Mein süßer Engel

Время в деревне потекло, как густая патока. Дни сливались в один, утро приходило и уходило, оставляя за собой следы в виде сумеречных вечеров и длинных ночей. Прошла неделя. Потом вторая. Письма от Николая и отца приходили редко. Когда приходило очередное, мать хватала его дрожащими руками и садилась у окна, разворачивая хрупкий листок, написанный торопливым, но узнаваемым почерком. Я стоял рядом, слушал. "Живы. Здоровы. Стоим под городом. Николай рядом, все в порядке. Не беспокойтесь." Только несколько сухих строчек. Но они были целы. Я кивал, повторяя про себя это слово, будто пытаясь убедить себя, что одного его достаточно, чтобы сжать в кулак тревогу, терзающую грудь. Целы. Живы. — Спасибо, Господи… — шептала мать, прижимая письмо к груди. Я смотрел на неё и молчал. В её глазах была надежда. После того как мужчины ушли на фронт, деревня стала другой. Тихой. Слишком тихой. Оставались только женщины, старики и дети. Я начал учить детей грамоте. Раньше этим занимался местный учитель, но он ушёл воевать одним из первых. Я не знал, как правильно объяснять, не знал, как находить нужные слова. Но дети смотрели на меня глазами, в которых было так много ожидания, что отступать я не мог. — Буква «А»… — говорил я, медленно выводя мелом на дощечке. — Повторяйте. — А! — хором тянули они. Я улыбался. Делал вид, что мне не тяжело. Что я не думаю о брате и отце, не считаю дни, не вслушиваюсь в ночную тишину в поисках звуков шагов, которых уже не будет. Но по ночам, когда все засыпали, я смотрел в потолок и шептал в пустоту: — Николай… Отец… Вы вернётесь, правда? Я помогал, чем мог. Носил воду, рубил дрова, чинил заборы, латал крыши. Старики смотрели на меня и кивали: — Молодец, Александр. Женщины благодарили, улыбаясь через усталость. Но я не чувствовал себя молодцом. Я просто пытался заглушить боль. Пытался не думать. Работа помогала. Но только до тех пор, пока я не останавливался. Как только я останавливался — приходила тишина. А в тишине было одиночество. Однажды вечером я задержался у реки. Стоял на берегу, глядя на чёрную гладь воды, слушая, как ветер треплет сухую траву. — Александр… Я вздрогнул. Обернулся. Это была мать. Она стояла чуть поодаль, укутанная в старый платок, сгорбленная, уставшая. — Иди домой, — сказала она. — Скоро… Она сделала шаг вперёд. — Ты думаешь, я не вижу? — О чём ты?.. — Ты улыбаешься. Но твои глаза… — она посмотрела прямо в меня, будто видела насквозь. — Они как у Николая в тот день, когда он уходил. Я сжал кулаки. — Всё в порядке, мама. — Нет, не в порядке, сынок… Я стиснул зубы. Отвернулся. Чтобы она не видела. Но она всё равно видела. — Возвращайся домой, Александр. Я молча кивнул. Когда она ушла, я сжал пальцы так сильно, что ногти впились в ладони. Боль. Физическая. Она была ничем, по сравнению с той, что сидела внутри. Я посмотрел на реку. И прошептал: — Николай… Отец… Возвращайтесь… Но вода лишь поглотила мои слова. Я был один.