Mein süßer Engel

На следующее утро пришло письмо. Я не сразу его увидел. Оно лежало на краю стола, будто мать боялась к нему прикоснуться. Склонившись над ним, она молчала, лишь кончики её пальцев дрожали. Я сел рядом. — От кого? — голос предательски дрогнул. Она посмотрела на меня. Глаза красные, тёмные круги под ними. — От Николая. Я потянулся, но она не отдала. Стиснула письмо так, что побелели костяшки пальцев. — Там… там что-то не так, — прошептала она. Я забрал конверт и развернул хрупкий листок. "Мама, Александр. Я жив, но ранение… не тяжёлое. Врачи говорят, поправлюсь. Папа рядом, он держится. Не волнуйтесь." Мать уронила голову на руки, тяжело дыша. Я перечитал письмо раз, два, три. Ранение. Не тяжёлое, но всё же. Я сжал бумагу, как будто мог выжать из неё ещё хоть одно слово, ещё хоть немного уверенности. — Он поправится, — сказал я. Мать не ответила. В ту ночь я снова не спал. Сидел на крыльце, слушая, как воет ветер. — Николай… — выдохнул я в темноту. Дни потекли, как мутная вода в половодье — медленно, вязко. Мать не выпускала письмо из рук, перечитывала снова и снова, будто стараясь отыскать в строчках что-то неуловимое. Что-то, что могло бы развеять страх. Но страх не уходил. Я продолжал учить детей грамоте, рубить дрова, таскать воду. Делать вид, что всё в порядке. Но ночью, когда деревня засыпала, я снова выходил на крыльцо и смотрел в темноту. И однажды услышал. Шаги. Глухие, неровные. Я замер. Сердце гулко ударило в рёбра. Кто-то медленно приближался по пыльной дороге. Сначала я подумал — почтальон. Но потом понял: нет. Ночь. Почтальон не приходит ночью. Я схватил фонарь, поднялся, напряг зрение. И увидел. Фигуру. Высокую, сутулую. Человек ковылял, прихрамывая. Сердце забилось быстрее. — Николай? Шаги замедлились. Я бросился вперёд. Фонарь дрожал в руках, свет прыгал по дороге, цепляясь за серую шинель. Он поднял голову. Лицо. Бледное, осунувшееся. Глаза. Потухшие, тёмные. Я вцепился в его плечи. — Николай… Он не ответил. Просто стоял, покачиваясь. Я слышал его дыхание. Тяжёлое. Неровное. Тёплое пятно расползалось по его боку, пропитывая шинель. — Господи… Я поймал его, когда он начал падать. Я рухнул на колени, крепко держась за брата. — Николай, держись! — голос дрожал, срывался, ломался. Но он молчал. Только дыхание — хриплое, прерывистое. Тёплая липкость под пальцами. Кровь. Я зажал рану ладонью, словно это могло помочь. — Всё будет хорошо, ты слышишь? Всё будет… — Александр… Его голос — слабый, будто рваный. Я сжал его сильнее. — Ты дома. Ты спасён. Он посмотрел на меня. И улыбнулся. Губы чуть дрогнули, уголки едва заметно поднялись. — Спасибо… — прошептал он. И растворился. Я заморгал. Руки сомкнулись в пустоте. Шинель исчезла. Кровь исчезла. Я стоял посреди дороги, сжав в кулаке воздух. Один. Вокруг — тишина. Лишь ветер тянулся сквозь траву, гулко шелестя в ночи. Я медленно опустил голову.Дыхание застряло в горле. — Нет… Пальцы дрожали. Я шагнул вперёд, огляделся. Никого. Только я. Я и пустая дорога. Я зажмурился. Сон. Это был сон. Но сердце не верило. Я слышал его голос.Я чувствовал его тепло.Я держал его.Он был здесь.Был. Я медленно обернулся к дому.В окне горел слабый свет.Мать не спала.Я сделал шаг, потом ещё.Тяжело.Будто ноги налились свинцом.Сон.Но сердце стучало, как набат. А где-то внутри, в самой глубине, поднимался холод.