Mein süßer Engel

Рассвет не спешил разливать свет по нашей деревне. Холодный ветер шептал о чем-то неуловимом, пролетая меж пустых улиц, заглядывая в окна, поднимая с земли лёгкую пыль. Я сидел на пороге дома, закутавшись в старый шерстяной платок, и слушал, как за окном просыпается мир. Но что-то было не так. Сначала я услышал гул. Он медленно нарастал, как прибой перед бурей. Потом скрип колёс, тяжёлые шаги, голоса — грубые, уставшие, строгие. Солдаты. Я поднялся и, откинув платок, побежал в сторону площади. Везде люди – старики, женщины, дети – выходили из домов, в спешке накидывая одежду. Их лица были бледны, в глазах застыл страх, которого никто не решался произнести вслух. На главной площади уже стояли военные грузовики, из которых выходили солдаты. Они выглядели измученными. Лица покрыты дорожной пылью, глаза – пустые, выцветшие. Один из них, высокий мужчина с резкими чертами, шагнул вперёд. — Граждане, слушайте внимательно! — его голос раскатился по площади. — Враг напал на нашу землю. Немцы перешли границу, война началась. По толпе прокатился тяжёлый вздох. Кто-то охнул, кто-то перекрестился. — Нам нужны добровольцы, — продолжил солдат. — Каждый мужчина, кто способен держать оружие, должен явиться. Я почувствовал, как что-то внутри оборвалось. Мужчины стали выстраиваться в два строя. Первый — молодые, от восемнадцати до сорока. Второй — пожилые, кто ещё был в силах воевать. Я поймал взгляд Николая. Он стоял неподалёку, сжав кулаки, его тёмные волосы были взлохмачены ветром, а голубые глаза горели решимостью. — Идёшь? — спросил он тихо. Я кивнул. Мы встали в первый строй. Вокруг – лица, наполненные тревогой. Кто-то выглядел храбро, кто-то – растерянно. — Фамилия? — голос солдата вывел меня из мыслей. — Михайлович. Николай. Солдат кивнул, пробежался взглядом по его фигуре, записал что-то в списке. — Годен. Есть семья? — Да. — Кто останется заботиться о доме? — Брат. — Сколько лет брату? — Двадцать, — Николай указал на меня. Солдат посмотрел на меня, его взгляд задержался. — Твой брат тоже идёт? — Надеюсь что нет, — Николай не колебался. Я стиснул зубы. — Фамилия? — Михайлович. Александр. Солдат прищурился, рассматривая меня. — Лицо бледное, худощавый... — пробормотал он. — Здоровье как? Я почувствовал, как внутри всё сжалось. — Нормально. Но он уже протянул руку к документам. — Видел твою карту, парень. Ты часто болел. Организм слабый. — Но я... — Послушай, — его голос стал мягче. — Война — это не просто честь. Это грязь, голод, кровь. Ты там не выживешь. Тебе лучше остаться. Я почувствовал, как горло сжалось. — Я могу… — Позаботься о матери. Я сжал кулаки, но не нашёл слов. Николай положил руку мне на плечо. — Александр, он прав. Я повернулся к брату, встретился с его взглядом. — Да что ты знаешь? — вырвалось у меня. Николай вздохнул. — Я знаю, что ты не должен там быть. Я отвернулся, чувствуя, как внутри поднимается волна ярости, обиды и бессилия. Солдат сделал пометку в списке. — Всё решено. Я не смог сказать ничего. Только смотрел, как брат уходит дальше, готовый идти в бой. А я оставался здесь. Я шёл домой с тяжестью в груди, которая становилась всё сильнее с каждым шагом. Николай молчал, но я чувствовал, как он то и дело бросает на меня взгляды — сочувственные, но твёрдые. — Всё правильно, Сашка, — наконец, сказал он. Я резко остановился. — Почему ты решил, что знаешь, как правильно? Николай устало провёл рукой по волосам. — Потому что я твой брат. — Это не ответ! — я сжал кулаки. — Почему ты можешь сражаться, а я нет? — Потому что ты другой, Саша. Его слова будто вонзились в меня. Я сжал зубы. — Другой? Я не слабак. — Дело не в этом, — он покачал головой. — Просто я всегда был готов к этому. А ты… ты всегда был не таким. Я отвернулся. — Мне не нужна твоя жалость. — Это не жалость, Саша. Это правда. Я не стал больше спорить. Что толку? Решение уже приняли за меня. Мы шли молча. Деревня казалась теперь чужой, незнакомой. Всё вокруг будто потемнело, опустело. Я видел женщин, провожающих своих мужей, видел, как кто-то молча сидел на крыльце, глядя в никуда. Я был среди них, но я не был таким, как они. Меня не пустили. Мне велели остаться, когда все остальные уходили умирать. Но от этого внутри всё горело. Когда мы вошли в дом, мать уже ждала нас. — Ну? — её голос дрожал. Николай шагнул вперёд, словно пряча меня за собой. — Я ухожу на фронт. Мать выронила ложку. Она ударилась о деревянный пол, звонко прокатившись по доскам. — А Саша?.. Я не выдержал её взгляда. — Ему не разрешили, — тихо сказал Николай. На лице матери мелькнуло облегчение. Но тут же — боль. — Значит, ты останешься… — она посмотрела на меня, а затем закрыла лицо руками. И заплакала. Я шагнул ближе, но не знал, что сказать. — Мам… — Господи… — её плечи содрогнулись. — Как же вы, мои мальчики? Как же я теперь? Я не мог смотреть на это. Я не мог сказать ничего, потому что во мне бушевала ярость. Не на мать. Не на брата. На себя. На этот чертов мир. На несправедливость, которая лишала меня права сражаться. Я остался в доме. Я не спал. Всю ночь смотрел в потолок, слушая, как скрипит старый дом, как снаружи завывает ветер. Где-то вдалеке тоскливо выла собака, а в груди у меня выло что-то своё, тёмное, неподвластное. Утро наступило слишком быстро. Николай уже собирал вещи. Я вошёл в комнату и замер на пороге, глядя, как он бережно складывает в мешок одежду, заворачивает в тряпицу небольшой серебряный крестик. — Поможешь? — он даже не поднял глаз. Я подошёл. Взял в руки тяжёлый ремень, перетянул его, затем аккуратно свернул шинель. Молча. Молча передавал ему вещи, молча смотрел, как он берёт в руки старый армейский котелок отца. — Ты ведь злишься на меня, — вдруг сказал Николай. Я стиснул зубы. — Нет. — Врёшь. Я бросил на него короткий взгляд. — А ты знаешь, что я бы предпочёл злобу? — Что? Николай застегнул мешок, поднял голову. — Чем это молчание. Я отвернулся. В этот момент в дверях появился отец. — Николай, Саша… Мы повернулись к нему одновременно. Я давно не видел отца таким. Его лицо выглядело старше, чем было. Морщины пролегли глубже, взгляд стал тяжёлым, будто уже смотрел туда, куда нам с Николаем не было дороги. — Я ухожу с тобой, — сказал он сыну. Я вдруг почувствовал, как сердце сжалось. — Отец… — Это не обсуждается, Саша, — он слабо улыбнулся. — Мне не место здесь, когда там война. Он прошёл в комнату, и я помогал ему, так же молча, как и брату. Я завязывал тесёмки на его мешке, подносил вещи, заворачивал тёплые рукавицы в лоскут ткани. Но руки дрожали. Я не хотел, чтобы они уходили. Но они уходили. И мне оставалось только завязывать их узлы. Мы сидели за столом, но никто не ел. Кроме детей. Мать приготовила всё, что могла: картошка, кусок хлеба, немного солёной капусты. Но даже запах еды не заглушал тяжёлую тишину. Николай молча взял ложку, но не поднёс её ко рту. Отец смотрел в пустую тарелку. Мать чуть ссутулилась, будто стала меньше за этот день. Дети уплетает всю еду в обе щеки. А я просто сидел, чувствуя, как откуда-то изнутри поднимается пустота. Я должен был сказать что-то важное. Что-то правильное. Но мне нечего было сказать. Только это проклятое молчание. — Мы вернёмся, — вдруг сказал Николай. Я поднял голову. Он смотрел прямо на меня. — Мы будем писать, — добавил он. Мать закрыла глаза, и слеза медленно скатилась по её щеке. Отец наконец взял кусок хлеба, надломил его. — Тогда поедим, — тихо сказал он. И мы ели. Медленно. Глотая пищу, но не чувствуя её вкуса. Я запомню этот ужин навсегда. Потому что где-то внутри уже знал — для кого-то из нас он был последним. — Не делай глупостей, Сашка, — Николай крепко обнял меня, сжал плечо. Я кивнул. Слова не проходили через горло. Он смотрел на меня долго, как будто пытался запомнить каждую черту лица, каждый изгиб, каждую едва заметную морщинку у глаз. — Заботься о матери. О сестре. О себе, слышишь? Я снова кивнул. Отец тоже подошёл. — Будь сильным, сын. Я кивнул и ему. Николай усмехнулся. — Ты разучился говорить? Я стиснул зубы, но слова всё равно не пришли. Они сжимали горло, душили, вырываясь наружу только в виде боли в груди. — Мы будем писать, — сказал отец. — Обязательно, — добавил Николай. Они обещали. И я обещал, что буду ждать. Долгое прощание. Короткие слова. И шаги, растворяющиеся в утренней дымке. Я смотрел, как они уходят. И не мог сдвинуться с места. Пока их силуэты не исчезли за горизонтом. И даже тогда я стоял. Как будто, если не пошевелиться, время замрёт, и всё это окажется только сном. Но это была реальность. Они ушли. А я остался. Я не помню, как прошёл день. Помню только, как сквозь гул в ушах я услышал вой сирены. Немцы снова бомбили. Я спустился в подвал, лег на грубо сколоченную койку. Но сна не было. Где-то наверху слышались взрывы, стены дрожали, с потолка осыпалась пыль. Но мне было всё равно. Я закрыл глаза, но передо мной стояли Николай и отец. Я видел их лица. Слышал их голоса. Но когда я протягивал к ним руку — они исчезали. Я не знал, сколько прошло времени, но когда я снова открыл глаза, бомбёжка закончилась. Я вышел из подвала, и ноги сами понесли меня на улицу. И там, во дворе, я увидел мать. Она стояла на коленях перед старым крестом, руки сложены, губы шепчут молитву. — Господи, сохрани их… Господи, не забирай… Я не дышал. Мать плакала. Но её слёзы не издавали звука. Не было всхлипов, не было молитвы. Это была тишина, тяжелее любых криков. Я сделал шаг вперёд. — Мам… Она не обернулась. Я не знал, слышит ли она меня. Или слышит только себя. Только пустоту, что осталась после их ухода. Я медленно опустился на колени рядом с ней. И только тогда понял, что тоже плачу. Мне казалось, что они ушли только утром. Но на душе было чувство, будто их не было уже целую вечность.