас, став моей и встретив в таком виде, спасёшься?       — Винишь? — не узнавая себя, грубо ухожу от ответа.       — Забываешься, Эвтида! Помни с кем говоришь! Или на чёрную магию разум последний выменяла? — подобное мне уже доводилось слышать во вчерашнем дне или сегодняшнем. Кто это время теперь разберёт.       Красная вспышка. Замирает. Пока борется с моей волей и своим желанием, рукой скольжу по широкой груди. Вторю в этом покровителю, игнорируя гнев Амена. Пусть смыкает руки на горле, я же знаю, что не осилит смерть мою воплотить. Не сейчас. Может потом. Но здесь, сам — точно нет. Хоть для того, чтобы перед всеми казнить. Показать — не место слабостям в душе Верховного эпистата Амена. Оттого нет смысла страшиться.       Спускаюсь ниже касаниями. Хватка слабеет. Но руки на шее всё ещё. Высока выдержка Амена. Не со мной, а с собой борется. Проиграет. Точно повержен будет. Одного взгляда на то, как напряжены мышцы пресса, как выступают переплетения вен на огромных руках, достаточно, чтобы понять: для него тяжёлый бой моей лёгкой победой окажется.       С удовольствием прохожусь пальцем по шраму. Так выделяется он на коже, маслом изнеженной. В касаниях своих к прессу мужскому, стремлюсь найти всё новые отметины. Нравятся они мне. Не в нежности, которой преисполнен Ливий и телом и душой, суть Амена. Потому не уродуют шрамы тела эпистата. Предупреждают. Закалили они его. Другим сделали. Сильным. Тем, кто есть, с ними стал. Касаюсь кожи нежной и веду пальцами по выемке от бедра, за линию одеяния стремящуюся. Вижу, как от ласки наглой тянет живот, рельефом богатый, в себя. Поддаётся. Куда ж ему… Рука, двигаясь ниже, огибает две равнозначные выпуклости, безошибочно нахожу нужную.       Миг. Вскакиваю с колен. В полный рост стою, заставляю кровать заскрипеть и прогнуться. Свободная от его хватки.       Целая вечность. Глаза в глаза. Клинок у горла. Эпистатского горла.        — На моём месте окажись ты, Амен, сделал бы иначе? — жму на рукоять. Оцарапать кожу не боюсь. На белом красное смотрится красиво. Любуюсь.       — Честен был бы? — вижу боль его в глазах. Мука в них. Не от царапины, что оставило лезвие. То для него незаметно даже. Тяготит его не это. А насмешка Богов. Что свели нас и чувствам появиться позволили.       Молчу. Не знаю, что должна говорить. Лучше действовать. Мир окрашивает пелена бордового цвета.       Оцарапавший шею, клинок падает, оглушительным звоном прерывая тишину. Не знаю, что говорить, потому нахожу его губы своими. Увлекаю. Запускаю пальцы в цвета пепла светлые волосы. Вдыхаю запах. Прижимаюсь. Горяч, как полуденный зной. Взгляд же холоден. Зол.       Углубляю поцелуй. Не противится, но действовать не спешит.       Отдышавшись, не жду ничего. Тяну ткань. Лишаю эпистата одежды. Преступление ли это в землях Египетских? Плевать! Бога воле своей подчинила, Амена склоню ещё легче.       Стойкий. Вижу как хочет того же, но обида и гордость не пускают. Снова сев на колени перед ним, чувствую тяжесть взгляда стального. Кладу руки на бёдра широкие. Провожу языком там, где вела пальцами до этого.       Всё увереннее, быстрее действую. Сбиваю дыхание эпистату своими ласками. Не прошу тем самым прощения у Амена и вины сознавать своей не желаю. Мучить душу сожалениями не буду. Избороздив пах поцелуями влажными, естество его, пугающих размеров и к разврату готовое, специально оставляю без внимания. Наблюдаю победно, как любое касание щекой или кончиком носа, заставляют орган, налитый страстью, дрожать. Вдыхаю жадно запах его. Свежесть и пряность мирта, переливаясь сладостью граната — дурманит. Чувствую жар внутри и ощущение тягучее. Неужели и тут себя маслом трёт? Думает ли обо мне при этом? Или только к встрече со мной так готовился? От мыслей таких увлажняюсь всё сильнее. Представляю картины сборов постыдных и чем могут они закончиться. Или, может, вконец красноглазый Бог меня испортил…       Не останавливаюсь. Дразню. Вывожу языком иероглифы, что на папирусах не давались. Как туманится взор господина… Видно, такое письмо от писаря любимого больше нравится. Тяжело задышал. Плечо сжимает. Попался.       — Тяжело будет принять меня, Неферут! Но ты старательной будь… — рукой направляет своё возбуждение, второй поймав за волосы, заставляет на встречу следовать.       В глаза смотрю, обхватив губами вершину мужского достоинства. Гостеприимна. Ласкаю языком. А рукой перебираю ту плоть Амена, что в ладонь легла, но вся не поместилась. Перекатываю шарики в ней, играюсь. Погружаю всё глубже член в себя. Как широко не распахиваю губы — трудно. Всё во рту на пределе. Не помещается.       Молчит Амен. Смотрит внимательно. Ну же, господин, хочу слышать тебя! Когда пальцы присоединяются к поцелую глубокому, чувствую как напрягается. Помогаю себе руками. Ствол оглаживаю, в такт головой движу, содержание второй ладони перебираю усердно.       — Губишь обоих, непокорная! — хрипло, обреченно говорит. Отпускает себя, а слова, будто с выдержкой долгой — прощание. Плечо ладонью до боли сжимает. Подаётся вперёд.       Не могу ответить. Увлечена. Чувствую пределы своих сил, но глазами вижу, что покрыть всей эпистатской стойкости не удаётся. Не вобрать в себя всё его желание. Амен с этим не согласен. Каждый новый толчок его бёдер заставляет тело идти напопятную, но попытки эти ему не по нраву. Зубы цепляют нежную плоть. Не доволен господин этим. Тянет за волосы, не даёт отстраниться. Старается чувственность плоти своей уберечь в глубине горла мягкого, от его размера сжимающегося.       — Не жди от меня нежности… — не стонет, рычит, перехватив волосы у затылка.       Насаживая на себя, заставляет задыхаться. Вбивается в горло, упирается в стенки, проверяет на гибкость их. Начинаю кашлять. Сжимаю. Хриплю. Пусть не чувствую боли, но глаза слезами застелены. Трудно дышать, трудно справляться. Слюной истекаю. Руки давно ласки бросили. Только одна им задача осталась — сдержать злую грубую страсть Амена. Не справляются. Выпускаю ногти вперёд. До крови кожу разрываю молочную. Оттолкнуть хочу.       — Не противься! Сама ведь довела до этого, Непокорная! — властно, как приказ говорит. Будто страсть не сжигает его. Закалён словно сталь. И не хочет под чарами плавиться.       Двигаюсь вслед за орудием его вожделения. Не даёт отступить. Следующим толчком заставляет всего принять. Носом упереться в пах его рукой вынуждает. Держит. На звуки неудобства и царапины — не реагирует.       Ягодицами, на постель осевшими под давлением страсти эпистата, чувствую, всё сильнее, новое препятствие на пути движений. Опустив руку рядом, убеждаюсь, что Ливий тому виной.       Не давая себе закончить, Амен отстраняется. Смотрит внимательно, пальцами ловит на щеке выступившую слезу. Растирает, спускаясь ниже, влажные дорожки слюны по подбородку. И огладив шею, смахивает выступившие капли испарины. Подталкивает дальше к центру кровати.       Страшусь навредить лекарю, потому дёргаю с него покрывало. Вижу, как злобой искажается лицо Амена. Не боюсь последствий своего действия. Знаю уже, как управу найти. Не глупая.       Полыхаю глазами, погружая всю комнату снова в алый морок. Будь всё это не здесь, ни сейчас — умерла бы со страха, со стыда сгорела бы. А теперь понимаю слова Сета. На всё воля моя! Потому не буду тратить времени на ревность Амена. Не затем он здесь.       С удовольствием наблюдаю, как, уже не скрывающий своего присутствия, Ливий тянет руки, в ласках искусные. Бережно касание его. Хоть и взгляд янтарным огнём опалить старается. Будто и не он истязал те глубины влажные, что сейчас аккуратно оглаживает.       И пусть жар, что сжигал меня при пробуждении, не так мучителен и всё подконтрольнее, мысль о том, что к концу дурмана то знак, заставляет торопиться. Делаюсь жадной до ласк, поцелуев, сжатий и стонов, не могу не смотреть как по-разному жаждут меня: нежно, сладко — Ливий, грубо, резко — Амен.       Стыдилась бы, но нет времени. Оставляя на коже отметины страсти своей руками, губами, эпистат, опередив лекаря, давит на поясницу, направляя своё естество. Заполнить лоно первым стремится. Завалив на Пеллийского, лишает возможности ублажить и его. Давит, не давая рукам дотянуться до мужественности соперника. Грудью к животу его прижимает накрепко. Нетерпеливо толкается.       — Что же ты, лекарь, не успел подготовить к встрече со мной госпожу милую? — провоцирует, разжигает ревность, утихшую в Ливии.       — Тяжело ей теперь принимать меня… Хоть и старается… — показательно сильно вбивается. Не могу сдержать в себе вскрик. Резкость его мешается с удовольствием во мне. Волосы тянет назад. Заставляет сильнее прогнуться. Но подняться с бронзового напряжённого пресса не даёт. Другой рукой прижимает. Чтобы не смогла дарить Ливию ртом удовольствия. Как до этого с ним делала.       — Посмотри, как выгибается… — говорит, всё сильнее растягивая плоть для него тесную. Боли нет, от его действий остаётся лишь удовольствие. Хорошо тогда не стала его, когда предлагал. Разорвал бы болью на части размером своим пугающим и нравом суровым. А сейчас заставляет стонать в лицо Ливию. Вижу как действует на лекаря происходящее. Для души его горько. Знаю чего эпистат добивается. Хочет, чтоб ушёл. Словами ранит.       Но не быть тому. Хоть и сжал уже Ливий в гневе простыни и на Амена злобный взгляд направил, сам же эпистат подарил возможность сдержать ревность в лекаре, обернув её вожделением. Не смогу околдовать Пеллийского волей своей, но могу разбудить в нём страсть магией женской. При очередном толчке вижу, как в ложбинке меж грудей, всё ещё возбуждением наполненная, плоть Пеллийского показалась. Укрепляю на неё давление грудью, локти ближе к бёдрам его смуглым сдвигаю. Языком оглаживаю верхушку естества. Возвращаю внимание лекаря к себе.       — Или же не ждал, что Непокорная стать не твоей, а нашей захочет? — глумится Амен. Не понимая, что своими толчками помогает мне приятнее Ливию делать. Получается.       Оглаживает щёку, Ливий. И невесело усмехнувшись поднимает глаза на поглощённого ревностью и похотью эпистата.       — Не затем я здесь, чтобы милую госпожу покорять или судить. Свою работу сам делать будешь! — договорив, сразу возвращает взгляд ко мне. Будто бы потерял всякий интерес к Амену.       Новый толчок и стон наслаждения тонет в губах, крепко сжавшихся вокруг члена Ливия. Наблюдаю красоту в лице его тонкую. Милосерден он. Вторит стонами на действия мои. Для меня они такие сладкие. И не идёт наперекор рваным мощным толчкам Амена и его рыкам, скорей дополняет их.       Чего нет в одном, есть в другом с избытком. Оттого нет и мысли противиться, останавливать себя от желаний постыдных. Снова, сделав рывок, захлёбываясь в своём желании, эпистат выскальзывает. Отталкивает дальше на лекаря. Но не так, как до этого делал. Дает телу моему свободы для действий. Недоволен его присутствием, но противиться воле моей не может. Тяжело дыша, наблюдает за тем, как уже писарь любимый принимает в себя нелюбимого им лекаря. Громкий звук проникновения в сочащуюся желанием плоть, вместе с хлопком ягодиц о напряжённые бедра Ливия, разносится по всей комнате. Мой сладостный стон сливается с этими звуками в унисон. Двигаясь навстречу лекарю, вывожу полумесяц бёдрами, сбивая дыхание. Улыбается. Оглаживает низ живота. Любуется. Смотрит, как ласкаю себе грудь, запрокидываю голову в удовольствии. Темп наращивает. Заставляет подскакивать в такт грудь, волосы. Большего желать.       Алая вспышка. В отражении вижу, как похоть и воля моя противостоят ревности чёрной, бурлящей в груди тяжело вздымающейся от картины происходящего. Как не рад эпистат тому, что не сработала его речь на Ливии. Наблюдаю, как широкой ладонью своей тянется к пояснице. Прижимает грудью меня к горячему телу Ливия.       Поворачиваю голову к нему сильнее. Лицо его морщится от попытки проникнуть туда, где нет лекаря. В теле боли не чувствую, но как входит, растягивает под собой, как от резких толчков сам же морщится… Вижу… Чувствую… Наслаждаюсь… Громко-громко кричу, не скрывая в себе удовольствия. Между двух желаний зажатая снова, ощущаю с тем разом разницу, но и сходства для себя подмечаю. Слышу чётко звуки, за порочностью следующие: и дыхание сбитое, и мужские стоны и хрипы, и шлепки, и хлопки, и хлюпанье — всё как музыка. В душе теплом отзывается.       Всё быстрее каждый из них. Не разберу, то ли капли мои на теле выступают от жаркого действия, здесь творящегося, то ли влагу с тел мужских об себя обтираю. То к одному подаюсь под напором страсти другого, то наоборот, от огня Ливия спасение ищу у вбивающегося в меня Амена. Громче стоны мужские становятся, а мои давно криками стали. Дикой кошкой изгибаюсь, полосую отметинами. Получаю в ответ щипки, укусы, крепкие шлепки, от ладоней эпистата исходящие, поцелуи в разброс приходящиеся.       Когда похоть напряжением тело стягивает, не боясь никаких последствий, принимаю дрожа и стараясь ускориться, горячо внутри изливающегося и к себе прижимающего Ливия. Будто не желая уступать сопернику, быстрыми размашистыми толчками достигает вершин удовольствия Амен, наполняет меня, сжимая огромными руками своими.       Сколько длится всё это не знаю. Но хочу ещё! Ещё! Ещё!       Пусть письмо мое было объектом насмешек, веселя эпистата с охотниками. Но сейчас в отражении вижу, как в узоры на коже бледной сплетаются борозды, украшая спину эпистата, покрывая и пряча в себе шрамы старые. В письменах страсти мне явно удалось преуспеть гораздо лучше. Даже ему не поспорить тут. Вижу, как откинув голову, из последних сил, стонет от удовольствия. Как сжимает бёдра, оставляя следы на них. Как быстрее, чем темп Амена, движется Ливий, заставляя от встречи с ним дрожать ягодицы. Это всё за пределами возможного.       Вновь кричу, что-то несвязное. То молю о пощаде, то виной выставляю жадность к действиям. Всем телом дрожу. Наслаждаюсь не волнами жара, а удовольствия. Сквозь которое, в своей страсти, вбиваясь с разных сторон, о своём существовании настойчиво не дают забыть лекарь и эпистат. Не хватает лишь Бога.       Снова вспышка. Прихожу в себя, лёжа уже спиной на груди Амена, отвожу взгляд от, входящего плавно и ласкою рук удовольствие мне наращивающего, Ливия. Нахожу глазами идущего из-за зеркала лёгкой поступью обнажённого Сета. Прекрасен он. По-другому. По-своему.       - Вот чем здесь занята была? Скольких прячешь тут? Отвечай, ненасытная! - крепко вжавшись, рукой своей мощною, давит горло. Злится. Ревнует. И движения делает яростней, всё сильней ощутимее. Будто выбить стремится к другим влечение, для себя одного оставив, обладая мною полностью.       Много магии требовалось, чтоб смерился с присутствием лекаря. Только сил у души и тела хватило бы. Получаю укус в шею требовательный. Хочет ответа. Не жду в нём милости. Вспышка алая не случается. Миг. Другой. Тяжело уже дышится. Но на помощь спешит покровитель мой. В глазах красных огнём полыхая, всё бордовым туманом укутывает. Глубоко вдохнув, сил прилив и свободы чувствую. Пробуждение жара потухшего. Остудить его тело требует: подгоняет, ведёт на встречу, то уже к страстью увлечённому, словно Сета и не было, Амену, то к не сбавляющему темпа Ливию.       Только здесь нахожу понимание, что душа моя жаждет этого. Не потому, что распутна и не из-за колдовства Бога. Нет. За пределами морока и фантазий те же желания во мне. Хоть никогда никому даже под страхом смерти в том не признаюсь. А сейчас понимаю. Не хочу между ними делать выбора.       — Тут ещё? Забыла о тебе, — из упрямства не демонстрирую радости. Не дарю ни намёка на благодарность за помощь ценную, хоть сама призвала его.       — Лжёшь! — улыбаясь, наматывает волосы на руку. Притягивает лицом к члену, к встрече с телом моим готовому.       — Тут, потому что… Такова твоя воля, Эв-ти-да! — говорит, закатывая глаза в удовольствии от ласк, что уже дарю ему.       Слишком много. Слишком быстро. Знаю, что тело устало, измотано. Но всё внутри кричит ещё! Ещё! Ещё!       Больше этому не бывать! Не повторится! Нужно будет потом выбрать одного кого-то!       Но сейчас… В эти мгновения… В обрамлённом рамой зеркале стараюсь навсегда запомнить мелькающие один за одним шедевры искусства похоти: вновь и вновь меняющие позы, утопающие в вожделении, разные, но наполненные страстью, яростно вдалбливающиеся в тело, мои: лекарь, эпистат и Бог; эпистат, лекарь и Бог; Бог, эпистат и лекарь…       Стараюсь из последних сил навсегда отпечатать в душе музыку разврата, создаваемую в этой лачуге разгорячёнными телами. Жадно вдыхаю ароматы каждого, смешавшиеся с запахами свойственными близости и объединившиеся в единый запах этого наваждения, которым не могу никак насытиться. Который раз содрогаюсь, потеряв давно счёт, охваченная наслаждением, наблюдаю за довольной ухмылкой Сета.       Рад! Победил! Был прав! Но это же всего лишь иллюзия… Сам так говорил…

⚜⚜⚜

      Прежде чем открыть глаза, прислушиваюсь к ощущениям.       Жара нет.       Не беру в расчёт лучи палящего солнца, взошедшего уже давно над Египтом.       Тело всё ломит. Голова болит. Но в таком месте для ночлега, после целого дня пути верхом, на этом жалком подобии кровати и не мудрено. Как же хитро был сплетён ночной сон. Тяжело вздыхаю. Отгоняю его яркие картинки от себя.       С трудом приподнявшись на локтях, смотрю туда, где во сне стояло зеркало. Понимаю, что там его не было, нет и не будет.       Холодок пробегает по спине. Всё та же богатая бронзовая рама, но внутри неё битая, с недостающими кусками, зеркальная гладь. С каждым мигом трещина в зеркале увеличивается. Один за одним кусочки падают вниз и, достигнув пола, беззвучно рассыпаются, оставаясь горками красного песка.       Застываю с немым криком ужаса на губах, вовремя перехватив ладонью рот, в одном из ещё находящихся в раме кусочков, увидев своё отражение.       Всё обнажённое тело в укусах, кровоподтёках, синяках, следах мужских рук.       Повернув голову, ещё больше прикладываю сил, чтобы сдержать крик. На постели рядом, совсем близко, лежит Амен. Спит. Весь расцарапан, искусан. Да, теперь эпистату точно придётся ходить, укутавшись в плащ не только на палящем дневном солнце, но даже в общей купальне. С его-то белой кожей.       Обвожу постель глазами и, к своему ужасу, вижу на ней многочисленные пятна. Дурнота подступает к горлу. Их появление на белье не сулит мне ничего хорошего теперь… Винные разводы… Большое количество разных волос… Брезгливо морщусь.       Повернувшись на шорох у окна, вижу сидящего на подоконнике Сета и стоящего за ним, готового отправляться в путь, Ливия. Стремлюсь руками прикрыть наготу, чем явно забавляю Бога, сверкнувшего лукавым рубиновым огоньком в насмешливом взгляде. Судя по тому, как плотно окутан дорожной накидкой лекарь, в отличии от Сета, одетого в свою обычную одежду, господину Пеллийскому есть, что скрывать на своём теле. По тому, как Ливий виновато отводит взгляд, понимаю, что нас ждёт трудный разговор, что страшит не меня одну.       Видя, как растерянность во мне сменяется раздражением, и я набираю в грудь воздуха, чтобы высказать всё что думаю, Сет подносит палец к губам, демонстрируя жест тишины. Неудачная попытка — скрыть довольную улыбку.       — Если не хочешь полагаться на волю эпистата, советую поторопиться, шез-моч-ка! — шепчет, растягивая своё излюбленное обращение ко мне, спрыгивая с подоконника обратно на улицу.       — Исфет! Что же я натворила!