Кто-нибудь знает, где моя Наташа?

POV: Наташа

Когда меня перенесли в соседнее здание морга, глаза заслезились не то от яркого света больничных ламп, не то от острой благодарности всем без исключения: санитарам, врачам-патологоанатомам, каким-то случайным людям в коридорах… Я была готова расцеловать всех и каждого, такое прекрасное было настроение. Сожаление, боль и страх ушли, как страшный сон. Мне больше не придется следить за тем, как разлагается мое бедное старое тело. Мне больше не нужно будет сидеть в тишине около той ямы, выжидая, когда же меня найдут, переживать, смогут ли найти вообще. Теперь все кончилось! Скоро за мной придут мои родные! При мысли о маме, сестре и крестной дочери на сердце становилось неимоверно тепло. Да, в последние дни между нами не ладилось. Я натворила много глупостей, с легкостью могла послать кого-то на три буквы, высказать все, что думаю об их удушливой заботе. И только теперь я осознала, как они были правы, как переживали за меня всем сердцем. От осознания становилось неловко и стыдно, но все еще тепло. Они любили меня, так любили! А я любила их. Как бы ни обижала, сколько бы зла не приносила — но любила. И ближе моих девчонок у меня никого не было. А теперь они придут за мной. Похоронят мое тело, и, как говорит Юля, отпустят меня в Некрополис. Там уж отсижусь сколько придется, и назад, в подлунье, на Землю, наверстывать все, что не успела при жизни. Семья, работа, дети, счастливая жизнь по-человечески… В приподнятых чувствах я, чуть ли не вприпрыжку, бежала за носилками с моим телом по коридору. Мои спасители-санитары кому-то кивали, видимо, здоровались со знакомыми. Когда вошли в комнату для вскрытий, разместили меня на одном из столов, включили яркую лампу, чтобы патологоанатом мог разглядеть каждую мою царапинку. Быстро смылись, зажимая носы от гнилостного запаха разлагающегося трупа. Мне на секунду стало неловко, ведь пахла именно я. А потом… Потом это потеряло значение. Я ведь дух теперь, правда? Духи не пахнут. А это тело — в прошлом. Как и говорила Юля. Не держаться за прошлое, а то можно оторваться от тела и навсегда стать потерянным духом. Через некоторое время в комнату вошел врач, суровый на вид мужчина среднего возраста. Вначале он обошел меня вокруг, записывая что-то в свою папку. Затем, видимо, оценив все внешние повреждения, разрезал ткань сарафана, простенького спортивного лифчика и трусов в полосочку. Увидеть себя нагой, лежащей на холодном столе, было волнительно. Чуть жутко — особенно тогда, когда он принялся рассматривать меня близко-близко. Казалось, что еще пара сантиметров, и он ухватит меня за синюшный вздутый бок зубами, вопьется, как вурдалак, выпьет мою кровь или полакомится мясом. Но страшные фантазии раз за разом не оправдывались. Он всего-то рассматривал раны и ссадины, методично внося все в мое дело. Затем, тяжко вздохнув, ухватил меня под подмышки, крутанул тело на столе так, чтобы я перевернулась лицом вниз. Я охнула — на голове зияла дыра, из которой на свет выглядывало что-то белесо-бурое, склизкое и ужасно противное на вид. Волосы были слипшимися от подвальной воды и крови, спутанными, скомканными в один огромный колтун. Я отвернулась — захотелось блевать, но это была лишь старая реакция тела. Наверняка, залунники не могут блевать. Или могут? Надо спросить об этом у Юли, когда она появится снова. Доктор цокнул языком, закатил глаза, и на секунду мне показалось — он недоволен моей реакцией, проявлением слабости. Осознание, что люди не могут видеть меня, все еще было для меня чем-то… Недосягаемым. Верилось, что каждый смотрит прямо на меня — на мою душу — дает оценку моим словам, действиям, выражениям лица. Но все было проще — люди жили своей жизнью, думали о себе и своих проблемах. А я опять слишком много значимости придавала себе любимой. Чертов эгоизм! Доктор, покопавшись в своих инструментах, вновь закатил глаза: — Хотел ведь побыстрее… Соня! В комнату тут же вошла невысокая девушка в белом костюме. По усталому, равнодушно смотрящему на мое тело лицу поняла — одна из коллег этого мужчины. — Че, Сан Ваныч? — прошелестела она, проглатывая слоги так, будто буквы вдруг резко стали платными. — Криминальная смерть, — констатировал Александр Иванович. — Раздробленные кости в грудной клетке, тазе, ногах и позвоночнике. Так, навскидку. Еще не резал, чтобы проверить. Горизонтальные вдавления на задней поверхности половых губ… А теперь еще и вот это, — он указал на мою пробитую голову. — Отек мозга, вдавления костей черепа в мозг. Среди мягких тканей явно проступают какие-то крошки… Цемент что ли? Или бетон? И область пролома черепа очень специфичная. В общем, криминал, стопроцентный. — И ежу понятно, что с такой дыренью — криминал, — вздохнула Соня, устало натягивая на ладони перчатки. — Пилу по кости нести? Ну, ту, которая самые большие берет. — Неси, — кивнул патологоанатом, вновь возвращаясь к осмотру моего тела. У меня потемнело в глазах. Криминал? Меня что, убили? Он что-то про половые губы говорил. Вдавление, вроде. Получается, не просто убили, но еще и изнасиловали? Интересно я, видимо, провела тот майский вечер. Мысли роились в голове, не давая успокоиться. На ум шли самые разные, жестокие варианты того, как со мной могли расправиться. Вот, мне представляется, что меня бьют бутылкой по голове и сбрасывают в тот подвал, чтобы я разложилась там и было не понятно, что к смерти кто-то приложил руку. А вот фантазия нарисовала, как я, спасаясь от извращенца, выпрыгнула из окна, и попала прямиком в подвал, головой приложилась так, что… Смотреть за тем, как врачи разрезают мою голову, совершенно не хотелось, и я вышла в коридор через не плотно прикрытую дверь. Уселась в коридоре вместе с каким-то мужчиной в полицейской форме. Спустя некоторое время тот самый патологоанатом вышел к нам, осторожно прикрыв дверь, оставляя свою напарницу вместе с моим телом. Мужчина в форме тут же поднялся с места, подошел к нему, одергивая полы куртки. — Здравствуйте, дорогой мой человек! Ну как? Криминал? — Криминал, еще какой, — выдохнул Александр Иванович, разводя руками. — Основная причина гибели гражданки — отек мозга. Сопутствующих травм куча: перелом нескольких позвонков грудного и поясничного отдела, перелом копчика, перелом бедренных костей, вдавление головного мозга внутрь тупым предметом — предполагаю, это был кирпич. В целом, голова расколота, осколки давят на мозг. Мы с коллегой думаем, что это — травма, вызванная тупым предметом с неопределенными намерениями. Спрашиваете, убийство ли? Запросто! Даже наиболее вероятно. — Так и думали, — кивнул мужчина в форме, рефлекторно потянувшись рукой к сигаретам, лежавшим в кармане. Вытащив на свет пачку, он подцепил одну из сигарет зубами, но так и не закурил, рассеянно заложил сигарету за ухо. Мне стало до тошноты завидно, что он не может закурить только сейчас, пока находится в здании морга. А выйдет, и выкурит столько, сколько захочет. Моя же здравая жизнь, начавшаяся вовсе не по моей воле, обещала растянуться куда дольше, чем на время пребывание в этом «последнем доме». — Так что же думаете, Кирилл Васильевич? — спросил врач, следя за манипуляциями полицейского. — Убили женщину? Есть какие-то улики, доказывающие?.. — Есть улики, — подтвердил полицейский. — А вам чего? Любопытно? — Можно и так сказать, — усмехнулся патологоанатом. — Почему-то чувствую жалость к этой Громовой. Так долго бедная лежала, еще и перед смертью столько натерпелась… Полицейский удивленно изогнул бровь. — Что натерпелась? — Прямо перед смертью — половой акт. Не знаю уж, насильственный ли. Тут только вы это сможете определить, но следов семенной жидкости во влагалище нет, а вот разрывы есть. Это ли не показатель? Полицейский задумчиво почесал затылок, соотнося новые сведения с уже имевшимися у него показаниями. — Да и умереть от таких травм — не самая приятная смерть, скажу я вам, Кирилл Васильевич. Куда лучше в своей постели. Самому. А тут, по всей видимости, помогли. Еще и так, что переломалась вся, аж разбирать было страшно. Полицейский угрюмо хмыкнул, не то соглашаясь с чувствами врача, не то посмеиваясь над его непрофессиональной эмоциональностью. — Еще и лежала столько дней… Повезло, что нашли те пацаны, а то совсем бы разложилась в той водице дождевой. На слизистых уже яйцекладки, в носовых полостях и глазах и вовсе опарыши… Кирилл Васильевич раскашлялся, словно подавился воздухом. Сморщился от услышанного. — Ладно, Александр Иванович, расскажу. Только никому, выдаю вам следственную тайну. И то — потому, что знаю вас уже целую вечность. Вы — человек слова, верю, что болтать не будете, — врач сделал жест, будто закрывает рот на замок. — Родственники четыре дня назад обратились за помощью, пропала она. Потом они же передали нам улики, какие смогли найти — телефон, ноутбук личный. А еще сказали, что в последний раз она звонила им вечером, говорила, что пойдет с новым парнем смотреть на картины. — Картины? — от удивления кустистые брови врача поползли наверх, как две мохнатые, мерзкие гусеницы. — Какие могут быть картины в старом здании морга? Ее же, если не ошибаюсь… — Нашли там, да, — кивнул полицейский. — Граффити, походу. Местные детишки там целую «картинную галерею» устроили. Вот, судя по всему, шла с парнем туда смотреть на эту наскальную живопись. И все, ни слуху, ни духу. — Как думаете, — вкрадчиво спросил врач, — это парень ее так? Бытовая ссора? Не нашли еще его? — Нашли, — скрипуче процедил Кирилл Васильевич. — Скользкий тип. Сначала одно говорил, потом другое. Потом вообще какую-то пургу начал нести. В общем, приняли его. Сейчас повезли на полиграф. — Неужели? — удивился Александр Иванович. — Даже детектор лжи подключаете? Так завирается? — Ага, — кивнул полицейский, давя на неприветливом сером лице улыбку. — Спасибо вам, что в таком порядке сообщили причину смерти. Сами знаете, как меня достали все эти печатные отчеты медицинским языком… Нифига ж не поймешь из этих заумных словечек, как человек скончался. Еще и ждать их целую вечность, а так мы… По-свойски, оперативно, пока еще следы горячи, понимаете. Так что говорите? Отек мозга? Травма тупым предметом? — С неопределенной целью. То есть, экспертиза предполагает, что кто-то нанес ей эту травму, и она повлекла за собой смерть, — подтвердил врач. У меня голова пошла кругом. Все тело прострелило, будто током прошибло от макушки до пят. Я тяжело упала на скамью, зажмурилась, схватилась за волосы руками, чувствуя, будто они начинают шевелиться, вылезать из кожи. — Вспоминаешь… — прошептал рядом со мной смешливый голосок, успевший стать до боли знакомым за эти дни. Не размыкая глаз, я могла с уверенностью сказать, что Юля улыбается, сидя около меня. Я и правда начала вспоминать. Теплый майский вечер — такой теплый, что уже и куртка не нужна. Мы шли по дороге с Мишей — так вот, как этого козла звали! Мише было двадцать шесть, мы работали вместе на заводе. Потом сошлись только потому, что у меня никого тогда не было, и у него тоже не было никого. Переспали пару раз, а потом он запал. Написывал в соцсетях, что жить без меня не может и безумно влюблен — глупости какие. Потом пригласил посмотреть на свои картины. Ну, в смысле, граффити. Я согласилась, но думала в тот день не о картинах — внутри горел огонь и все зудело. По дороге мы зашли в магазин, я купила на мамины деньги несколько банок пива. Две вылакала по дороге, еще не доходя до здания. А как дошли, взялась за третью. Он повел меня по каким-то полуразрушенным этажам, помогал пройти по лестницам, которые на одном лишь добром слове зависали над провалами между этажами. Когда дошли до нужной комнаты — он зажег небольшую парафиновую свечку, чтобы было видно хоть что-то. Я осмотрелась. Это была старая комната какого-то кабинета, давно обжитая бомжами, подростками-беспризорниками и голубями. В стене, там, где должно было находиться окно, располагался большой проем. В него было видно верхушки растущих рядом с бывшим моргом деревьев, кусочек темного майского неба, да огни оживленных магистралей, находящихся за километры от нас. Миша хотел показать граффити, но я на него набросилась с поцелуями, полезла руками под ремень штанов, под майку. Стянула с него нижнюю часть одежды поспешно, а он молчал, даже звука не издал. Только по вставшему члену было понятно, что он не против. Я отсосала ему, и потом, когда убедилась в твердости его намерений, спустила свои трусы, облокотилась о стену. Под пальцами зашелестели полуободранные обои, покрытые толстым слоем краски. Он вошел быстро, будто боялся, что нас здесь застанут. Адреналин будоражил, обострял все чувства, заставлял ощущать даже то, чего не было. Я ощутила, будто люблю его — но совсем немного, лишь на том уровне, где готова ответить взаимностью на его безумные признания. — Ляжем? — тихо прошипел он мне в ухо, и тогда я кинула куртку, которую носила в руках, на пол. Кинула, как оказалось, прямо на бывшее костровище, которое здесь оставили то ли подростки, то ли бомжи. В воздух поднялось серое пепельное облако, окутало нас, трахающихся, как звери, в первом попавшемся месте. В глазах стало мутно от пепла, он забился в волосы, в легкие, осел на потной коже, остатках грязной одежды, но это было не важно. Потом мы легли. Он старался не слишком-то долго, через десять минут фырканья и пыхтения вышел, угрюмо скрыл поникший член руками. Я усмехнулась: — Ну-ну, а говорил, что любишь. Тоже мне, мужик. Герой-любовник хренов… Вставая, я стала спешно натягивать на себя белье, поправлять задранный сарафан. Обломанные ногти остро проскребли по бедрам, собирая с кожи слой серой пыли. Пиво, бродившее в пустом желудке, заставило громко, противно икнуть. Полуразрушенная стена передо мной зияла пустотой, в нее залетал свежий ветер, наполненный сладким запахом сирени. Чтобы отвлечься от вони собственного тела, запаха пота этого нелепого Миши, я подошла ближе к краю, втянула сиреневый воздух полной грудью. А потом вдруг почувствовала, как голову охватывает болезненный огонь. Не понимая, не осознавая своего положения, я протянула руку к затылку, коснулась — там было тепло и мокро, склизко. Отдернув пальцы от волос, я поднесла их к глазам. Буро-красные. Кровь? Он ударил снова, целясь острым углом кирпича в то же место. Я закричала от боли, ощущая, что еще немного, и потеряю сознание. — Что ты делаешь?! Блять, что ты делаешь?! Нет… — Закройся, — гаркнул он, затем продолжая тихо, почти шепотом. — Не мужик?.. Посмотрим! Кирпич опустился вновь. Резко крутанувшись на каблуках балеток, я развернулась и попыталась бежать, но он крепко схватил меня за плечи. Я силилась посмотреть в его бессовестные глаза, но их не было видно — за его спиной плясал свет огонька свечи, контровым заревом опуская тень на его лицо. Одно лишь я знала — он точно был зол. Из его ноздрей тяжело, с хрипом, вылетал гонимый туда-сюда воздух. — Посмотрим-посмотрим, — повторял он, как одержимый. — Посмотрим-посмотрим-посмотрим… На секунду мне подумалось, что шанс сбежать еще есть — нужно просто успокоить его, сказать, что я была не права, но сделать этого я не успела. Шагнув к разлому в стене, он с силой пихнул меня, и я вылетела спиной вперед, словно пушинка, которую подхватил ветер. Пару секунд я ощущала свободу. Ощущала, как ветер разносит мои волосы, как треплет платье, как холодит рану на затылке. А потом — хлопок. Опоясывающая, жгучая боль, скрутившая всю грудную клетку огненным обручем. Голова — словно колокол, трещит и звенит. Хруст костей страшный, оглушающе громкий, как хруст корки наста или капустного кочана под ножом домохозяйки. Боль в спине, а за ней — ничего. Легкий холодок. Влага — вода, стоявшая в полуподвале, расплескалась вокруг меня. Под головой что-то твердое. Снова кирпич? Как больно… Как страшно… Больно было несколько минут, да так, что я не могла ни пошевелиться, ни крикнуть, чтобы позвать на помощь. Только хрипеть. В какое-то мгновение мне захотелось умереть, лишь бы эта ужасная боль закончилась. Хотелось всем сердцем. Но как только конечности стали леденеть, это желание ушло. Остался лишь страх. Как же я оставлю маму? А кошку? А сестру и племянницу? Как же я так сумела? Как не разобралась в парне, с которым решила хорошо провести время? Да уж, провела… От стыда, остатков пульсирующей боли и страха я зажмурилась крепко-крепко, так, что под веками залетали белесые мушки. Вода под телом успокоилась, перестала идти кругами. Вот тогда я умерла. Отделилась от тела, разлепила глаза, встала. Ушла на поляну, где повстречала Юлю и сотни потерянных душ, мечущихся в поисках собственных тел. А Миша тем временем, прихватив свои вещи, спешно улепетывал с места преступления. Стучал ногами по разрушенным лестницам, тяжело дышал, рыскал блестящими черными глазами по темноте. Заглянул в полуподвал — увидел, что я не дышу. На мое лицо накатывались остатки волн гадкой коричневой воды. Из носа не шло ни единого пузырька. Глаза испуганно распахнулись, видя собственную смерть. «Если не умрет от потери крови — захлебнется», — наверняка подумал он, срываясь с места, продираясь к оживленной дороге сквозь пышные сиреневые кусты. От всех этих воспоминаний хотелось рыдать. Так глупо умереть — на заброшке, с каким-то глупым малолеткой, отомстившим мне за мой длинный язык. Вся жизнь впереди… И так бездарно прожигалась, так греховно велась. Пусть, умерев, я узнала, что рая и ада нет, мне было до слез стыдно, что последние свои минуты я провела, как собака, сношаясь в каком-то захолустье, в пепле и грязи. Грязь — так можно было охарактеризовать всю мою жизнь в последнее время. Водка, пиво, горы воняющего мусора в доме, беспорядочный секс где придется, смрад немытого тела. Так хотелось, чтобы все это было с кем-то другим, но нет, я была главной героиней этой ужасающей пьесы. И виновата в этом была лишь я сама. Стыдно — не то слово. Позор, который не отмыть. Как и всю ту грязь, которую я создала вокруг себя, будучи живой. — Теперь, главное, не наделать ошибок и в залунье, — улыбнулась мне Юля, вероятно, читавшая мои мысли. — Ты — душа. Ты избавлена от всех страстей этого мира. Это твой путь, необходимый и правильный — увидеть все со стороны, осознать, раскаяться и принять. Только тогда сможешь попасть в Некрополис, чтобы переродиться новой, не повторить прошлых ошибок. Ты на правильном пути, Наташа, только… — «Не тоскуй по былому», — улыбнулась я, все еще не открывая глаза. — Помню. Ты сказала об этом, наверное, раз сто. Пока мне это тяжело дается. Пока не могу не тосковать по былому. Не по старой жизни, конечно — она у меня не задалась. Тоскую по прежней себе, чистой, когда алкоголь еще не стер мою личность, не опустил меня на самое дно. Тоскую по семье. — Ты с ними скоро увидишься, — уверила Юля, аккуратно похлопывая меня по плечу. — Обещаю.