Кто-нибудь знает, где моя Наташа?

POV: Кира

Похоронами занимались мы с мамой. Бабушка все время только плакала, кричала и причитала, что все вокруг убили ее Наташу. Никакие доводы не помогали. Полицейские были виноваты в том, что плохо искали, медики были виноваты, что не смогли ее спасти — ага, спасти труп, как же, — а мы с мамой были, якобы, «недостаточно расстроены», значит, совсем не жалели ни Наташу, ни бабушку. Недостаточно расстроены в ее понимании — не ревели навзрыд, кидаясь на грудь каждому, кто собирается выразить соболезнование. А нам наша холодная сосредоточенность казалась логичной — вначале нужно сделать дело, а затем уже предаваться горю. Потому бабушкины страдания казались совсем не искренними, будто капризы маленького эгоцентричного ребенка. Будто только она имеет право скорбеть и страдать, а мы, ее холопы, должны заниматься похоронами, подносить успокоительные и выслушивать, как она костерит весь род людской за то, что никто не видел ее Наташу, никто не помог, никто не спас. Я понимала бабушку в чем-то, жалела, но почему-то внутри все равно разгоралось раздражение. Маму было искренне жаль, без всяких «но» и лишних чувств. Она, потеряв не менее близкого ей человека, держалась, боролась, скрывала слезы под темными очками, подписывая множественные договоры по погребению тела родной сестры. Мне хотелось быть ей поддержкой, помогать в том, в чем смогу помочь. Но для бабушки мы все еще были недостаточно хороши, недостаточно делали для ее Наташеньки. Похоронный агент понимающе кивал нам, шепотом называя такие моменты ее истерик «предпохоронным психозом». Похороны мы решили проводить там же, на Лунной, в похоронном бюро неподалеку от злополучного морга. Выбрали дату, заказали венки и гроб, расписали меню в кафе «Магдалина», учитывая выпавший на этот день церковный праздник. Съездили на рынок за платьем, памятуя, что чистой одежды у покойницы в доме мы не нашли. Это было крайне странное ощущение — выбирать платье для своей тети, чтобы проводить ее в последний путь. Мне все время приходилось одергивать себя, чтобы не думать о том, какая ткань подойдет ее зеленым глазам или тонкой фигуре, какой интересный фасон она хотела бы примерить. Лишь строгость, темные цвета, закрытые рукава и горло — как попросили врачи, ведь труп успел сильно разложиться, цвет кожи мог напугать тех, кто придет проститься. Вечером перед прощанием дома оказалось спокойно, даже слишком. Мама лежала у себя в комнате с высоким давлением. Бабушка, оставшаяся с нами на ночь, бродила по квартире, занималась мелкой уборкой, почему-то перестав реветь и причитать о Наташе. Я, удобно усевшись на диван по-турецки, обложилась фотоальбомами. Сделала вид, что ищу хорошую Наташину фотографию — то есть, сделанную до того, как она начала пить. Ну, для того, чтобы поставить в рамку, очертив темной ленточкой в углу. На самом же деле я рылась в собственных воспоминаниях, все еще не осознавая, что моя крестная мама действительно мертва по-настоящему. Вот мне несколько дней от роду. Я — в большом розовом кульке, перевязанная широким белоснежным бантом. На руках у отца — его гордость ровно до того момента, как на горизонте появилась новая женщина. Мама стояла рядом с ним, молодым и, вроде бы, счастливым, улыбалась измученно после долгих бессонных ночей в роддоме. А с ними — Наташа, такая юная, что не верилось, что когда-то она была такой. Зеленые глаза прикрывала челка, отрезанная по последней моде того времени. Веселая и задорная, только собирается познакомиться со мной. А на этой фотографии — они с бывшим мужем, Ильей. Их рок-молодость, концертные туры, друзья и тусовки были для меня когда-то примером. Когда-то давно, до того, как их с Ильей брак распался, не выдержав быта, друзья из компании разбежались, а рок-тусовка оказалась не такой уж и приветливой, зачастую принося с собой в жизнь человека пагубные привычки. Алкогольная зависимость у Наташи, наверное, пошла оттуда, из непросыхаемых «Грушинских» и «Рок-над-Волгой». Или, может, влиял наследственный фактор — у нас в роду были алкоголики. А может, и вовсе, не было никаких причин для ее болезни — просто нравилось пить, и все тут. Просто такая вот была она. На следующей фотографии была изображена вся моя семья, большая в прошлом, так поредевшая сейчас. Мама и папа, Наташа с Ильей, бабушка и дед, наши многочисленные двоюродные и троюродные. Даже собака Венера затесалась в компанию, помахивая рыжим пушистым хвостом откуда-то из-за Наташиных колен. Наташа всегда любила животных. Когда видела бездомного пса или кота на улице — помогала по мере возможностей. Однажды спасла алабая от жестокого хозяина, пристроила его к знающему кинологу, которому тот стал другом на старости лет. А однажды приняла роды у дворовой кошки, которая все никак не могла справиться с особо крупным котенком сама. Перечислять можно было бесконечно. С братьями меньшими она всегда была на короткой ноге, не могла отказать им в помощи, не боялась их, даже если те проявляли агрессию, показывая ряды острых зубов. А вот новое фото — мы с ней на Новый год, стоим возле наряженной елки. За окном разрываются яркими цветами на темном небе салюты. От зеленой красавицы, кажется, даже через фото исходит приятный еловый аромат. У нас все хорошо. Наташа еще не пьет или умело скрывает это. Я вижу в ней святой идеал, то, к чему мне стоит стремиться. И я буду наивно следовать за ней, проходя многие жизненные этапы по ее стопам. Влюблюсь в гитариста, отрежу челку по последней моде моего времени, пойду в педагогический институт… Как же много было чистого рвения и любви во мне тогда. Хотелось во всем походить на нее, на мою вторую маму. А теперь… Хочу ли я стать такой, как она: отчаявшейся, озлобленной на мир алкашкой, без работы и самолюбия, с циррозом печени и увеличенным больным сердцем? Пойду ли я по этим «стопам»? Теперь мне стало страшно. Почему-то подумалось, что я, неосознанно повторяя все за ней, смогу точно так же скатиться в болото зависимости. Но я быстро отогнала от себя эти мысли, разграничивая «следовать» и «копировать». Мне искренне хотелось верить, что я взяла лишь хорошее. Наташа ведь, сколько бы боли и грязи не приносила в наш маленький семейный мир, приносила и хорошее. И порой, задумываясь о Наташе, я не могла решить, кого возрождать в воспоминаниях — молодую, амбициозную, веселую девчонку или истощенную, уставшую, отвратительную снаружи и изнутри женщину. Подсознание металось, не находя ответа. Хотелось забыть обо всех ссорах и обидах, обо всех ее запоях, как о страшном сне, но было нельзя. Как минимум для того, чтобы помнить, как все было на самом деле. Как сказал один русский писатель: «Если бы фраза «De mortuis aut bene, aut nihil» была справедлива, то вся история должна бы состоять из панегириков».

***

День похорон с самого начала вышел сумбурным и странным. Проснувшись с утра, мы ощутили себя, словно в симуляции настоящей жизни. Все вокруг казалось искусственным и пластиковым: лучи солнца напоминали выжигающий свет прожектора, безгранично голубое небо за окном — растянутый атлас, а снующие по улицам люди казались массовкой, нацепившей неестественно радостные маски на лица. Я вышла во двор первая, чтобы забежать в ближайший цветочный ларек за красными розами, ведь покойница уважала именно красные. Во дворе меня ждал неприятный сюрприз — стоящая в палисаднике разлапистая сирень лишилась одной из наиболее крепких веток из-за ночного ветра. Мне это показалось метафоричным. Три толстых стволика сирени стояли, скорбно опустив зеленые макушки, усеянные фиолетовыми гроздьями цветов, а их сестра, дочь, тетя лежала на земле, в сухой дорожной пыли, надломленная ураганом. На ней почти не было цветов, она давно грозилась рухнуть на дорогу, но видеть ее, все еще зеленую, отломленную от дерева, было невероятно страшно. Интересно, оценила бы Наташа, если бы я рассказала ей, что сравнила ее с сиреневой веткой? Наверное, она рассмеялась бы, нашла во мне писательский талант и порекомендовала непременно записать эти мысли. А потом — сесть за книгу. Может, вышел бы неплохой рассказ или поэма. Приехав на Лунную, мы удивились теснящейся у здания толпе в черных одеждах. Народу на похороны съехалось прилично. Были люди со всех многочисленных Наташиных работ, были ее любовники, стыдившиеся сознаться в страстной романтической связи с пьющей женщиной. Были родственники, но немного, в основном лишь бабушкины сестры, желавшие погулять на чьей-то свадьбе или поминках — им было не столь важно. Бывший муж Наташи не пришел, зато его заменили многочисленные друзья — те самые, из рок-тусовки. Они сочувственно подходили к нам, с нежностью гладили нас по плечам, говорили что-то небанальное, сочувственное, но, с тем, не заунывное. Искренне поражались, что пришли на Наташины похороны, спрашивали причину смерти, но мы могли лишь пожимать плечами. Следователь Сухов просил не говорить ничего до поры, до времени. Когда в зал прощаний вкатили гроб с Наташиным телом, бабушка затряслась в новом приступе сухой, без слез, истерики. Мама тут же натянула на лицо темные очки — я точно знала, что они скрывали крупные слезы, вырывавшиеся из-под сомкнутых век. Своего лица я не ощущала, не знала, плачу ли, кричу ли, краснею ли от повышения давления. Мне было плохо и дурно, так дурно, что коленки начали предательски дрожать. Мертвая была удивительно хороша собой. Возможно, даже лучше, чем при жизни. Лицо вытянулось, разгладилось, чем-то походя на блин полной луны в ночном небе. Заострившийся нос выглядел более аккуратным и тонким, почти аристократичным. На сухих поджатых губах будто играла загадочная полуулыбка, скрашенная легкой розовой помадой. Мама прошептала мне что-то насчет этого цвета, типа: «Наташа никогда бы таким не накрасилась», но я отмахнулась, продолжая всматриваться в лицо своей тети. У нее почему-то не было ресниц. Глаза, опухшие и водянистые, были закрыты так плотно, что мне на секунду показалось, что их сшили нитками. Мама высказала предположение, что она могла пристать к полу, если лежала вниз лицом, и тогда, вероятно, ее ресницы оторвали при извлечении тела. Сотрудник похоронного бюро, видимо, услышав ее негодующий голос, шепнул мне на ухо, что таким образом они избавились от опарышей, которые успели полакомиться ее веками. Видимо, веки и правда пришлось сшить. На голове у мертвой был белый платочек, больше напоминающий тюль, висящий на окне в квартире бабушки. Из-под платочка выбивались темные с проседью волосы. А еще из-под головы и на белый платочек, и на церковную подушечку вытекала бурая жидкость, которую работники похоронного бюро так заботливо прикрыли драпировкой ткани. От тела, на удивление, не исходило запаха гнили. Возможно, легкий, едва ощущаемый на границе обонятельных рецепторов, но я не придавала ему значения — в последние месяцы жизни от Наташи пахло и похуже. Когда бабушку подвели к гробу, она повисла на руках сопровождающих ее мужчин, крепко уперлась ногами в пол, причитая: — Это не она! Это не может быть она, совсем ведь не похожа… Положили кого-то другого. Точно вам говорю, подложили чей-то труп… Мне было страшно, что эти похороны окончательно сведут ее с ума. Я бы хотела помочь, но не знала как, а потому только и могла, что твердить: — Она-она, смотри, ее ведь нос. Просто ушла вода из тканей. И глаза ее. Просто накрасили так, как мы не привыкли. Смерть никого не красит, ба. Она четыре дня в воде лежала, а ты чего хочешь? Чтобы «как при жизни»? Успокойся, просто… Просто смирись. Бабушка, слыша эти слова, тихо плакала, не переставая нашептывать что-то о том, что «не она» и «подложили». Когда мама выразила новое недовольство о том, как повязали мертвой платок, одна из бабушкиных сестер вызвалась поправить его. Перекрестившись трижды и трижды перекрестив покойницу, она смело шагнула к гробу через скорбную толпу, юрко влезла старушачьими пальцами в крепкий узел, завязанный работниками похоронного бюро. Когда платок приоткрылся, миру явилась буро-синяя шея Наташи, раздутая и плотная, как перекаченная водой тушка бройлера. Из-под головы с новой силой хлынула бордово-коричневая водица, размазываясь по кипенно-белым тканям. Бабушкина сестра охнула, торопливо пряча лужицу под высоко поставленным платком, обматывая его концы вокруг шеи так, чтобы Наташа походила не на бабушку сельского церковного прихода, а на ретро-кинозвезду. Через полчаса прощания пришел неказистый, толстоватый поп, которому один из наших родственников сунул в рукав рясы рыжие пять тысяч рублей. Поп усмехнулся и с каким-то особым рвением взялся раскуривать кадило. В комнате приятно запахло ладаном и дымом, верующие взяли себе по свече, а бабушка завела новую песню о том, что никто не помог ее доченьке, что всем было все равно, и теперь, конечно же, ее нам не выдают, а в гроб положили восковую куклу. — Святый боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас… — раскачивая кадилом, звенел монотонным голоском священнослужитель, а я почему-то скривилась. Хоть и не была верующей, но помнила с детства от прабабушки-деревенской плакальщицы, что эти слова должны быть нараспев, воздавая хвалу этим самым «богу, крепкому и бессмертному». Поп же все наращивал скорость чтения молитвы, будто куда-то спешил. Никакая пятитысячная купюра не помогла в достойном отпевании. И вдруг у одной из сестер бабушки загорелась бумажка, в которой та держала свечу, словно сама покойница зло шутила над нами, собравшимися в прощальном зале. Словно Наташа, придя и увидев этого дурацкого попа, наши кислые лица и себя, совсем иную, лежащую в гробу, решила внести движухи в это унылое мероприятие. Бумажку успешно потушили ногами, а бабку откачали от испуга. Мама, присняв очки, с усмешкой посмотрела на меня, прошептала: «Ничего не могло пойти нормально, правда? Это же Наташа». Я согласна кивнула, еще раз окидывая взглядом гроб. На кладбище, где уже была раскопана могила, не было яблоку места упасть — все было утыкано оградками, столами, стульями, кое-где прорывались сквозь это металлическое поле березы, ели, благоухающие цветущие сирени. Пока открытый гроб несли к могиле, бабушка кричала, что Наташа встает — она ведь видит, что она жива. На самом деле то были колебания мертвого тела, помноженные на неаккуратность кладбищенских рабочих. Кто-то из Наташиных старых друзей предложил бабуле воды с корвалолом, и она, заплаканно икнув, выпила половину подготовленной к похоронам бутылки. Первыми прощаться подходили родные. Бабушка пошла вместе с мамой, чтобы не сойти с ума от горя, когда коснется холодного тела. Следом вышла я, поцеловала Наташу в венчик на лбу, постаралась в малейших деталях запомнить ее закрытые глаза и плотно зажатый рот. Коснулась рукой темного платья, которое так старательно выбирала на рынке именно для этого момента — для последней встречи с моей второй мамой. В голове промелькнула фраза: «Наконец-то мы встретились, как же долго мы тебя искали», и я ощутила острый, не свойственный моменту прилив теплоты и искренней любви. Мне показалось, что Наташа чувствовала бы в этот момент то же самое — любовь и радость, что наконец-то видит нас. Сорвавшаяся из глаз слеза звонко упала на деревянную часть гроба, разбиваясь о лакированную поверхность. Мне захотелось сказать ей что-то на прощание, и я, едва касаясь пальцами сложенных холодных синих рук, прошептала ей на ухо: — Прощай, друг. Прости за все, если вдруг в чем-то делом или словом могла обидеть тебя. Мне будет тебя не хватать, но тебе, наверное, там, в небытие, будет даже лучше, чем здесь, на Земле, со столькими проблемами и болями. Больше не придется напрягаться, бегать, раздумывать, искать. Теперь уже все. Спи спокойно там, под землей, навечно. Казалось, что я провожу у ее мертвого тела вечность, но на деле весь мой прощальный, лишь мне слышимый монолог длился лишь минуту. Потом я отошла, и все новые и новые люди стали подходить к телу, высказывать что-то свое, только им понятное и известное, наверняка столь же важное для самой Наташи, как и мои последние слова. И я представила, что, если бы она была здесь, она стояла бы в паре метров от гроба, выслушивала все это и улыбалась, щуря зеленые глаза, словно в них попадает весеннее майское солнце. Она бы смеялась где-то, удивлялась любви, с которой многие гладили ее мертвые руки. Наверняка, она бы была довольна таким вниманием к своей персоне. А, может, жалела бы, что все эти слова она никогда не слышала при жизни. Ухватив маму и бабушку за руки, я ненавязчиво, нежно погладила их по коже подушечками пальцев. Передала, наверное, то, что сама поняла в ту секунду: «Не нужно ждать похорон, я люблю вас сейчас». И по полным любви взглядам поняла, что они отвечают мне взаимностью, несмотря на событие, объединившее нас в этой любви. Как только толпа желавших попрощаться сошла на нет, мужчины-землекопы накрыли Наташу саваном, а следом крышкой гроба. Крепко закрутили крышку ключами, понесли к голодной развернутой пасти могилы. После трех горстей земли от родных и близких на крышку с гулким звуком посыпались лопатные «горсточки». Тук-тук-тук. Тук. Тук-тук-тук. Глинистая земля разбивалась о лакированный дуб чуть звонче, чем моя глупая слезинка. Я подумала, что Наташе было бы неприятно слышать этот звук, и полностью с ней согласилась. Хуже могло быть только вбивание гвоздей в гроб, но, слава новым технологиям, теперь в моде специальные гробовые ключи. Когда над могилой вырос приличный земляной холмик, мужчина из похоронной бригады воткнул в землю крест и обрезанную под вазу пластиковую бутылку. Провозгласил громко: — Давайте воду! А воду для роз мы взять не догадались. Погрузив руку в портфель, я вытащила маленькую бутылку воды «Волжанка», на дне которой плескались пара глотков. — Нате, хоть это вылейте, чтобы совсем уж не посохли. Вдруг сбоку протянулась рука, крепко сжимающая похожую бутылку, так же наполовину опустошенную. — И мою тогда вылейте в розы. Все равно этим не напьюсь. Со всех сторон послышался визг молний сумок. — И мою! — Держите, молодой человек, не жалко. — Тут немного, но тоже волью свою каплю в общий вклад. — Мою передайте. Видишь, Наташенька, как мы все сплотились вокруг твоего горя? На розы тебе воду всем миром набираем. Где-то в стороне плакала во весь голос бабушка. Мама, стоя за моей спиной, беззвучно сотрясалась в рыданиях. Мое лицо тоже намокло от слез. Как бы ни вела себя Наташа, она была не такой плохой. Она была частью нашей семьи, частью чьей-то компании, частью чьей-то истории. И все эти люди, пришедшие проститься с Громовой Натальей Николаевной, доказывали мне — не одна лишь наша семья будет вспоминать ее с теплом на душе и улыбками.