Мистер и миссис в узах конфронтации

Let Down (remastered) - Radiohead       Cидя на деревянной койке, спиной к стене. Он поднял голову вверх, смотря на свод узкой и высокой камеры, которая напоминала колоде, выдолбленный в камне. Потолок терялся в темноте, а единственным окном была узкая щель под самым сводом, пропуская полоску блеклого света, которая в течение дня медленно ползла по стене, измеряя бесполезное существование. Камень отсырел, в швах между блоками собиралась влага, и по ночам вода стекала вниз редкими, равнодушными каплями.       Он сгорбился и опустил руки между колен.       Его имя здесь не произносили. Он стал номером. Обезличенной фигурой в серых штанах без знаков различия. Волосы отросли и падали на глаза, неухоженные, лишённые прежней аккуратности. Лицо осунулось, под кожей проступали резкие линии, как у человека, который слишком долго живёт на границе сна и реальности.       Он не спал по-настоящему.       Каждый раз, закрывая глаза, он видел вспышки. Красные нити. Пламя. Ласковые руки. Женский, тёплый голос, с надломом в последнем слоге. Он не мог удержать образы целиком. Они рассыпались, как пепел, стоило попытаться в них всмотреться.       Иногда злость поднималась в нём внезапно. Он вскакивал, начинал ходить по камере от стены до стены, три шага туда, три обратно. Камень приятно холодил ступни. Он бил кулаком по стене, до крови, до онемения.       Он ненавидел тех, кто посадил его сюда. Ненавидел себя – за то, что выжил. За то, что внутри него зияла дыра, которую ничем нельзя было заполнить. Ненавидел мир, который продолжал существовать без него.       Смысл исчез.       Раньше были цели, даже если они были навязаны, даже если были ложными. Долг. Приказ. Честь рода. Потом – что-то другое, более тихое и опасное, что согревало изнутри и одновременно разрушало. Теперь не осталось ничего.       Иногда ему казалось, что если он просидит достаточно долго, если перестанет двигаться, перестанет думать, то растворится в этой сырости и станет частью стены.       Было бы проще.       Иногда, в короткие мгновения между вспышками ярости и пустоты, в нём поднималось отчаяние. Как в детстве, когда он стоял перед закрытой дверью и не понимал, почему никто не приходит.       Он не видел будущего. Не ждал освобождения. Не строил планов.       Он просто существовал без неё.       И это было самым тяжёлым.       Иногда ему удавалось задремать, когда тело сдавалось раньше разума. Он сползал на узкую койку и проваливался в темноту. И каждый раз темнота оборачивалась огромным холодным залом, с гулкими сводами и дрожащим светом. Он снова стоял там. Снова чувствовал, как воздух густеет, как магия давит на плечи. Снова видел мать.       Взмах палочки.       Во сне он всегда пытался крикнуть. Попытаться двинуться. Перехватить заклинание. Но тело не слушалось. Всё происходило медленно, неестественно растянуто, как в извращённой версии реальности.       Лезвие магии рассекло воздух.       Голова матери отделилась от тела с лёгким, сухим звуком. Нарцисса Малфой упала, как падает кукла с перерезанными нитями. Белые волосы разметались по мрамору, пропитались алым.       Её глаза ещё были открыты.       И смотрели на него.       Он проснулся с хрипом, будто кто-то вырвал его из-под воды. Тело резко подалось вперёд, ладони впились в грубое дерево. Грудь горела, дыхание было рваным. Камера возвращалась медленно. Сырой камень, тёмный потолок, тусклый свет за окном.       Но запах крови не исчезал сразу.       Он провёл руками по лицу и обнаружил, что пальцы мокрые. Не от крови, а от пота. Но в горле всё равно стоял металлический привкус.       Он вспомнил, как она смотрела на него, без упрёка, без ужаса. С любовью.       Он сжал зубы так сильно, что челюсть заныла. Согнулся, упёрся локтями в колени, опустил голову. Плечи дрожали от сдерживаемого крика. В памяти снова вспыхнул момент её –губы, едва заметно дрогнувшие перед ударом, словно она хотела сказать что-то ещё. Возможно, его имя.       Он ударил кулаком по стене. Раз. Второй. Кожа лопнула, по костяшкам побежала кровь. Он почти не почувствовал боли.       — Мама… — выдохнул он в темноту, и голос сорвался.       И память не давала ему ни сна, ни покоя. Он знал, что заслуживает наказания. За предательство. За слабость. За всё. Но не за неё.       Он медленно сполз на пол, прислонившись лбом к холодному камню. Внутри всё сжималось от пустоты, которая осталась после их смерти. Будто фундамент выдернули из-под дома, и тот продолжал стоять лишь по инерции.       Слёзы текли беззвучно. Он не вытирал их.       Впервые за долгие годы он позволил себе быть не генералом. Не наследником рода. Не чьим-то оружием.       Просто сыном и мужем, который не смог.       

***

      Дни здесь не имели формы. Свет в узком окне был одинаково серым. Иногда становилось темнее, иногда светлее, но это ничего не меняло. Часы не тикали. Шаги в коридоре звучали одинаково. Он перестал считать.       К нему никого не пускали. Ни адвокатов, ни следователей, ни любопытных журналистов. Только узкий круг охранников, трое или четверо, лица которых он уже различал по походке.       Они знали, кто он. И знали, что он ничего им не сделает. В этом было особое удовольствие – приходить к нему без страха. Открывать дверь камеры с нарочитой медлительностью. Бросать еду на пол, словно собаке. Иногда – задевать плечом, толкать, будто случайно, но намеренно.       Один из них любил бить. Не сильно. Не так, чтобы оставить заметные следы для отчёта. Удар в живот, когда вставал за миской. Удар по рёбрам, когда он не успевал достаточно быстро отойти к стене. Пинок по ноге, чтобы он упал.       Он не сопротивлялся, потому что не видел смысла.       Сбежать?       Куда?       Восстать?       Ради чего?       Он ждал суда, которого всё не было. Ждал приговора, который должен был положить конец этому вязкому, бессмысленному существованию. Быстрая смерть дементоров казалась милостью. Но, возможно, они решили иначе. Возможно, решили, что медленно сгнить здесь, в камне и сырости, будет справедливее.       Иногда он думал, что дементоры к нему просто не подлетят. Что им нечего забирать. Душа, если она у него была, сгорела там, в тот день, вместе с алыми нитями.       Он продолжал тренироваться.        Это было единственное, что напоминало ему о теле, о границах, о реальности. Он падал на пол и начинал отжиматься. Медленно. Ровно. До тех пор, пока руки не начинали дрожать.       Десять. Двадцать. Тридцать.       На сороковом дыхание уже рвалось, на пятидесятом – мышцы горели так, будто в них вбили раскалённые гвозди. Пот стекал по спине, по вискам, капал на камень, но он не останавливался. Ему нужно было чувствовать физическую, простую, понятную ему боль. Боль, которую можно измерить количеством повторений.       На каком-то счёте руки подломились. Тело рухнуло на холодный каменный пол. Воздух выбило из лёгких, и он остался лежать, щекой прижатый к сырой поверхности. Он смотрел в стену напротив. Он знал каждый изгиб этой стены. Знал, где она трескается, где покрывается плесенью.       — Ты бы сказала, что я идиот, — хрипло произнёс он в пустоту.       Он закрыл глаза.       — Сказала бы, что сила – не в том, чтобы терпеть, а в том, чтобы жить дальше.       Он горько усмехнулся.        — Видишь, я всё помню. Твои лекции. Твои упрёки. Твой взгляд, когда я делал что-то особенно глупое.       Тишина не ответила.       — Я не знаю, правильно ли мы сделали, — продолжил он, глядя в стену. — Иногда думаю, что должен был позволить ему стереть меня. Стать тем, кем он хотел. Тогда ты… возможно, жила бы. Ненавидела меня. Но жила.       Горло сжалось, слова стали рваными.       — Прости меня.       Он провёл окровавленной ладонью по полу, будто пытался нащупать её руку.       — Я просто устал. Устал быть.        Он тяжело выдохнул.       — Если там что-то есть… если ты где-то есть… не жди меня. Я не уверен, что заслуживаю идти туда, где ты.       С потолка сорвалась капля воды и упала на камень рядом с его лицом.       Он открыл глаза и уставился в стену.       — Но если вдруг… — голос сорвался на шёпот, — если вдруг ты всё ещё слышишь… знай, я бы снова выбрал тебя.       Он замолчал и не мог понять, как так вышло, что выжил именно он.       Ответ прост и потому невыносим: это было наказание. Если Бог существовал. А в каменной тишине камеры он всё чаще верил, что кто-то или что-то наблюдает. Его не казнили быстро, не отдали дементорам, не позволили умереть вместе с ней. Его оставили жить.       Он всю жизнь бежал от себя. Прятался за фамилией, за долгом, за приказами. За формой генерала, за холодной усмешкой, за ролью идеального солдата. Он убеждал себя, что действует правильно, что служит высшей цели, что мир делится на своих и чужих.       Теперь от всех ролей остался только он сам.       В камере не было зеркал, но ему и не нужны были стеклянные поверхности. Он видел себя достаточно ясно в бессонных ночах, в воспоминаниях, в том, как дрожат его руки после кошмаров.       У него было время, чтобы разобрать каждое своё решение. Каждое отданное распоряжение. Каждый город, взятый штурмом. Каждое имя в списках погибших. Тысячи лиц, которые он никогда не запоминал, но чьи жизни были перечёркнуты его взмахом палочки или подписью.       Если Бог хотел урока, то он его получил.       Остаться наедине с собственной душой без армии, без оправданий, без врагов, на которых можно свалить вину. Он должен был раскаяться. Так было бы правильно. Так было бы логично. Признать, что он чудовище. Что он заслуживает этой клетки. Что всё – справедливо. Но он не чувствовал вины за войну. Не чувствовал раскаяния за приказы, отданные в бою. Он был марионеткой. Он делал то, чему его учили с детства. Мир был устроен так, что выживал сильнейший, и он просто играл по правилам, которые задолго до него написали другие.       Он не считал себя виноватым перед тысячами. Его вина была другой. Она имела четыре имени. На стене, рядом с трещиной, где камень был чуть мягче от сырости, он выцарапал буквы. Сначала ногтем. Потом осколком металлической миски, который сумел отколоть от края.       Б. З.       Н. М.       Г. М.       А. М.       Он выцарапал их инициалы, чтобы каждый раз, просыпаясь, видеть перед собой не серый камень, а четыре напоминания. Его вина не перед миром, а перед ними.       И, возможно, именно поэтому он всё ещё дышал.       Не для искупления перед Богом.       А для того, чтобы однажды научиться смотреть этим именам в глаза и не отводить взгляд.       

***

      Он не помнил, как всё закончилось. Последним чётким воспоминанием были алые нити, её пальцы в его ладони и ощущение, что из груди вырвали сердце вместе с воздухом. Дальше – пустота. Ни лиц. Ни голосов. Ни того, кто первым подошёл к их телам. Ни того, как его разжали, отделили от неё. Ни того, кто решил, что он всё ещё жив.       Память возвращалась только с момента, когда в лицо ударил ледяной поток воды. Он захлебнулся и резко вдохнул. Лёгкие обожгло. Мир возник над ним ослепительным прямоугольником света. Дверь камеры была распахнута, и коридорный свет падал внутрь, режущий, беспощадный, белый. Он лежал на полу, щекой к камню, руки скованы за спиной.       Над ним стояли двое.       Массивный охранник, с тяжёлым дыханием, и человек в форме Аврората с серебряными знаками отличия на воротнике. Старший аврор. Высокое звание. С каменным лицом.       — Очнулся, — произнёс тот холодно. — Жаль.       Ведро с остатками воды с грохотом отлетело к стене.       — Тебе следовало сдохнуть там же, где и она, — добавил охранник с усталым презрением.       Драко попытался подняться, но нога в тяжёлом ботинке врезалась ему в челюсть. Удар был резким, точным. В голове вспыхнуло белым, зубы клацнули, вкус крови мгновенно наполнил рот.       Он упал обратно.       Свет из коридора ослеплял, делал их силуэты почти чёрными, лишёнными лиц. Он моргал, пытаясь сфокусироваться, и только одно фраза вырвалось наружу.       — Где… моя жена? Где Гермиона?       Тишина повисла на секунду. Старший аврор наклонился ближе.       — Ты серьёзно? — в голосе скользнуло удивление. — Ты убил её.       Слова не сразу обрели смысл. Он смотрел на них, не понимая.       — Нет, — выдохнул он. — Это не я.       Он помнил, что они сделали это вместе. Это был их выбор.       — Ты стоял рядом, — продолжил аврор. — Ты направил палочку. Заклинание зафиксировано. Ты убил её, Малфой.       Что-то внутри него оборвалось и он рванулся вперёд. Если он доберётся до двери, если вырвется в коридор, если найдёт хоть кого-то, кто скажет правду…       — Круцио.       Заклинание ударило мгновенно.       Боль легко прошла по телу, взрываясь в каждой клетке. Сухожилия скрутило, мышцы свело, будто их рвали изнутри. Он рухнул на пол, спина выгнулась дугой, рот раскрылся в беззвучном крике, который через секунду превратился в хриплый, надломленный вопль. Теперь это был не короткий разряд тока, что щекотал мышцы. Теперь он ощущал Круцио в полную силу. Тело не подчинялось. Конвульсии шли волнами, пальцы скребли по камню, ногти ломались, оставляя кровавые следы. Боль заполнила всё пространство сознания, не оставив места для мысли, для памяти, для имени.       Он слышал чей-то смех. Или ему казалось, что слышал. Слышал унизительный собственный крик.       Потом звук начал отдаляться. Свет сжался в точку, и он потерял сознание.       Когда он пришёл в себя, камера была пуста. Дверь закрыта. Тусклый, серый свет. Тело болело, будто его разобрали и собрали заново неправильно.       Он лежал долго, прежде чем смог перевернуться на бок.       Миска с едой стояла у стены. Он уставился на неё и сосредоточился. Попробовал сдвинуть её беспалочковой магией.        Ничего.       Он напрягся сильнее и попытался снова. Представил импульс, толчок, привычное напряжение под кожей.       Пустота. Ни отклика. Ни искры.       Он опустил взгляд на руки. По коже тянулись бледные, сероватые линии, тонкие, как молнии, но застывшие. Они шли от запястий вверх по предплечьям. Следы, как будто магию выжгли, вырвали, оставив только серые прожилки. Он больше не чувствовал её в себе. Не было привычного внутреннего гудения, не ощущал того тихого напряжения, которое сопровождало его с детства. Магия ушла.       Тогда впервые он понял, что это и есть настоящий приговор.        Не смерть.       Пустота.       

***

      Что-то глубоко внутри сжалось, скрутилось, будто невидимая рука обхватила позвоночник изнутри и резко потянула вниз. Она выгнулась, пальцы сами вцепились в простыни, дыхание сорвалось в короткий, звериный звук. Воздух вдруг стал густым, и ей показалось, что рёбра сейчас треснут от этого внутреннего давления.       — Нет… нет… — прошептала она сквозь зубы, но вторая волна уже накатывала.       Эльфы суетились вокруг. Маленькие ладони касались её живота, лба, плеч. Кто-то подкладывал под спину подушки, кто-то менял пропитанные кровью ткани.       — Хватит шептать! — яростно рявкнула Гермиона, когда очередная судорога разорвала её пополам. — Делайте что-нибудь!       Её голос сорвался в хриплый вой. Она схватилась за резной край кровати, и дерево заскрипело под её пальцами. Она не вынесет этого, её тело не создано для такой боли, оно разорвётся, сдастся, предаст её.       Простыни под ней давно стали тёмными. Кровь впитывалась в ткань, стекала на пол с металлическим запахом. Всё вокруг было липким и горячим.       Свет из высоких окон резал глаза. Солнечные лучи, слишком яркие, отражались от позолоты мебели, от стеклянных флаконов на столике.       — Закройте шторы! — закричала она, зажмуриваясь. — Немедленно!       Ткань с шелестом упала, погружая комнату в приглушённый полумрак. Но легче не стало. Новая схватка пришла внезапно и так сильно, что Гермиона задохнулась. Её живот свело, словно внутри кто-то пытался вырваться наружу когтями.       — Она разорвёт меня, — прохрипела Гермиона, выгибаясь. — Она разорвёт меня изнутри…       В ту же секунду по комнате пробежала дрожь. Сначала задрожали стеклянные флаконы. Затем столик с зельями сдвинулся на несколько дюймов. Воздух зазвенел, как натянутая струна. Один из канделябров взмыл в воздух и с грохотом ударился о стену. Стекло лопнуло. По комнате разлетелись осколки.       Магия ребёнка выходила из-под контроля.       — Госпожа, тише, тише, — дрожащим голосом прошептала Миппи с огромными, полными ужаса глазами. Она прижала к животу Гермионы маленькие ладони, и от них пошло мягкое, тёплое сияние. — Малышка не хочет зла. Она сильная. Она просто боится вместе с вами.       — Не смей говорить, что она боится! — взвыла Гермиона, но её голос уже дрожал от истощения.       Пот стекал по вискам, смешиваясь со слезами. Волосы прилипли к лицу. Каждая мышца горела.       — Мне нужен Драко… — простонала она, почти не слыша собственного голоса. — Мне нужен он…       Тело начало сдавать. Мир поплыл, звуки отдалились, словно кто-то накрыл её голову плотной тканью. Боль стала глухой, далёкой.       — Нет! — резко вскрикнула Тинки.       Маленькая ладонь с неожиданной силой ударила её по щеке.       Гермиона ахнула, глаза распахнулись.       — Останьтесь с нами! — умоляла Тинки, вцепившись в край кровати. — Госпожа должна дышать! Ради малышки!       Гермиона тяжело вдохнула. Воздух царапал горло. По её лицу текли слёзы и пот, смешиваясь. Губы дрожали.       — Мне нужен Драко… — повторила она, уже почти шёпотом, будто это имя само по себе могло удержать её здесь.       Она вновь закричала, срывая голос до хрипа. Крик наполнил комнату, ударился о стены, разлетелся эхом. Вместе с ним в комнате начала сгущаться тьма. Она поднималась от чрева, стелилась по ковру, поднималась к потолку. Воздух стал холоднее, стало труднее дышать, будто грудь обмотали железной цепью.       Предметы вновь задрожали. Зеркало треснуло тонкой паутиной. Тени по углам зашевелились, вытягиваясь.       Миппи всхлипнула, а Тинки зажмурилась, продолжая шептать заклинания.       — Я больше не могу… — выдох сорвался на хрип, и голос её утонул в очередной схватке. — Она убьёт меня… она меня убьёт…       Боль больше не приходила волнами, а стала сплошным огнём, натянутым от позвоночника до самого низа живота. Внутри неё распахнулась трещина, и через неё прорывается что-то слишком большое, слишком сильное для человеческого тела.       Миппи, стоявшая между её колен, вдруг ахнула, и в её огромных глазах сверкнуло нечто похожее на благоговейный ужас.       — Госпожа… показалась головка… малышка уже здесь… она идёт…       Слова эхом прокатились по комнате, но Гермиона услышала их как сквозь воду. Её пальцы судорожно вцепились в изголовье кровати, древесина под ногтями трещала, готовая была рассыпаться.       В этот момент дверь распахнулась. На пороге возник Флик с испуганным выражением на вытянутом лице.       — Нужна помощь? Флик чувствует…       — Вон! — взвизгнула Тинки, не оборачиваясь. — Флик не смеет мешать рождению!        Флик побледнел, прижал уши к голове и исчез с тихим хлопком.       Следующая схватка ударила с такой силой, что Гермиона закричала от ужаса. Её кожа вспыхнула изнутри, как если бы под ней разлили раскалённое золото. Простыни под ней вспыхнули, сначала тонкой красной линией, потом настоящим огнём.       — Госпожа горит! — вскрикнула Миппи.       Тинки вскинула руки, и из её ладоней вырвалась мягкая голубоватая волна, мгновенно затушив пламя. Дым поднялся к потолку, смешиваясь с тьмой, которая всё ещё клубилась по углам.       — Дышите, госпожа! — резко приказала Тинки. — Глубоко! Сейчас толчок, и тужьтесь!       Гермиона зажмурилась. Воздух входил в лёгкие рваными порциями. Она чувствовала, как что-то огромное продвигается внутри неё, растягивая, разрывая, будто тело вот-вот не выдержит.       — Я не выдержу… — простонала она.       — Вы выдержите, — твёрдо сказала Миппи, и её голос дрожал, но не ломался. — Головка полностью вышла. Госпожа, ещё немного. Плечики сейчас… сейчас…       Комната содрогнулась. Канделябры задрожали, стены покрылись сетью тончайших трещин. Тьма у потолка закрутилась воронкой. Воздух становился электрическим, что каждый вдох покалывал грудь.       Гермиона закричала снова. Она тужилась, стиснув зубы. Боль отдавала в висках, всё тело работало на пределе, мышцы напряглись до дрожи, пот струился по шее, по груди, смешиваясь с кровью.       — Сейчас! — выкрикнула Тинки. — Ещё раз, госпожа! С силой!       Миппи проговаривала каждое движение, и это невероятно раздражало.       — Плечики вышли… ещё чуть-чуть… госпожа молодец… ещё…       Её разрывало, огонь внутри становился ослепительно белым. Она собрала последние силы ради той, что уже была между мирами. И в ту же секунду комнату прорезал новый звук. Тьма дрогнула, магия взвыла, стены застонали, а воздух вспыхнул серебряными искрами.       Перед глазами поплыли тёмные мушки. Мир начал сужаться, стягивая в узкую, чёрную воронку. Шум в ушах стал далёким, тело больше не принадлежало ей, оно было просто источником бесконечной, ревущей боли. Гермиона почувствовала, как силы окончательно уходят, как пальцы соскальзывают с изголовья кровати, как сознание тонет в вязкой темноте.       Вот и всё.       И в этот самый миг воздух прорезал высокий крик, но не её, а детский. Звук разорвал гул в ушах, от чего Гермиона распахнула глаза и жадно вдохнула, словно вынырнула из глубины. Внезапно боль будто отступила, оставив после себя только дрожь и слабость.       Она выдохнула и слёзы облегчения потекли сами. На губах появилась слабая улыбка.       — Госпожа… — прошептала Миппи радостным голосом.       Маленькое, тёплое тело осторожно опустили ей на грудь.       Девочка была вся в копоти, с разводами тьмы на крошечной коже. Влажные белоснежные волосы прилипли к голове, но уже сейчас видно было, что они будут светлыми, как лунный свет. Тонкие, изящные черты лица. Узкий нос. Чёткая линия подбородка.       Как у него.       Глаза, ещё не полностью открывшиеся, казались карими и тёплыми.       Гермиона провела дрожащими пальцами по её щеке, по мягкому лбу, по крохотной ручке, и замерла. На ребре левой ладони, чуть ниже мизинца, виднелся тонкий, светлый шрам, в точности такой же, как у неё.       — Андромеда… — прошептала она, наклоняясь и прижимаясь губами к тёплому лбу дочери. — Андромеда Малфой…       Имя легло на воздух мягко и торжественно.       Она целовала её снова и снова, повторяя имя, будто боялась, что мир отнимет его, если произнести недостаточно раз.       — Наша девочка…        Слёзы катились по её щекам, падали на крошечное личико, и она смеялась сквозь плач, задыхаясь от счастья.       Она была так похожа на Драко. Та же линия губ. Те же скулы. Даже сейчас, в первые секунды жизни, в ней угадывалось что-то его. Гордое и упрямое. От этого в груди стало сладко и больно одновременно.       — Ты так похожа на своего папу… — прошептала Гермиона, гладя девочку по голове.        Миппи и Тинки обменялись взглядами.       — Да, госпожа, — тихо сказала Миппи, и в её голосе звучало сочувствие. — Маленькая госпожа – точь-в-точь господин.       Тинки кивнула, опустив глаза.       Гермиона осторожно прижала Андромеду к себе крепче.       В этом маленьком теле билось сердце.        Она выжила.       И её дочь тоже.       

***

      Вся его прошлая жизнь теперь казалась почти наивной репетицией боли. Когда-то он был уверен, что худшее выпало на его шестнадцать – восемнадцать лет. Метка, страх, давление, ночи без сна, когда каждое задание могло стать последним. Тогда ему казалось, что его ломают, тщательно и методично, до хруста костей и треска убеждений.       Но это… это было даже не сравнимо.       Тогда у него оставалась цель, роль, иллюзия выбора. Тогда он всё ещё был кому-то нужен.       Сейчас он был просто жалким телом в камере.       Он медленно прокрутил обручальное кольцо на пальце. Единственную вещь, которую у него не отняли. Металл холодил кожу, напоминая, что это было по-настоящему. Она была по-настоящему.       Они никогда не рассчитывали на хороший конец. Он – тем более. Он слишком хорошо знал, чем заканчиваются истории людей, подобных ему. Но Гермиона… она заслуживала иного. Светлого. Спокойного. Заслуживала дома без крови на пороге, без заклинаний в стенах, без страха за каждый вдох.       И их дочь. Совсем невинная душа.       Он с горечью усмехнулся.       Невинная – и уже испорченная моими генами.       Сколько раз он представлял её. С книгой в руках, сидящей на подоконнике, с тем заинтересованным блеском в глазах, который был у Гермионы, когда она спорила до последнего, не позволяя никому заткнуть себя фамилиями и титулами. Он видел в ней её разум – ясный, цепкий, бесстрашный. Видел, как она не склоняет голову ни перед кем, как защищает слабых, как не прощает несправедливость.       Он любил в Гермионе именно это. Её способность быть сильной без жестокости.       А от себя… от себя он надеялся оставить ей только то, что было сносным.       Холодную выдержку. Умение держать лицо, когда мир рушится. Стратегический ум, который мог просчитывать ходы наперёд. Гордость, но не пустую, а ту, что не позволяет ползать на коленях.       Он представлял девочку с её тёмными глазами и его светлыми волосами. Или наоборот. Представлял, как она морщит нос, когда злится, как Гермиона. Как поджимает губы, когда скрывает боль, как он сам. Представлял, как она смеётся.       И каждый раз эти образы врезались в грудь так остро, что становилось трудно дышать.       Он видел её бегущей по саду. Видел, как она тянет к нему руки. Слышал в воображении, как она зовёт его отцом.       И понимал, что этого никогда не будет.       От этих картин внутри что-то рвалось.        Он резко опустился на колени. Камень больно ударил по суставам, но он даже не поморщился. Ладони легли на пол по обе стороны от головы, пальцы растопырились, будто он пытался удержаться, чтобы не упасть окончательно. Лоб коснулся холодной поверхности стены. Плечи задрожали. Он сжал зубы так сильно, что челюсть свело судорогой. Отчаянный крик поднимался из груди, но он не позволил ему вырваться.       Он больше не имел права кричать       Губы едва шевельнулись.       — Простите меня…       Шёпот растворился в сыром воздухе камеры.       — Простите…       Дни одинаковы до неразличимости. Он просыпался не потому что выспался, а потому что холод пробирался под кожу и выталкивал из неглубокого, рваного сна. Камера встречала его всё той же сыростью: мокрые швы между камнями, тусклый свет, пробивающийся через узкое зарешеченное окно под самым потолком, и неизменный затхлый запах.       Он поднимался медленно. Тело ныло после ночи на жёсткой койке. Иногда он отжимался ради ощущения, что мышцы всё ещё принадлежат ему. Движения были механическими: вниз, вверх, вниз, вверх. Руки дрожали, дыхание срывалось, но он продолжал, пока не начинал чувствовать, как внутри хоть что-то горит.       Потом падал на спину, глядя в потолок.       Иногда считал трещины. Иногда – шаги охраны в коридоре. Иногда – удары собственного сердца.       Еду ему приносили молча. Миску ставили у двери, не заходя внутрь, словно он был зверем. Он ел без аппетита, не чувствуя вкуса. Вода была ледяной, с привкусом ржавчины.       Часы здесь не существовали. Ему казалось, что один и тот же день растянулся навсегда.       Пальцы всегда сами находили кольцо. Он прокручивал его на суставе, пока кожа под металлом не начинала саднить. Это стало ритуалом, единственным, что связывало его с тем, что было вне этих стен.       Однажды, когда он сидел, прислонившись к стене, с опущенной головой и закрытыми глазами, пытаясь заглушить бесконечный шум собственных мыслей, в коридоре послышались шаги. Не обычная ленивость охраны, а целенаправленные, ровные, приближающиеся к его камере шаги, хотя время обеда ещё не наступило.        Железная дверь с протяжным скрежетом распахнулась. Свет из коридора полоснул по глазам, заставив прищуриться.       В проёме стоял охранник – тот самый, что любил задерживаться у его камеры дольше остальных.       — Вставай, ублюдок, — бросил он без всякой спешки. — Тебе назначили слушание.       Драко медленно поднял голову с равнодушным взглядом. Бровь чуть приподнялась в холодном интересе.       Он тихо хмыкнул.       Слушание. Наконец-то.       Без споров он поднялся. Развернулся спиной к охраннику, лицом к стене, как требовали правила. Руки завёл за спину. Он не сопротивлялся и не спешил.       Металл кандалов сомкнулся на запястьях с щелчком. Холод цепей лёг на кожу.       — Шагай, — приказал охранник, толкнув его в плечо.       Они вышли в коридор. Каменные стены тянулись вперёд бесконечной линией. Факелы мерцали тусклым светом, отбрасывая длинные, ломаные тени. Их шаги гулко отдавались под сводами, эхом расходясь по пустоте.       Заключённые в других камерах не подавали признаков жизни. Только иногда за решётками мелькали настороженные глаза.       — Повезло тебе, Малфой, — протянул охранник, идя сзади. — Кое-какой важный человек заставил органы вспомнить о тебе. А то сгнил бы тут без шума, — он усмехнулся. — Теперь тебя ждёт прилюдное унижение в суде. Полный зал. Пресса. Все захотят посмотреть на павшего генерала. И даже не надейся, что сможешь избежать наказания.       Драко слушал молча. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он пытался понять.       Кто.       Кто решил вытащить его из забвения? Кто потратил влияние, чтобы поднять его дело из пыльных архивов, из той ямы, куда его аккуратно сбросили, чтобы он тихо исчез?       Сопротивление? Старые враги? Кто-то из уцелевших?       Или…       Он не договорил мысль даже внутри себя.       Коридор свернул к лестнице, ведущей вверх, туда, где воздух был чище и свет ярче.       Цепи звякнули при каждом шаге. Он не знал, что ждёт его за дверями суда, но впервые за долгое время в его груди появилось нечто иное, чем пустота.       И не надежда, а интерес.       

***

      Гермиона замялась перед тяжёлыми деревянными дверями. Ладонь уже лежала на холодной бронзовой ручке, но она не нажимала. На мгновение ей показалось, что если она не войдёт, то ничего не начнётся. Всё останется в подвешенном состоянии, как её дыхание.       Пальцы нервно прокрутили кольцо на безымянном.        Глубокий вдох.       Дверь поддалась.       Внутри её встретило пространство, в котором всё говорило о старой, уверенной в себе власти. Высокие потолки с лепниной, мраморный пол, отполированный до зеркального блеска, широкая лестница, уходящая вверх под сводчатые арки. Свет лился из высоких окон, отражаясь в латунных перилах и тёмном дереве панелей.       Здесь пахло бумагой, дорогими чернилами и чем-то холодным, официальным.       Она шла по длинному коридору, цокая каблуками. Мимо проходили люди в строгих мантиях и без них, но никто не задерживал на ней взгляда дольше положенного.       У стойки регистрации сидела молодая ведьма с аккуратно собранными волосами и безупречно прямой спиной.       — Добрый день, — спокойно произнесла Гермиона. — Я к мистеру Ричарду Хоторну, — она протянула новенький паспорт, ещё не успевший потерять жёсткость корешка.       Пока девушка проверяла список посещений, скользя пальцем по строкам, Гермиона подняла взгляд и встретилась с собой в огромном зеркале напротив. Отражение было безупречным. Тёмное пальто идеально сидело по фигуре, подчёркивая осанку. Волосы уложены гладкой волной, без привычной непокорности. Лицо – спокойное, собранное, сдержанное. Ни намёка на бессонные ночи.       В её чертах появилась та холодная чёткость, которую она когда-то видела в нём. Выученная аристократическая отстранённость.       — Всё в порядке, миссис… — девушка едва заметно замялась, сверяясь с документом. — Вы можете проходить. Шестой этаж.       — Благодарю.       Гермиона направилась к лифту. Металлические двери закрылись с громким хлопком. Кабина плавно поднялась вверх. Каждый этаж обозначался коротким щелчком.       Шесть.       Двери разошлись.       Коридор здесь был тише, ковёр глушил шаги. На стенах висели строгие портреты прежних руководителей.       Она остановилась у нужной двери, постучала – один раз, чётко.       — Войдите.       Кабинет был просторным, но лишённым излишеств. Большой письменный стол из тёмного дерева, аккуратные стопки документов, высокий книжный шкаф вдоль стены.       За столом сидел мужчина лет пятидесяти пяти с сединой на висках, в строгом костюме, внимательно смотря на неё тусклыми глазами.       Главный прокурор поднялся, когда она вошла.       — Миссис Малфой, — произнёс он ровным, официальным тоном. — Благодарю, что нашли время.       Он указал на кресло напротив.       — Прошу, присаживайтесь.       Гермиона села, сложив руки на коленях. Спина прямая. Взгляд устойчивый.       Хоторн сел напротив, взглянул на часы.       — У нас десять, максимум пятнадцать минут, — сказал он без тени улыбки. — Заседание назначено, процесс уже запущен.       Он сцепил пальцы на столе и внимательно посмотрел на неё.       — Итак… что именно вы от меня хотите, миссис Малфой?       Гермиона не отвела взгляда.       — У нас сменился адвокат, — произнесла она ровно, будто речь шла о деловой сделке, а не о судьбе человека. — Мистер Россини отказался продолжать сотрудничество с нашей семьёй.       Хоторн кивнул, словно ожидал подобного развития.       — Это неудивительно, — спокойно заметил он. — Дело вашего мужа не располагает к… карьерным подвигам.       Гермиона проигнорировала оттенок иронии.       — Мы нашли другого представителя. Защиту возглавит леди Пенелопа Забини.       Мать Блейза согласилась сразу, не благодаря порыву великодушия, а потому что дело было личным.       Гермиона переехала в Италию почти сразу после того, как пришла в себя в больничной палате и убедилась, что с дочерью всё в порядке. Она не могла оставаться в Англии. Не в том городе, где каждая улица хранила шёпот о его падении. Италия стала временным убежищем.       Пэнси и Тео сразу же принялись помогать со всем, с чем могли помочь. Дом, некогда тихий, снова наполнился голосами, шагами, запахом крепкого кофе и бесконечными стопками бумаг, которые Гермиона получала из Лондона.       Она искала его. Сначала по слухам, потом по официальным запросам, которые вежливо оставались без ответа. И лишь когда она обратилась к Леонардо Де Вальенте, чьи связи тянулись в самые закрытые кабинеты – лёд начал трескаться.       Именно Леонардо потребовал проведения суда.       И вот, когда процесс был назначен, когда стало ясно, что дело Малфоя больше нельзя держать в тени, мистер Россини отказался вести защиту.       Пэнси, сжав зубы, рассказала об этом матери Блейза, и та сразу согласилась, ради контроля над тем, как будет рассказана правда.       Когда она впервые вошла в Малфой Мэнор в Италии, Гермиона поднялась ей навстречу из-за письменного стола Драко. С того дня они проводили ночи в кабинете вместе. Стопки документов росли. Протоколы допросов. Свидетельства. Отчёты. Приказы. Карты операций.       Пенелопа читала быстро, делая пометки тонким серебряным пером. Гермиона пыталась вникать в каждую формулировку, вспоминая, где могла быть подмена, а где политическая интерпретация.       В глазах Хоторна мелькнул интерес.       — Леди Забини никогда не бралась за процессы подобного рода, — заметил он. — Она уже давно не ведёт профессиональную деятельность.       — Она берётся не за процесс, — спокойно ответила Гермиона. — Она берётся за принципы.       Прокурор чуть приподнял бровь.       — Ваш муж обвиняется в военных преступлениях, миссис Малфой. В организации операций, приведших к гибели тысяч людей. В содействии режиму. Это не вопрос принципов. Это вопрос ответственности.       Гермиона выдержала паузу.       — Он предстаёт перед вами не как генерал, — тихо произнесла она, — а как человек, лишённый магии, власти и армии.        Хоторн откинулся на спинку кресла.       — Вы хотите смягчения? — спросил он прямо.       — Я хочу справедливого процесса, — ответила она. — Я ознакомилась с материалами обвинения, — произнесла Гермиона спокойно, раскрывая перед собой аккуратно разложенные копии документов. — И вынуждена отметить ряд существенных процессуальных нарушений.       Хоторн едва заметно приподнял бровь.       — Конкретизируйте.       Она перевернула страницу.       — В третьем томе, протокол допроса свидетеля Арчера Блейка. Показания приняты в отсутствие защитника и без подтверждения добровольности дачи показаний. Более того, в тексте отсутствует отметка о разъяснении прав, предусмотренных статьёй о надлежащей процедуре. Это делает доказательство юридически уязвимым.       — Свидетель находился под временной защитой государства, — сухо ответил Хоторн. — Ситуация требовала оперативности.       — Оперативность не отменяет базовых гарантий, — парировала она. — В противном случае защита заявит ходатайство о признании протокола недопустимым доказательством.       Он промолчал, но взгляд стал внимательнее.       Гермиона перелистнула ещё несколько страниц.       — Далее. Формулировка обвинения по эпизоду в Северном секторе. Вы квалифицируете действия моего мужа как «прямое распоряжение о ликвидации гражданских объектов». Однако в представленных материалах фигурирует приказ с формулировкой «нейтрализовать стратегическую точку». Терминологически это не идентично уничтожению гражданской инфраструктуры.       — Последствия были очевидны, — заметил Хоторн.       — Последствия – да. Но в уголовном процессе значение имеет не только результат, но и доказанный умысел, — ответила Гермиона. — В тексте отсутствует прямая связь между приказом и осведомлённостью о статусе объекта как гражданского. Это принципиально, — она подняла взгляд. — В текущей редакции обвинение строится на предположении, а не на установленном факте.       В кабинете повисла тишина.       Хоторн взял один из документов, пробежал глазами абзац.       — Вы утверждаете, что формулировка избыточно расширена?       — Я утверждаю, что она юридически некорректна, — ровно сказала Гермиона. — И будет разрушена в перекрёстном допросе.       Он перевёл взгляд на неё и откинулся в кресле.       — Есть ещё?       — Да, — на коснулась следующего раздела. — В блоке, касающемся структуры командования, вы указываете, что мой муж обладал «неограниченными полномочиями». Однако представленные приказы Совета подтверждают наличие надзора и обязательного согласования ряда операций. Отсутствие этой оговорки создаёт ложное впечатление автономности решений.       — Он был генералом, — холодно напомнил прокурор.       — Но не главой государства, — ответила она. — И не единственным субъектом принятия решений.       Пауза затянулась.       Хоторн медленно кивнул.       — Вы настаиваете на внесении уточнений в формулировки?       — Да. В интересах корректности процесса.       Он постучал пальцами по столу.       — Хорошо. Протокол Блейка будет дополнительно проверен на предмет соблюдения процедуры. Формулировка по Северному сектору – пересмотрена с учётом доказанного умысла. И раздел о полномочиях будет уточнён.       Гермиона едва заметно выдохнула.       — Благодарю.       — Не обольщайтесь, миссис Малфой, — добавил он спокойно. — Это не ослабляет сути обвинения.       — Я и не рассчитывала на это, — ответила она. — Я рассчитываю на точность.       Он внимательно посмотрел на неё.       — Вы говорите как юрист.       — Я говорю как человек, который не позволит строить приговор на неточностях.       Несколько секунд они смотрели друг на друга, как профессионалы, понимающие правила игры. И впервые за весь разговор в глазах Хоторна мелькнуло нечто, похожее на уважение. Затем он взглянул на часы и поднялся.       — Боюсь, мне пора.       Гермиона встала одновременно с ним.       — Мистер Хоторн, — её голос стал тише, в нём появилась напряжённость. — Есть ещё одна просьба.       Он уже обходил стол.       Она пошла следом.       Они вышли в коридор. Его шаг был быстрым, уверенным, и ей приходилось ускоряться, чтобы не отстать.       — Не допускайте прессу на заседание, — сказала она, стараясь не сбиться. — Прошу вас. Это не повлияет на исход, но избавит процесс от… цирка.       Он не замедлил шага.       — Невозможно, — коротко ответил он. — Дело социально-резонансное. Закрытое заседание вызовет волну недовольства. Нам не нужны митинги под окнами в столь нестабильный период.       — Вы знаете, что его уже ненавидят, — она почти поравнялась с ним. — Пресса превратит это в казнь до приговора.       — Это не в моей компетенции, — отрезал Хоторн, подходя к камину в конце коридора. — Решение принято коллегией.       Он взял горстку летучего пороха.       — Миссис Малфой, — добавил он, не глядя на неё, — ваш муж получит процесс. Но не сочувствие.       Пламя вспыхнуло зелёным.       Она сделала последний шаг вперёд.       — Тогда убедитесь хотя бы в одном, — произнесла она ему в спину, прежде чем огонь поглотил его фигуру. — Чтобы это был суд, а не публичная расправа. Иначе история запомнит вас не лучше его.       Пламя вспыхнуло ярче и исчезло. Коридор снова стал тихим. Гермиона осталась стоять перед пустым камином, медленно опуская плечи. На мгновение маска аристократического спокойствия дала трещину. В груди нарастало знакомое ощущение бессилия, тщательно скрываемого за выдержкой.       Она снова опоздала. Всего на несколько шагов.       

***

      Комната для встреч была стерильной. Серые стены. Узкий стол, прикрученный к полу. Два стула напротив друг друга. В углу наблюдающее заклинание, едва заметно мерцающее в воздухе.       Драко сидел прямо, сцепив руки в кандалах на столе. Он ждал       Когда ему сообщили, что к нему прибудет адвокат, он лишь скептически хмыкнул. Адвокат? Для него? Он давно привык к мысли, что его оставили, как старый, неудобный архив, который проще сжечь, чем разбирать.       Послышались шаги за дверью, и замок щёлкнул. Сначала вошёл тот же охранник, с каменным лицом и привычной неприязнью во взгляде. Но за его спиной появилась фигура, которую Драко никак не ожидал увидеть здесь. Пенелопа Забини.       Она вошла спокойно, без спешки, словно переступала порог делового салона, а не тюремной комнаты. Чёрный костюм идеального кроя подчёркивал её стройность. Шёлковая блуза цвета тёмного вина мягко контрастировала с тёмными волосами. Украшений минимум, лишь тонкие серьги, часы на запястье. Ни одного лишнего движения.       Её взгляд встретился с его. И в нём не было ни осуждения, ни жалости, только внимательность.       — Драко, — произнесла она тихо.       Он медленно поднялся. На мгновение между ними повисло нечто семейное – память о залах, где они встречались за ужинами, о голосе Блейза, о мире, который казался незыблемым.       Он инстинктивно сделал шаг вперёд, желая коснуться её руки в приветствии.       — Без этого, — резко бросил охранник, толкнув его обратно к стулу. — Дистанцию соблюдай.       Драко перевёл на него холодный взгляд, но ничего не сказал.       Пенелопа лишь едва заметно кивнула.       — Всё в порядке, — спокойно произнесла она. — Мы уложимся в регламент.       Охранник остался у двери, но, убедившись, что дистанция соблюдена, спустя минуту вышел, прикрыв её за собой. Защитное заклинание загудело тише.       Пенелопа не теряла времени. Она быстро разложила на столе аккуратные папки, помеченные вкладками.        — Ты выглядишь хуже, чем когда-либо, — сказала она негромко, скользнув взглядом по его лицу.       Драко усмехнулся уголком губ.       — Это комплимент? — голос его был хриплым от редкого использования. — Я старался соответствовать интерьеру.       Она позволила себе едва заметную тень улыбки.       — Ты похудел.        — Рацион в Азкабане, знаешь ли, не курортный, — сухо ответил он.       На секунду их взгляды встретились.       — Мы добились пересмотра формулировок обвинения, — сказала Пенелопа, переходя к делу. — Это дало нам пространство для манёвра.       — В чём стратегия? — спросил он спокойно.       Пенелопа открыла первую папку.       — Мы не будем отрицать твоё участие в структуре командования. Это бессмысленно. Документы подтверждены.       Он кивнул.       — Мы будем оспаривать степень автономности решений и наличие прямого умысла по ключевым эпизодам. Делать акцент на иерархии, на системе принуждения, на ограниченности информации.       — И представить меня винтиком? — тихо уточнил он.       — Представить тебя частью механизма, — ровно ответила она. — Это юридически корректнее и стратегически разумнее.       Он откинулся на спинку стула.       — Делай, что считаешь нужным.       Она внимательно посмотрела на него.       — Ты не собираешься бороться?       Он пожал плечами — медленно, устало.       — Я устал бороться, Пенелопа. Если итог неизбежен, пусть это закончится быстрее.       В её взгляде мелькнула сталь. Без слов она открыла одну из папок. Несколько секунд перебирала документы, потом достала колдографию, почти незаметную среди протоколов и заключений.       Она развернула её и протянула через стол.       — Тогда тебе стоит это увидеть.       Драко не сразу посмотрел. Ему казалось, что в этих стенах не может быть ничего, что способно его удивить. Но он всё же опустил взгляд и замер.       На колдографии Гермиона сидела у окна, бледная, уставшая, но живая. Волосы распущены, мягко спадают на плечи. В её руках крошечный свёрток. Новорождённая девочка, завернутая в светлое одеяло, едва заметно шевелилась, морщила нос, тянула пальцы. АГермиона улыбалась.       Драко перестал дышать. Он был уверен, что они мертвы. Пальцы в кандалах сжались так резко, что металл звякнул о стол. Колдография чуть дрогнула в его руках.       — Это… — голос его сорвался, и он замолчал.       Пенелопа наблюдала молча.       На снимке Гермиона осторожно касалась губами крошечной ладони дочери. Девочка двигалась, словно пыталась ухватиться за её волосы.       Живая.       Обе живые.       В груди Драко что-то надломилось глубоко и болезненно. Он не заплакал, но его лицо изменилось. Исчезла отстранённость, усталость, похожая на равнодушие.       — Когда? — хрипло спросил он.       — После твоего распределения в Азкабан, — спокойно ответила Пенелопа. — Гермиона выжила. Девочка родилась здоровой. Она назвала её Андромеда.       Он закрыл глаза на секунду.       Мир, который он уже похоронил, внезапно вернулся.       — Она… знает обо мне? — едва слышно.       — Она знает, что ты жив. Мы вдвоём работаем над твоим делом.       Он снова посмотрел на снимок.       — Я думал, что потерял их, — сказал он глухо. — Я уже с этим смирился.       — Ошибка, — спокойно ответила Пенелопа. — Ты ещё ничего не потерял.       Он медленно вернул ей колдографию, но пальцы задержались на краю.       — Теперь ты знаешь, ради чего не имеешь права сдаваться.       Он опустил взгляд на кандалы. Металл больше не казался просто холодным, а стал препятствием.       — Хорошо, — произнёс он чётко. — Я буду давать показания. Я расскажу всё. Я выдержу процесс, — он поднял глаза. — Но я выйду отсюда.       — Ты должен выглядеть собранным на заседании, — начала она. — Ни агрессии. Ни сарказма. Никаких попыток играть в холодного аристократа. Суд будет искать в тебе монстра. Не давай им этого.       Он опустил взгляд на кандалы.       — Они и так его найдут.       — Тогда пусть найдут человека, — сказала она тихо. — А не символ, — Пенелопа достала тетрадь, и продолжила. —  Мы будем использовать твои показания против Реддла. Против самой системы.       Драко поднял на неё взгляд. Впервые за всё время в нём появилось напряжение.       — Вы хотите, чтобы я выступил свидетелем обвинения?       — Я хочу, чтобы суд услышал, как формировалась эта структура. Как в неё втягивали несовершеннолетних. Как создавался механизм принуждения. Ты – не только обвиняемый. Ты – продукт этой машины.       Он усмехнулся, но без веселья.       — Красиво звучит.       — Это правда, — отрезала она. — Ты должен рассказать всё. С самого начала.       Он отвёл взгляд к серой стене.       Сначала это действительно были вечера. Званые ужины в Малфой-Мэноре, куда скрытно приезжал Волдеморт. Отец стоял рядом, гордый, сияющий религиозным восторгом.       «Это честь, Драко. Ты часть великого будущего.»       В тот период Драко было четырнадцать. Ему льстило внимание, что его замечают, что с ним говорят на равных. Он чувствовал себя избраннымпричастным к чему-то большему, чем школа, чем детские соперничества. Пока однажды за длинным столом не закричал человек. Сначала крики были «неуместной демонстрацией наказания». Так объяснил отец. Потом – регулярной частью вечера. Пытки стали развлечением, показательной дисциплиной.       Драко замолчал.       — Продолжай, — тихо сказала Пенелопа.       — Беллатриса, — произнёс он ровно. — Она решила, что мне не хватает… твёрдости.       Её методы не ограничивались словами. Она учила его Круциатусу на живых людях. Заставляла повторять, пока рука не переставала дрожать. Смеялась, если он закрывал глаза. Она заставляла его смотреть на казни магглорождённых. Заставляла участвовать в допросах. И когда он отказывался – применяла насилие к нему самому.       Круцио не воспитывает.       Оно ломает.       — Это важно, — спокойно сказала Пенелопа. — Ты был несовершеннолетним. Подвергался физическому и психологическому насилию. Это принуждение.       — Это была семья, — глухо ответил он. — В этом и проблема.       Нарцисса тогда уже понимала, во что всё превращается. Но глава семьи — Люциус, сделал выбор, связав их обоих.       Когда Драко получил Метку, он не чувствовал гордости. Только холод. После этого пути назад не стало.       — И Снейп, — напомнила Пенелопа.       Драко кивнул.       Он не справлялся. Ни с давлением, ни с ожиданиями, ни с заданиями, которые ему поручали. Он был ребёнком, которому вручили инструмент войны. Снейп начал работать с ним жёстко, требовательно. Он обучал его окклюменции, контролю, выживанию. И именно по инициативе Нарциссы Снейп дал Непреложный обет, что Драко будет жить.       — Это демонстрирует степень угрозы, — сказала Пенелопа. — Твоя мать понимала, что ты расходный материал.       Покушение на Дамблдора стало переломом.       — Я не смог, — тихо произнёс Драко.       Он помнил ту башню, палочку в руке, человека напротив, и собственную неспособность довести приказ до конца. После этого иллюзии исчезли окончательно, и он стал действующим солдатом.       — Ты должен чётко обозначить мотив, — сказала Пенелопа. — Почему ты продолжал.       Он медленно поднял взгляд.       — Потому что моя мать была в заложниках.       Волдеморт держал Нарциссу рядом, в цепях, чтобы каждый неверный шаг Драко или Люциуса мог стоить ей жизни.       — Нам напоминали об этом регулярно, — спокойно добавил он. — Иногда словами. Иногда… демонстрацией.       Он убивал не ради власти и не ради убеждений, а потому что альтернатива была медленной смертью его матери.       — Это будет центральной линией, — сказала Пенелопа. — Принуждение через угрозу близкому лицу. Психологическая зависимость. Манипуляция несовершеннолетним. Системное насилие.       Он смотрел на неё устало.       — Я не хочу, чтобы это звучало как оправдание.       — Это не оправдание, — ответила она жёстко. — Это контекст.       

***

      Малфой Мэнор в Англии больше не был крепостью, он стал витриной.       За коваными воротами, за защитными чарами, за длинной аллеей с облетевшими вязами – толпились журналисты. Камеры, колдографы, перья, блокноты. Они дежурили сутками, ждали, когда она выйдет, оступится, заплачет. Когда даст хоть что-то, что можно превратить в заголовок.       Гермиона стояла у высокого окна гостиной, в светлом халате, с небрежным пучком на затылке, укачивая Андромеду, что тихо сопела у неё на руках, пока крошечная ладонь сжимала край ткани.        За воротами вспыхнула короткая вспышка, кто-то заметил движение в окне. Несколько камер синхронно поднялись выше. И тогда она увидела, как через плотную массу людей пробирается знакомая фигура Пенелопы.       Она шла прямо, не ускоряя шага, но и не позволяя себя остановить. Чёрное пальто строгого кроя, волосы собраны безупречно, в руке – тонкая папка с документами. Кто-то попытался окликнуть её, задать вопрос, но она даже не повернула головы. Толпа нехотя расступалась под давлением её уверенности.       Гермиона медленно выдохнула.       Через несколько минут входная дверь тихо закрылась. В холле послышались шаги, и вскоре Пенелопа вошла в гостиную. Она сняла перчатки и туфли на высоком каблуке, тяжело опускаясь на скамью у стены.        — Они становятся агрессивнее, — сказала она вместо приветствия, тяжело вздыхая.       Гермиона кивнула.       — Ну как? — вопрос прозвучал спокойно, но пальцы, удерживающие ребёнка, напряглись.       Пенелопа подняла на неё взгляд.       — Он дал показания.        Гермиона замерла.       — И…?       — Он просил передать, что очень любит вас. Обеих. И обещал вернуться.       Гермиона закрыла глаза. Ладонь медленно поднялась к губам, будто она боялась, что вместе с выдохом вырвется крик. Неконтролируемые слёзы выступили мгновенно. Она прижалась щекой к голове дочери и позволила себе несколько беззвучных всхлипов.       — Тинки… — прошептала она.       Эльфийка появилась рядом с тихим хлопком аппарации.       — Забери Андромеду, пожалуйста.       Тинки бережно приняла девочку, аккуратно поправила плед и исчезла так же тихо, как появилась.       Когда в комнате стало пусто, Гермиона вытерла слёзы и посмотрела на Пенелопу.        Та уже прошла вглубь гостиной и опустилась на диван, вытянув ноги. Она медленно разминала ступни, только сейчас позволив себе почувствовать тяжесть дня.       — Я должна быть честной, — сказала она, не поднимая взгляда. — Шансов на освобождение почти нет. Мы можем добиться смягчения. Смертную казнь попытаться заменить пожизненным, но оправдания не будет.       Гермиона кивнула.       — Я понимаю. Но пресса… — она бросила взгляд на окно, где вновь вспыхнула вспышка камеры. — Они не позволят суду быть спокойным. Им нужна расправа.        Пенелопа откинулась на спинку дивана.       — Именно поэтому мы будем работать с общественным мнением. Мы покажем, что он был несовершеннолетним, втянутым в насилие. Что он стал заложником собственной семьи и режима. Что он уже заплатил слишком высокую цену, — она подняла глаза на Гермиону. — Он дал разрешение использовать его дневники в суде.       За окном кто-то выкрикнул её имя, и она медленно подошла ближе к стеклу. Толпа по-прежнему ждала.       — Они захотят крови, — тихо сказала она.       — Тогда мы дадим им правду, — ответила Пенелопа спокойно. — И заставим выбирать между местью и законом.       Гермиона долго смотрела на журналистов, а потом отвернулась.       Она не могла позволить себе смотреть на них слишком долго, иначе начинала чувствовать, как внутри поднимается усталое, бесполезное раздражение. А раздражение сейчас было слабостью.       Её дни распадались на десятки мелких задач, ни одна из которых не терпела промедления. Утром – письма от адвокатов, встречи с представителями Министерства, которые под благовидным предлогом «проверки законности владения» пытались начать процедуру конфискации Малфой Мэнора и прилегающих земель. Днём – изучение материалов дела Драко, правки к ходатайствам с Пенелопой. Вечером – отчёты управляющих, вопросы о счетах, активах, о том, что ещё можно сохранить.       И между этим – кормления, бессонные ночи, тревожные всхлипы в детской, собственная тревога, которую нельзя показывать никому.       Она училась держать ребёнка одной рукой и подписывать документы другой. Училась читать юридические формулировки, покачивая колыбель ногой. Училась говорить спокойно, когда внутри всё дрожало.       Иногда ей казалось, что она существует в двух реальностях: в одной – хладнокровный стратег, готовая спорить с Министерством и прессой, в другой – женщина, которая вскакивает от каждого шороха, чтобы убедиться, что её дочь дышит.       Но стоило Андромеде открыть большие, тёплые, карие, удивительно внимательные для младенца глаза, как усталость отступала. У девочки были мягкие светлые кудри, едва заметные пока, но уже упрямо вьющиеся на макушке. Она редко плакала без причины, больше наблюдала. Смотрела сосредоточенно, будто запоминала лица, интонации, свет. Иногда хмурилась во сне, а иногда вдруг улыбалась. Андромеда была спокойным ребёнком, но не тихим. В ней чувствовалось упорство, проявлявшееся в том, как она цеплялась пальцами за ткань или не отпускала взгляд, если что-то привлекло её внимание. Она будто уже умела требовать присутствия.       Гермиона боялась только одного. Она не хотела, чтобы отец стал для дочери антагонистом. Не хотела, чтобы в её детстве звучали слова «предатель», «убийца», «монстр». Не хотела, чтобы имя Драко произносили шёпотом или с презрением.        Она хотела, чтобы у Андромеды был отец, не как символ процесса или фигура из газетных заголовков, а человек, который ошибался, но пытался выжить.        В детской было тепло. Свет падал мягко, отражаясь от светлых стен. Гермиона наклонилась к кроватке, поправила плед и осторожно коснулась губами щеки дочери.       — Я скоро вернусь, — прошептала она.       Андромеда чуть сморщила нос и потянулась к её пальцу.       Гермиона аккуратно высвободилась и выпрямилась, выходя в коридор, навстречу тревоге.       — Тинки, — позвала она.       Тинки появилась сразу с Фликом.       — Да, хозяйка?        — Я сцедила молоко. Оно в охлаждающем шкафу, в верхнем отсеке. Если не хватит –используйте смесь, которую я оставила на столе. Разводить строго по инструкции, без самодеятельности.       — Конечно, хозяйка, — с лёгкой обидой ответила Тинки. — Тинки прекрасно знает, как растить малышей.       Гермиона позволила себе слабую улыбку.       — Я не сомневаюсь, Тинки.       Она повернулась к второму эльфу, идущему чуть позади.       — Флик, ты следишь за температурой в комнате. И никаких открытых окон, если ветер усилится. И проверяй защитные чары каждые два часа.       Флик серьёзно кивнул, а Тинки фыркнула:       — Флик многому учится.       — Вот именно, — спокойно ответила Гермиона. — А ты – нет. Поэтому я волнуюсь не за тебя.       Тинки довольно выпрямилась.       Из гостиной потянуло лёгким запахом табака. Пенелопа стояла у камина, прислонившись к мраморной полке. Пальто уже было снято, сигарета медленно тлела между её пальцами. Дым поднимался тонкой струёй, растворяясь в воздухе. Забини выглядела усталой, но сосредоточенной.       — Готова? — спросила она, не оборачиваясь.       Гермиона остановилась на мгновение, прислушиваясь к тишине дома.       — Нет, — честно ответила девушка. — Но это не имеет значения..       

***

      — Это обязательно? — сухо спросил Драко, наблюдая, как на стол выкладываются кристаллические пластины, серебряные иглы и тонкие стеклянные колбы.       Комната для медицинских осмотров находилась в отдельном крыле тюрьмы. Стены были выкрашены в бледно-серый цвет, стол был металлическим, холодным, а лампы под потолком давали безжалостный белый свет.       Драко сидел на жёстком стуле, скованные запястья лежали на коленях. Напротив него раскладывал инструменты целитель в тёмно-зелёной мантии с эмблемой отделения магических патологий.       — Регламентный осмотр.       Ложь была слишком очевидной.       — Я чувствую себя прекрасно, — равнодушно добавил Драко.       — Именно поэтому мы здесь, — спокойно произнёс мужчина.       Его попросили встать. Над запястьями провели диагностическим заклинанием – тонкая голубая сетка света скользнула по коже, проверяя внутренние каналы магической проводимости. Затем к груди прикрепили кристалл-резонатор, который должен был реагировать на магический импульс.       — Сконцентрируйтесь, — сказал целитель. — Попробуйте вызвать простейшее заклинание. Люмос.       Драко поднял скованные руки.       — Люмос.       Ничего. Кристалл остался тусклым.       Целитель записал что-то, не меняясь в лице.       — Ещё раз.       — Люмос.       Тишина.       Драко нахмурился.       — Ограничители? — спросил он, кивнув на браслеты.       — Они не блокируют базовый фон, — спокойно ответил целитель.       Далее последовали процедуры, одна за другой. Анализ крови начался с того , что серебряная игла аккуратно проколола вену. Кровь стекала в прозрачную колбу, где должна была проявиться естественная магическая пульсация. Она не проявилась. Затем вокруг его тела развернули сферу из тонких зеркальных пластин. Обычно в них отражается энергетическое свечение мага. В отражении Драко было лишь бледное человеческое тепло.       Целитель нахмурился и провел спектральным сканером над левым предплечьем. Раньше на этом месте бушевала чёрная магия. Теперь прибор показывал пустоту.       — Что это значит? — голос Драко стал резче.       Целитель впервые посмотрел на него прямо.       — Вы не замечали изменений?       Драко медленно опустил руки. Он вспоминал последние недели. Тяжесть. Глухую тишину внутри. Ощущение, будто воздействие магии на нём усилилось, но сам он не мог даже тарелку подвинуть.       — Я думал, это истощение, — произнёс он.       — Мы проведём дополнительное сканирование магических каналов, — целитель кивнул, продолжая делать пометки.       Мужчина попросил лечь на узкую кушетку. Над грудной клеткой завис круглый артефакт, испускающий тонкие лучи, которые проникали глубже – к самому источнику магии, к ядру. Обычно у волшебника ядро светится плотным, пульсирующим светом.       У Драко оно едва мерцало.       — Почему? — тихо спросил он.       Целитель не ответил. Он снял прибор, собрал инструменты, закрыл колбы.       — Вы что-то нашли, — голос Драко стал жёстче. — Говорите.       Мужчина сделал последнюю запись.       — Мы должны выяснить причину.       — Какую причину?       — Потери магических способностей, — ответил мужчина безэмоционально.       В комнате стало холоднее.       — Потери? — переспросил Драко. — Это временно.       — Возможны варианты: тяжёлое магическое истощение вследствие длительного использования тёмной магии, разрушение ядра под воздействием метки, психологическая блокада… либо постепенная деградация канала, — он закрыл папку. — Мы проведём дополнительные анализы.       — И?       Мужчина на мгновение задержал взгляд на нём.       — Прогнозы у вас неутешительные.       Когда дверь закрылась, Драко остался один. Он медленно посмотрел на свои руки.       Пустота внутри оказалась не метафорой. Она стала фактом.       Следующее утро началось раньше рассвета. Камера открылась с металлическим скрежетом. Свет в коридоре выжигал остатки сна. Драко поднялся без слов. Цепи на запястьях защёлкнулись плотнее, чем обычно.       — Сегодня важный день, аристократ, — усмехнулся один из охранников. — Улыбаться будешь для публики.       Его вывели в коридор, где уже ждали двое. Магические ограничители усилили, тонкие руны на браслетах вспыхнули и погасли. Драко едва заметно вздрогнул. Внутри по-прежнему была та самая глухая пустота, о которой вчера говорил целитель.       Его провели к тюремному экипажу. Дверь закрытой кареты захлопнулась, и мир сузился до тесного пространства и запаха сырой кожи.       — Слышал, ты теперь почти сквиб, — бросил охранник напротив. — Каково это? Родиться чистокровным и закончить ничем?       Драко не ответил.       — Хотя… может, так даже лучше. Меньше вреда принесёшь.       Другой хмыкнул и вытащил сложенную газету.       — А вот это тебе понравится.       Он развернул её резко, почти ткнув листом в лицо Драко.       На первой полосе две колдографии. Его лицо в профиль, в кандалах, с жёсткой линией скул и тенью под глазами. И рядом – Гермиона, у ворот Малфой Мэнора. Камера поймала момент, когда она заслоняла что-то прижатое к груди плечом.       Заголовок кричал жирными буквами:       «Героиня войны или расчётливая вдова? Почему Грейнджер-Малфой не спешит отречься от мужа?»       «Общество задаётся вопросом: защищает ли она преступника… или готовится унаследовать состояние?»       Охранник, усмехаясь, зачитал вслух:       — «По данным источников в Министерстве, миссис Малфой активно участвует в судебной стратегии защиты, одновременно блокируя попытки конфискации имущества семьи. Если Драко Малфой будет приговорён к пожизненному заключению, контроль над активами окончательно перейдёт к его супруге…»       Он перелистнул страницу.       — «Не исключено, что сама Гермиона Грейнджер заинтересована в жёстком приговоре: общественная поддержка обеспечена, а состояние Малфоев – сохранено. История любви или холодный расчёт?»       Карета качнулась.       Драко долго смотрел на снимок, на то, как Гермиона держит ребёнка, на её напряжённый профиль. И вдруг рассмеялся.       Охранник нахмурился.       — Что смешного?       Драко поднял глаза.       — Вы правда думаете, что она… — он оборвал фразу, и в уголке его губ дрогнула тень улыбки.       Охранник раздражённо приблизился, всё ещё держа газету.       — Думаем, что ты ничтожество, Малфой. А она не дура.       Смех оборвался. В следующее мгновение Драко резко подался вперёд, ударив охранника лбом. Раздался глухой хруст, и охранник отшатнулся, затем выругался, когда кровь выступила на переносице.       Карета резко остановилась.       — Тварь! Круцио, — сорвалось мгновенно.       Боль выжигала нервы, выкручивала мышцы, разрывала дыхание. Тело выгнулось, цепи звякнули о стенку кареты. В глазах потемнело, но Драко не закричал. Он стиснул зубы так, что кровь выступила на десне.       Заклинание оборвалось так же внезапно. Он тяжело упал на скамью, дыхание сбилось.              Охранник, прижимая окровавленный нос, склонился к нему.       — Ты больше ничего не можешь, Малфой. Ни заклинаний. Ни угроз. Ни защиты, — прошипел он. — Ты пустой, — он ткнул пальцем в грудь Драко. — И знаешь, что самое сладкое? Ты ничего не можешь мне сделать, — он нарочито медленно поднял палочку. — Ни-че-го.       Боль всё ещё пульсировала в теле, но Драко поднял голову, смотря на охранника леденящим взглядом.       — Я и не собирался, — произнёс он.       Карета тронулась снова. Колёса глухо застучали по мокрой мостовой, и внутри воцарилась тяжёлая тишина. Лондон просыпался медленно, сквозь серое утро, сквозь холодный туман, цеплявшийся за крыши домов. В узкое зарешеченное окно проникал тусклый свет, делая лица охранников ещё жёстче. Запах крови смешался с запахом сырой кожи и металла. Один из охранников прижимал платок к разбитому носу и злобно смотрел на Драко.       Малфой сидел неподвижно. Боль после Круцио ещё дрожала в теле. Мышцы отзывались ломотой, пальцы сводило судорогой. Но он держал спину прямо.       Карета остановилась резким толчком.       Снаружи было шумно, слышалась плотная, возбуждённая масса голосов. Сквозь дерево и металл пробивались выкрики, вспышки света просачивались через щели.       Дверь распахнули, и на него обрушился день. Здание суда возвышалось тёмной громадой с массивными колоннами, широкими ступенями, чёрными флагами Министерства по обе стороны входа.        Барьеры едва удерживали толпу журналистов. Вспышки колдокамер били в глаза, одна за другой, без паузы. Свет ослеплял.       — Малфой! Вы признаёте себя виновным?!       — Это правда, что вы сотрудничаете со следствием?!       — Вас приговорят к смерти – вы готовы?!       — Вы раскаиваетесь?!       — Почему Грейнджер защищает вас?!       — Это правда, что она пытается сохранить ваше состояние?!       — Она подаст на развод?!       — Вы используете её имя для смягчения приговора?!       Кто-то выкрикнул с ненавистью:       — Сколько вам заплатили за предательство?!       Его вытащили из кареты. Кандалы звякнули о камень ступеней. Руки демонстративно сжали крепче, чтобы показать публике контроль.       Драко не опустил головы, он смотрел прямо перед собой, сквозь вспышки, сквозь искажённые лица. Они хотели увидеть страх, раскаяние, но он не дал им ни одного. Хотя внутри всё было иначе. Не страх суда, не страх смерти, а ощущение, что его имя стало оружием против неё. Он видел её фото в газете, и знал, что каждая вспышка сегодня – это ещё один удар по ней.       Массивные двери суда захлопнулись за его спиной, отрезая шум толпы. Внутри было прохладно и гулко. Камень стен поглощал звуки, оставляя только шаги конвоиров и звон цепей.       Его повели не в зал заседаний, а в помещение предварительного содержания –изолированную комнату для обвиняемых, где ожидали начала слушания. Каменные стены, узкое окно под потолком, лавка вдоль стены. По периметру – подавляющие руны, тонкой сеткой вплетённые в кладку. Здесь магия точно не работала.       Драко сел, разминая руки от кандалов, что тянули запястья вниз.       За стенами слышались приглушённые голоса судей, секретарей, движение бумаг, шаги адвокатов. Где-то там собирался процесс, который решит, станет ли он примером для устрашения.       Он прикрыл глаза на секунду.       Если меня казнят – это будет красиво для газет. Заголовки, символ очищения, громкая точка.       Если пожизненно – я стану живым напоминанием. Удобной демонстрацией справедливости.       Но его больше задевало другое. То, как легко общество поверило, что Гермиона может быть расчетливой, способной использовать его падение. Он почти усмехнулся.        Если бы они знали, сколько она уже потеряла...       Шаги в коридоре стали ближе и дверь открылась.       — Встать, — коротко сказал охранник. — Вас вызывают.       Драко поднялся. В груди медленно разгоралось желание не дать им превратить её имя в грязь вместе со своим.       Его вывели из комнаты ожидания по длинному полукруглому коридору. Двери зала открылись, впуская в круглое помещение. Каменные ярусы поднимались вверх амфитеатром, образуя замкнутое кольцо. В центре находилось пространство для обвиняемого. Чёрная металлическая клетка, усиленная рунами, вплетёнными в прутья.        Судейская коллегия располагалась на возвышении напротив входа в виде длинного полукруглого стола из тёмного дерева. За ним уже лежали свитки, папки, печати. Над их местами мерцал герб Министерства.       Его подвели к клетке. Замок громко щёлкнул, и Драко шагнул внутрь, звеня цепями о пол. Прутья закрылись за спиной, отделяя его от зала окончательно.       На мгновение он остался один в центре, под прицелом десятков ещё пустых кресел, но постепенно зал начал заполняться. Сначала зашли представители прессы. Их рассаживали на верхних ярусах. Освещение уже было готово, колдокамеры установлены. Шёпот прокатывался по рядам, как рябь по воде. Затем присоединились чиновники Министерства, наблюдатели, общественные представители. Чёрные, серые, тёмно-синие мантии с холодными лицами, на которых играло любопытство, осуждение и нетерпение.       Малфой стоял прямо, ощущая взгляды на коже, на лице, на шрамах, на кандалах.       Двери снова открылись, и в зал вошла Пенелопа, одетая в чёрную мантию строгого кроя, без лишних деталей. Волосы собраны безупречно. Лицо – спокойное и сосредоточенное. В руках она держала толстую папку с материалами дела. Миссис Забини не смотрела по сторонам, проходя к месту защиты. Она разложила документы, обменялась коротким кивком с помощником, и только тогда на мгновение подняла глаза на клетку.       «Держись»       Драко едва заметно кивнул в ответ.       Снова открылись двери. И зал задержал дыхание.       Гермиона вошла медленно в тёмно-зелёная мантии, глубокого, благородного оттенка, подчёркивающего её бледность. Ткань ложилась строго, без мягкости. Волосы уложены аккуратно, но не излишне – кудри собраны назад, открывая лицо. Никаких украшений, кроме тонкого кольца на пальце.       Она выглядит безупречно, не как испуганная жена обвиняемого. Как миссис Малфой.       Его фамилия удивительно ей шла. Её осанка была прямой, шаг – уверенным. Она заняла место рядом с Пенелопой, не глядя на трибуны. Только когда села, медленно подняла глаза и посмотрела на него, без слабости, лишь с усталостью и любовью.       Она сдержалась. Он видел это по тому, как напряглись её пальцы на подлокотнике, как чуть сильнее расправились плечи, как она медленно вдохнула, прежде чем позволить себе моргнуть. Слёзы подступили, но не пролились. Его жена не даст им этого.       Малфой готовил себя к тому, что увидит в её глазах страх или надлом. Но она выглядела… сильнее, чем когда-либо.       

***

Succesion - Nicholas Britell       Она держалась, смотря на него, как будто стены, люди, судьи существовали где-то за стеклом, в другом измерении.       Драко был пугающе худым. Плечи стали слишком острыми, мышцы обтянуты кожей, будто тело за последние месяцы потеряло не только вес, но и право быть живым. По груди, по шее, по лицу тянулись серые полосы, следы тех чёрных молний, которые когда-то пульсировали тёмной магией. Теперь они выглядели как выжженные шрамы, как трещины на фарфоре. Он зарос, светлая щетина затемняла подбородок, волосы падали на лоб небрежно и слишком длинно, и в этом было что-то невыносимо человеческое, не присущее ему. На нём были только тюремные штаны, и эта обнажённость делала его уязвимым, таким беззащитным перед взглядами сотен людей.       Но страшнее всего были его глаза.       Он смотрел на неё так, будто она последняя опора, последняя грань, за которую он ещё держится. В его взгляде не было привычной насмешки, не было высокомерия, не было даже той сдержанной гордости, к которой она привыкла. Там была мольба, но не о свободе – о ней. О том, чтобы она не отвернулась.       Пальцы сжались на ткани мантии. Ей хотелось встать. Просто подняться, пройти через этот зал, не слыша шёпота, не видя осуждающих взглядов, подойти к клетке и потребовать, чтобы её открыли. Или не требовать, а просто войти внутрь, наплевав на правила, на порядок, на регламент.       Ей хотелось обнять его.       Прижаться к его груди, к этим серым шрамам, провести ладонями по его спине, убедиться, что он тёплый, что он живой. Хотелось уткнуться носом в его шею и вдохнуть его запах, даже если он теперь пропитан сыростью камеры и болью. Хотелось закрыть его собой, заслонить от всех этих глаз, от их любопытства, от их жажды приговора. Хотелось прошептать ему что-то тихое, глупое, домашнее, чтобы он вспомнил, что он не только обвиняемый в клетке, а муж. Человек. Её.       Она так скучала по нему, что это причиняло физическую боль.       Её фантазия, безумная, отчаянная, уже рисовала, как она кладёт ладонь на его лицо, как он закрывает глаза от этого прикосновения, как его лоб касается её виска. Как она шепчет: «Я здесь». Как он впервые за долгое время позволяет себе выдохнуть.       — Привет, детка, — тёплые руки обвили её плечи, и реальность резко вернулась.       Гермиона моргнула, только сейчас понимая, что сидела неподвижно, с прямой спиной, не отводя взгляда от клетки, будто высеченная из камня. Воздух ворвался в лёгкие рывком. Она повернула голову и увидела Пэнси с чуть дерзкой улыбкой, которая к ней постепенно возвращалась, всё чаще сияя на лице.       Гермиона молча поднялась и обняла её, заставив себя учтиво улыбнуться, так, как улыбаются на светских приёмах, а не в зале суда. Потом повернулась к Тео.       Тео тоже выглядел намного лучше, с усталым, внимательным взглядом. Его волосы были аккуратно зачёсаны назад, и в нём чувствовалась собранность человека, который привыкает просчитывать ходы наперёд.       — Спасибо, что пришли, — тихо сказала Гермиона.       Пэнси фыркнула мягко, сжав её ладонь.       — Мы бы в любом случае пришли, — ответила она. — Он всё ещё один из нас.       Тео кивнул.       — И ты тоже, — добавил он спокойно. — Не забывай об этом.       Они сели рядом – Пэнси ближе к Гермионе, Тео чуть сзади, так, чтобы видеть и её, и клетку. Пэнси тепло наклонилась к Пенелопе Забини.       — Рада видеть тебя, — сказала она тихо.       Пенелопа ответила тёплой улыбкой.       — Взаимно. Спасибо, что пришли.       Тео поздоровался с ней более сдержанно. Лёгким наклоном головы и тихим «Миссис Забини».        Пенелопа тут же перешла к делу, раскрывая папку.       — Слушайте внимательно. Сегодня прокуратура будет давить на эмоциональный фон. Им нужно показать его символом, а не человеком. Никаких резких реакций. Никаких комментариев прессе после заседания. Если будут вопросы – отвечаете коротко: «Мы доверяем суду». Не вступать в споры. Не провоцироваться, — она посмотрела на Гермиону особенно внимательно. — Ты – их главный аргумент и их главная мишень. Тебя будут пытаться вывести на эмоции.       Гермиона кивнула, но её взгляд всё равно возвращался к клетке. И, несмотря на слова Пенелопы, несмотря на присутствие Пэнси и Тео, несмотря на шум зала, она всё ещё мысленно стояла внутри этой клетки, крепко прижимаясь к нему.       Гул в зале постепенно стих, словно кто-то медленно накрыл его стеклянным колпаком. Судьи заняли свои места на возвышении – трое в центре и двое по краям.        Секретарь поднялся и чётко произнёс:       — Заседание Визенгамота по делу Драко Люциуса Малфоя объявляется открытым.       Звук его имени отозвался в зале глухим эхом.       Гермиона почувствовала, как Пэнси рядом едва заметно напряглась. Тео опустил взгляд, сцепив пальцы. Пенелопа спокойно перелистнула первую страницу дела.       Председательствующая судья, пожилая ведьма с серебряными волосами, собранными в тугой узел, подняла глаза на клетку.       — Обвиняемый, подтвердите своё имя.       Драко выпрямился. Даже истощённый, даже в тюремных штанах, он держался так, будто на нём парадная мантия.       — Драко Люциус Малфой, — ровно произнёс он.       Прокурор поднялся со своего места. Он не спешил, позволяя паузе затянуться, чтобы взгляды вновь обратились к клетке.       — Уважаемый Визенгамот, — начал он, — перед нами человек, чьё имя долгие годы ассоциировалось с властью, привилегией и безнаказанностью. Сегодня мы рассматриваем не фамилию. Мы рассматриваем действия, — он сделал шаг вперёд. — Обвинение выдвигает следующие пункты: участие в террористической деятельности под руководством Тома Реддла, известного как Волдеморт. Содействие незаконным казням. Применение запрещённых тёмных заклинаний. Организация нападений на представителей магического сообщества. Пособничество в удержании заложников.       В зале послышался шёпот. Гермиона не сводила взгляда с Драко. Она видела, как при слове «заложники» его челюсть напряглась.       Прокурор продолжил:       — Обвиняемый признал факт принадлежности к Пожирателям смерти. Однако сторона обвинения настаивает: добровольное вступление в преступную организацию не может быть оправдано давлением семьи или обстоятельствами, — он повернулся к судьям. — Мы намерены доказать, что господин Малфой действовал осознанно, с пониманием последствий и с намерением сохранить собственный статус в новой системе власти.       Пенелопа поднялась.       — С позволения суда, защита просит зафиксировать: обвиняемый дал показания о принуждении к участию в организации в несовершеннолетнем возрасте, а также о систематическом психологическом и физическом давлении со стороны старших членов семьи и самой структуры, — её голос был спокойным, чётким, без дрожи. — Эти обстоятельства будут подтверждены документально и свидетельскими показаниями.       Судья кивнула.       — Зафиксировано. Продолжайте.       Прокурор слегка прищурился, но не стал спорить.       — Начнём с событий, предшествовавших покушению на Альбуса Дамблдора.       Имя прозвучало тяжело. В центре зала вспыхнула проекция, извлечённая из архивов. Тёмный коридор Хогвартса. Тень юноши у стены. Бледное лицо.       Драко смотрел на проекцию без движения.       Гермиона почувствовала, как у неё холодеют пальцы. Это было начало расчленения его жизни на доказательства.       Прокурор продолжал:       — Обвиняемый получил задание устранить директора школы. В распоряжении следствия имеются свидетельства использования им проклятых артефактов, а также организации проникновения Пожирателей смерти на территорию учебного заведения, — он повернулся к клетке. — Обвиняемый, подтверждаете ли вы участие в этих действиях?       В зале стало так тихо, что слышно было, как перо секретаря касается пергамента.       Драко медленно поднял голову. Гермиона увидела, как его взгляд на мгновение скользнул к ней, словно он проверял, стоит ли продолжать.       Она кивнула едва заметно, и он ответил:       — Подтверждаю.       В зале прошёл коллективный вздох.       Прокурор удовлетворённо кивнул.       — Таким образом, мы видим систематическое участие обвиняемого в преступной деятельности задолго до активной фазы войны.       Пенелопа тут же поднялась снова.       — Защита будет доказывать, что на момент указанных событий обвиняемый находился под угрозой прямой расправы над его матерью. Мы также представим свидетельство о Непреложном обете, данном Северусом Снейпом по инициативе Нарциссы Малфой, что указывает на степень риска для жизни несовершеннолетнего.       Имя Снейпа вызвало новый шёпот, и судья подняла руку, призывая к тишине.       — Суд рассмотрит оба аспекта. Продолжайте допрос.       Гермиона почувствовала, как внутри неё что-то сжимается и одновременно крепнет, от борьбы за интерпретацию его жизни. За то, станет ли он чудовищем в учебниках, или человеком, втянутым в войну раньше, чем понял её цену.       Прокурор Хоторн поднялся, мантия тёмно-бордового цвета легла ровными складками, когда он вышел вперёд и остановился так, чтобы видеть и судей, и клетку в центре.       — Уважаемый Визенгамот, — начал он негромко, но отчётливо, так, что звук разносился по круглому залу, отражаясь от камня. — В ходе предварительного разбирательства сторона обвинения получила дополнительные подтверждения роли обвиняемого в структуре армии Тома Реддла, — он выдержал паузу, позволяя словам осесть. Взгляд его поднялся к клетке. — Обвиняемый осуществлял стратегическое руководство карательными операциями на территории Великобритании и Южной Европы. Под его контролем проводились зачистки магглорождённых ячеек, ликвидация нелояльных магических семей, подавление сопротивления. Он координировал поставки оружия, тёмных артефактов и боевых отрядов, обеспечивая стабильность режима Реддла.       Гермиона не отрывала взгляда от Драко. Он стоял неподвижно, лишь пальцы его чуть сильнее сжали прутья клетки.       — Более того, — продолжил Хоторн, — сторона обвинения располагает сведениями о покушении обвиняемого на жизнь Гермионы Грейнджер, ныне Малфой. Данный эпизод рассматривается как попытка устранения потенциальной угрозы режиму.       На последних словах в зале вспыхнул настоящий гул. Шёпот стал громче, уже не скрываемый. Несколько человек поднялись со своих мест, переговариваясь. Судья ударила молоточком, требуя тишины.       По спине Гермионы пробежал холод от того, как легко они произнесли это вслух, превратив их личную трагедию в юридическую формулировку.       Ричард Хоторн сел.       И в этот момент двери зала открылись.       Шум стих не сразу, а постепенно, словно кто-то стянул ткань с раны, и воздух резко стал холоднее.       Вошёл Виктор Крам.       Он был в тёмной форме сопротивления, без украшений, без знаков отличия, с суровым лицом, жёстким взглядом он смотрел прямо вперёд, на клетку.       Гермиона застыла. Она не ожидала его здесь. Внутри резко вспыхнула ярость.       Драко должен был убить его тогда.       Рядом сидящая Пэнси, сжала подлокотник. Тео окаменел, лицо стало совершенно бесстрастным. Имя Блейза всплыло в памяти сразу, как только взгляд Крама пересёк зал.       Виктор занял место свидетеля, отказавшись от предложенного стула.       — Я готов дать показания, — произнёс он низким голосом.       Хоторн кивнул.       — Подтверждаете ли вы, что обвиняемый занимал руководящую должность в армии Реддла?       — Подтверждаю, — ответил Крам без колебаний. — Он был генералом. Мы сталкивались с его подразделениями неоднократно, — Виктор говорил чётко, без эмоций, как на военном брифинге. — Малфой лично координировал операции против «Перкусса». Несколько наших миссий были сорваны из-за утечки информации и точных контрударов. Шотландская база в Глазго была уничтожена по его приказу. Мы потеряли тридцать два бойца.       В зале стало холодно.       — Вы утверждаете, что приказ исходил непосредственно от него? — уточнил Хоторн.       — Да. Это было подтверждено нашими источниками внутри структуры Реддла.       Фелиция.       Гермиона чувствовала, как кровь шумит в ушах.       Крам продолжил:       — Один из моих людей, Диего Мартелло, получил задание ликвидировать Малфоя после того, как мы установили его местонахождение.       Имя Диего прозвучало тяжело.       Хоторн повернулся к залу.       — И что стало с господином Мартелло?       Крам посмотрел на клетку.       — Он был убит.       Хоторн кивнул.       — Сторона обвинения заявляет: Драко Малфой лично убил Диего Мартелло.       В зале снова поднялся шум.       Никто не добавил – не Хоторн, не Крам, что Диего в тот день убил Блейза Забини. Что кровь была пролита в хаосе бойни. Что Пэнси и Тео едва выжили. Намеренно забытая деталь повисла в воздухе.       Пэнси медленно закрыла глаза, а когда открыла их снова, в них горел ледяной огонь.       Тео смотрел на Крама так, будто измерял расстояние между ними.       А Драко в клетке стоял неподвижно, принимая на себя каждое слово, как удары, которые он, возможно, действительно заслужил.       Виктор удалился на своё место неторопливо, с той особенной грацией человека, уверенного, что последнее слово осталось за ним.  А затем он всё-таки посмотрел на неё. Во взгляде, в том как он вальяжно расселся, в лице плескалась издёвка. Крам смотрел на неё так, будто видел насквозь, будто знал все её тайны, все слабости, все шрамы, которые она так тщательно прятала. Будто он, Виктор Крам, легендарный ловец, не поймал снитч и решил уничтожить его.       В этом взгляде не было прежнего восхищения, не было даже уважения. Только тихое, вязкое удовлетворение человека, который дождался своего часа и теперь смакует момент.       Она не позволила себе вздохнуть слишком глубоко, не позволила рукам сжаться в кулаки. Внешне осталась спокойной, почти надменной. Но взгляд, которым она впилась в него, мог бы прожечь дыру в каменной кладке.       Она не мстила ему в ответ. Пока. Но где-то глубоко внутри уже зажёгся крошечный, опасный огонёк , предвестник бури, которую Виктор Крам только что разбудил сам того не ведая.       — Защита вызывает Теодора Нотта.       В зале прошёл лёгкий шорох. Тео поднялся со своего места и направился к свидетельской трибуне. Гермиона заметила напряжение в линии его челюсти.       Он дал клятву и повернулся к судьям.       — Господин Нотт, — начала Пенелопа мягко, — расскажите суду о ваших отношениях с обвиняемым после его… предполагаемого вступления в должность генерала.       Тео смотрел перед собой, в пустоту.       — Драко спас нас, — ответил он ровно.       В зале кто-то тихо хмыкнул, но он продолжил, не меняя интонации.       — Меня, Пэнси Паркинсон и Блейза Забини. После того как обстановка стала… нестабильной. Нас могли устранить как потенциально ненадёжных. Вместо этого он организовал нашу эвакуацию. Перевёз в Англию. Обеспечил жильём, защитными чарами, средствами к существованию. Мы не нуждались ни в чём, — он сделал короткую паузу. — Он не держал нас под надзором. Не ограничивал передвижения. Не принуждал к участию в военных действиях.       Прокурор прищурился.       — Вы утверждаете, что не знали о его статусе?       Тео перевёл взгляд на клетку. Драко стоял неподвижно, но в серых глазах мелькнуло что-то похожее на предупреждение или просьбу.       — Мы не знали, что он генерал, — произнёс Тео чётко. — До смерти Диего Мартелло и Блейза Забини.       В зале стало тише.       — Когда вы узнали?       — В Италии. В тот день, когда Диего напал.       Пенелопа кивнула, задавая вопрос:.       — То есть до этого момента вы считали, что господин Малфой не занимает руководящей должности в армии Реддла?       — Да.       Пенелопа кивнула, удовлетворённая точностью формулировок.       — Спасибо. У защиты больше нет вопросов.       Теперь к трибуне поднялась Пэнси Паркинсон. Она шла быстрее, чем Тео. Её мантия слегка колыхалась, в походке чувствовалась сдерживаемая ярость. Приподнимая подбородок она дала клятву и сразу посмотрела на судей.       — Госпожа Паркинсон, — начал Хоторн, — вы подтверждаете показания господина Нотта?       — Подтверждаю, — ответила она резко. Её глаза блеснули слишком ярко. — И добавлю, — она повернулась к залу. — Драко никогда не угрожал нам. Ни мне, ни Тео, ни Блейзу. Если бы он хотел избавиться от нас, у него было достаточно возможностей. Мы жили на одной улице, — её голос стал ниже. — В Италии Диего Мартелло пришёл убить его, используя нас как приманку.       Виктор Крам на мгновение сжал губы, но не вмешался.       — Он угрожал мне лично, — продолжила Пэнси. — Угрожал Тео. Он говорил, что это приказ. Что генерал должен умереть. Блейз попытался его остановить, — она секунду закрыла глаза. — Блейза убили, когда он закрыл собой меня.       Слова упали в зал тяжело и окончательно.       Хоторн поднялся.       — Вы хотите сказать, что убийство Диего Мартелло было вынужденной мерой?       Пэнси посмотрела прямо на него.       — Я хочу сказать, что если бы Драко не убил Диего, мы бы сегодня не сидели здесь.       Пенелопа поднялась, перехватывая инициативу.       — Защита формулирует позицию следующим образом: убийство Диего Мартелло было актом самообороны. Нападение было инициировано Мартелло и Крамом. Под угрозой находились обвиняемый, его жена и его друзья. Применение смертельной силы было единственным способом остановить атаку, — она сделала шаг вперёд. — Напоминаю суду: господин Мартелло действовал по приказу Перкусса, не санкционированному международными магическими структурами. Это была внесудебная ликвидация.       В зале вновь поднялся шёпот, но теперь в нём звучало сомнение. Образ холодного генерала дал трещину. В него вплелась картина мужчины, который вывозит друзей из-под удара, который не раскрывает им своей должности, который убивает в бою, а не на казни.       Впервые за весь процесс взгляд Малфоя перестал быть пустым. Он смотрел на Тео и Пэнси с благодарностью.       Когда Паркинсон вернулась на своё место, в зале уже не было прежней уверенности обвинения. Образ бездушного генерала начал рассыпаться, и Пенелопа воспользовалась этим моментом без колебаний.       — Защита просит приобщить к делу личный дневник обвиняемого, — произнесла она спокойно. — Оригинал проверен на подлинность. Записи велись на протяжении нескольких лет.       В зале послышались неодобрительные смешки, но они быстро стихли, когда она раскрыла знакомую тонкую тетрадь.       — Я зачитаю лишь отдельные фрагменты, имеющие прямое отношение к делу, — она перевернула страницу. — «Я пытал эльфа. Я ненавижу себя. Беллатриса ударила меня за то, что я никчемный. Отцу было стыдно за меня. Мама снова плачет. ».       Гермиона начала прерывисто дышать.       — «Тёмный Лорд сказал мне, что я должен всё усвоить. Внимая каждому его слову. Он сумасшедший. Я видел на его лице безумие. Он советует мне остаться с ним. Он заберет меня в следующем году. Я не хочу. Я не хочу. Я не хочу. Мама кричит. Я никогда не видел её такой.».       По рядам пробежал шёпот.       Пенелопа листала дальше.       — «Нас поймали.Они нашли нас слишком быстро. Мы не успели уйти далеко. Я не знаю, где мама. Я не знаю, что с ней делают. Я слышу её крики. Но я ничего не могу сделать. Ничего.»       Кто-то на верхнем ярусе негромко произнёс: «Мерлин…»       Пенелопа продолжила монотонно зачитывать строки.       — «Иногда мне кажется, что я уже умер. Может, так и должно быть?».       Страницы шелестели.       — «Её глаза, карие, тёмные, как шоколад, пронзили меня. Она посмотрела мимо, даже не заметив, что я здесь. В этот момент я хотел её схватить, заставить посмотреть на меня, чтобы она поняла, что я не просто так стою тут, смотрю на неё, горю.» — она подняла глаза. — Здесь речь идёт о Гермионе Малфой.       Лёгкий нервный смешок прокатился по залу. Слишком человеческий фрагмент среди ужаса.       — «Я снова вижу тебя. Не настоящую, конечно. Я просто надеюсь, что ты далеко, что ты в безопасности. Что о тебе позаботятся. Если бы я мог, я бы хотел, чтобы ты никогда не знала, кем я стал.», — Пенелопа закрыла тетрадь на мгновение. — Записи о Гермионе Малфой появляются в дневнике систематически со школьных лет и продолжаются вплоть до седьмого июня тысяча девяятьсот девяносто девятого года., — она перевернула последнюю страницу, которую решила зачитать. — «Я нашёл тебя. Я не могу поверить, что это действительно ты. Такая сильная и храбрая… Совсем другая. Тёмный Лорд никогда не узнает о тебе. ».       Тишина в зале стала другой, не агрессивной, а тяжёлой, раздумчивой. Мнения начали расходиться. Кто-то качал головой, не желая принимать услышанное. Кто-то смотрел на клетку иначе, уже не как на клетку чудовища, а на человека, который слишком долго играл чужую роль.       Хоторн поднялся, но прежде чем он успел что-либо возразить, Пенелопа вынула из папки ещё один документ.       — С позволения суда, защита зачитает медицинское заключение, — она развернула официальный пергамент с печатью Мунго. — Согласно обследованию, проведённому независимой коллегией целителей, магическое ядро обвиняемого разрушено. Повреждение необратимо.       В зале раздался резкий единый вдох.       — Магические способности утрачены полностью и восстановлению не подлежат. Прогнозируемая продолжительность жизни – от десяти до пятнадцати лет, при условии отсутствия осложнений.       Теперь шум уже не был шёпотом , настоящим взрывом голосов. Судья вновь ударила молоточком, но даже она выглядела растерянной.       Драко в клетке впервые пошатнулся, едва заметно его лицо дрогнуло. Он смотрел на Пенелопу так, словно слышал это впервые. Серые глаза стали пустыми, почти мальчишескими в своём недоумении.       Он не знал.       Гермиона побелела. Её пальцы вцепились в край скамьи так сильно, что ногти впились в дерево. Десять–пятнадцать лет. Уже был не важен приговор суда, жизнь приговорила его к смерти, просто растянутой во времени. Она чувствовала, как сердце ломается, пропуская удары, но девушка заставила себя не двигаться, не позволить залу увидеть её дрожь. Гермиона лишь достала платок из кармана, вытирая скупую слезу.       Теперь в глазах многих присутствующих не было ярости. Было изумление.       И впервые – жалость.       Общество начинало видеть не всесильного генерала, а человека, у которого отняли даже магию. То, что в их мире равнялось самой сущности.       Но процесс не остановился. Судья перевела взгляд на клетку.       — Обвиняемый, вы желаете дать пояснения?       Драко медленно поднял голову. Он выглядел старше, чем час назад. Тень под глазами стала глубже, лицо ещё бледнее.       — Да, — произнёс он тихо.       Зал снова затих.       — В тронном зале его особняка, — начал он, и голос сначала дрогнул, но быстро выровнялся, — он собрал всех. Это было… показательное собрание, — Малфой не произносил имени Реддла. — Он узнал, что я больше не подчиняюсь безусловно. Он узнал о венчании с Гермионой. О беременности, — пальцы его сжали прутья клетки. — Он приказал мне убить мою мать в наказание за неподчинение.       В зале кто-то вскрикнул.       Драко смотрел не на судей, а в пустоту перед собой, будто снова видел тот зал.       — Я не смог.       Тишина задушила присуствующих.       — Тогда он убил её сам.       Слова упали без эмоционально. Просто констатация. И именно поэтому они прозвучали страшнее всего. Даже судьи потеряли привычную непроницаемость. Одна из ведьм на возвышении медленно сняла очки, словно ей нужно было время, чтобы осмыслить услышанное.       К горлу Гермионы подступала боль, но она не отвела взгляд от Драко. В его лице ничего не отражалось. Он снова переживал этот момент у себя в голове.       Зал больше не видел в клетке исключительно генерала. Теперь там стоял сын.       Голос председательствующей судьи зазвучал, эхо разнесло его по залу, и каждое слово упало в тишину. Волна напряжённого ожидания, прокатившаяся по рядам зрителей, достигла Гермионы, сжимая грудную клетку тисками.       — Гермиона Джин Малфой, прошу вас к трибуне.       Перед тем как сделать шаг к трибуне, она почувствовала лёгкое прикосновение к своей ладони. Пальцы Пенелопы были холодными.       — Ты справишься, — шепнула она одними губами, почти не размыкая рта. — Помни, — добавила она совсем тихо, отпуская руку. — Ты не одна.       Гермиона кивнула и медленно поднялась, как поднимаются приговорённые, когда каждая секунда на вес золота, когда хочется растянуть мгновение до бесконечности, потому что за ним неизвестность. Девушка выпрямила спину, расправила плечи, сглотнула ком в горле а и шагнула к трибуне.       Подбородок поднят. Взгляд - в глаза судьям.       И где-то за спиной, за решёткой клетки, билось чужое сердце в такт с её собственным. Гермиона не хотела смотреть. Приказывала себе не смотреть. Но тело ослушалось, и голова повернулась сама, на долю секунды, на выдох - их взгляды встретились.       «Держись», — беззвучно шевельнулись его губы.       Гермиона отвела глаза и сделала шаг вперёд, к трибуне, оставляя его за спиной, чувствуя его обнимающий взгляд на себе.       Она положила ладонь на холодное дерево. Пальцы дрожали. Она сжала их в кулак, заставляя замереть.       — Ваша палочка, — напомнил судебный пристав.       Гермиона протянула руку. Древко легло на специальную подставку. Без палочки она теперь чувствовала себя беззащитной, будто с неё содрали кожу.       — Принесите клятву, — велела судья.       Она положила ладонь на холодное дерево. Пальцы дрожали. Она сжала их в кулак, заставляя замереть.       — Ваша палочка, — напомнил судебный пристав.       Гермиона протянула руку. Древко легло на специальную подставку. Без палочки она теперь чувствовала себя беззащитной, будто с неё содрали кожу.       — Принесите клятву, — велела судья.       Гермиона подняла правую руку. В зале стало так тихо, что было слышно, как потрескивают свечи в канделябрах.       — Я, Гермиона Джин Малфой, клянусь своей магией говорить правду и только правду. Да откажет мне сила, если я солгу.       Тёплый ток пробежал по венам, на мгновение защипало в кончиках пальцев. Магия приняла клятву, сковала её нерушимой цепью. Теперь ни слова лжи. Только правда. Какая бы горькая она ни была.       Гермиона опустила руку и повернулась к судьям.       — Расскажите суду о вашей миссии, — мягко произнесла Пенелопа.       Гермиона кивнула.       — После падения Лондона, Орден поручил мне разработать стратегию уничтожения генерала армии Реддла. Тогда мы ещё не знали, кто он.       По залу прошёл лёгкий шёпот.       — Я провела год в изоляции. В хижине в области Шеффилда. Работала над заданием. Единственным собеседником был портрет Северуса Снейпа.       Несколько судей переглянулись.       — Он был двойным агентом, — пояснила Гермиона. — Именно из его подсказок я пришла к выводу, что генерал – не просто военачальник. Он был крестражем. Часть души Реддла, встроенная в живого человека через изменённый ритуал.       В зале воцарилась звенящая тишина.       — Это означало, что убить его было недостаточно. Нужно было разорвать связь, — она перевела дыхание. — Тогда я вернулась в Лондон, чтобы найти генерала. Там я зашла в трактир под названием «Драконье дыхание».       Несколько журналистов быстро записали знакомое название.       — Я прибыла туда обезличенно, чтобы передохнуть, — она не отвела взгляд от судей. — Вместо этого началась бойня, — на мгновение её голос стал ниже. — Меня ранили, — на секунду она закрыла глаза, возвращаясь туда. — Драко Малфой спас меня.       Присяжные начали шептаться.       — Он вытащил меня из эпицентра боя, перенёс в свою квартиру. Сам лечил меня, — она посмотрела на клетку. Драко не двигался. — Он приютил меня. Дал крышу над головой. Защиту. Деньги.       Хоторн поднялся.       — Вы утверждаете, что в этот момент не знали о его статусе генерала?       — Я не знала, — твёрдо ответила Гермиона. — Я подозревала, что он связан с режимом, но не более того.       Следующая часть истории вставала комом в горле. Это было слишком личное и счастливое, не для чужих ушей и пергаментов.       — У нас завязались отношения.Позже я проговорилась ему о своём задании, и тогда он предложил мне брак, как защиту, чтобы скрыть меня от режима в Италии.       В зале кто-то нервно рассмеялся, но быстро замолчал.       — Мы обвенчались.       Вдох.       — И вскоре я забеременела.       Выдох.       Шум в зале стал оглушительным. Судья потребовала тишины, но удивление уже прорвалось наружу. Даже Хоторн на мгновение потерял сдержанность, расширив глаза по пять копеек.       — Это не было частью плана. Ни его. Ни моего, — она говорила спокойно, но пальцы её едва заметно дрожали. — Я всё ещё работала над заданием Ордена. За его спиной я продолжала собирать информацию, продвигаться по изначальной стратегии. Моей целью всё ещё было убить генерала.       Хоторн вмешался:       — То есть вы использовали его? — вопрос прозвучал резко.       Гермиона выдержала паузу, опустив взгляд в пол.       — В каком то смысле… Да.       Ей не хотелось знать с каким взглядом сейчас стоит муж позади неё.       — Но я не знала, что он генерал.       В зале стало тихо.       — Правда открылась позже. После конфликта между нами. Мне пришлось вернуться в Англию, чтобы завершить начатое. Тогда я узнала, кем он является.       Она посмотрела на судей, затем на клетку.       — Он знал, что я работаю против него. И он не выдал меня Тому Реддлу.       Шёпот стал напряжённым.       — Он мог. Это спасло бы его положение. Вернуло бы доверие. Точно сохранило бы его матери жизнь, — её голос впервые дрогнул. — Но он не сделал этого, — по щекам потекли невольные слёзы. — Простите…       Гермиону всю трясло, и теперь она рассказывала историю уже дрожащим голосом, с бесконтрольными ручьями на щеках.       — Вместо этого он пытался убедить меня уехать. Спрятаться. Жить.       Она перевела дыхание, смотря на присяжных. Их взгляды переменились: в них не было ни жалости к жертве, ни презрения к жене Малфоя, а молчаливое понимание того, что перед ними стояла женщина, раздавленная между войной и семьёй, между собственным долгом и мужчиной за решёткой. Поэтому теперь она обращалась к ним.       — Если вы спрашиваете меня, был ли он для меня угрозой в тот период… нет. Он был единственным, кто пытался сохранить мне жизнь.       Гермиона не опустила взгляд, когда в зале люди вновь зашевелились, теперь уже от настороженности. Недоверчивый шёпот прокатился по рядам присяжных.       — После того как я вернулась в Англию, — продолжила она ровным, отрепетированным голосом, стараясь держаться фактов и не позволять памяти утянуть её в личное, — я связалась с «Перкуссом». В течение нескольких месяцев мы работали над уничтожением режима. И тогда я пришла к Виктору Краму с предложением иным, чем убийство. Я считала, что уничтожение генерала не решит проблему. Я нашла способ разорвать связь.       Прокурор Хоторн медленно поднял голову.       — Какую именно связь, миссис Малфой?       — Магическую привязку между Томом Реддлом и генералом, — отчётливо ответила она. — Узы конфронтации.       По залу прошёл холодок.       — И именно тогда, — продолжила Гермиона, — я узнала, что Крам уже послал Диего Мартелло в Италию. С приказом убить Драко Малфоя.       Взгляд горечи скользнул к Виктору. Следующие слова были обращены к нему.       — У меня не было портключа. Не было разрешения на международное перемещение. Не было времени, — яростно перечислила Гермиона. — Я создала портал.       Судьи переглянулись. Несколько перьев замерли в воздухе.       — Вы подтверждаете использование нестабильной пространственной магии тёмного класса? — спросил прокурор.       — Подтверждаю.       Снаружи она излучала спокойствие, вот только под рёбрами была давящая тяжесть вины.       — Я не знала, что уже беременна.       — Безумие… — вырвалось из толпы присяжных.       — Она могла убить ребёнка! — прозвучал другой голос.       Пенелопа плавно встала.       — Возражаю против эмоциональных комментариев, — отрезала она. — Свидетельница на тот момент не имела медицинского подтверждения беременности.       — Продолжайте, — кивнул Хоторн Гермионе.       — Я прибыла в Италию в момент, когда бой уже начался, — голос Гермионы стал тише. — Диего угрожал Пэнси. Тео был ранен. Блейз… — короткая пауза, в которой застыли дыхания. — Блейз попытался обезоружить его.       Молчание стало болезненным.       — Диего убил его.       Пэнси сдавленно всхлипнула. Тео смотрел прямо перед собой, будто снова видел мёртвого парня и друга.       — Я вступила в бой. Диего знал, кто я. Он знал, что я работаю против генерала, — её глаза потемнели. — Он сказал, что убьёт всех и тем самым устранит угрозу.       — И что произошло дальше? — спросил Хоторн.       — В последний момент прибыл Драко Малфой. И убил его.       — Хладнокровная ликвидация? — резко уточнил прокурор.       — Нет, — твёрдо ответила Гермиона, подтверждая показания слизеринцев. — Это был бой. Если бы он этого не сделал… — она сглотнула, — нас бы не было здесь.       — Он защищал вас? — уточнил Ричард.       — Да.       Пальцы Драко сжались на металлической решётке, ударяясь цепью об прутья. Девушка вздрогнула от неожиданного звука.       — Я не остановилась, — продолжила Гермиона.       Судьи насторожились.       — Я решила, что если разрыв связи возможен, нужно устранить влияние Нарциссы Малфой. Я считала, что через неё Реддл воздействует на Драко. Поэтому я прилетела в Хогвартс на драконе.       Зал взорвался.       — Безумная!       — Она атаковала школу!       Судья ударила молотком.       — Тишина!       — Вы подтверждаете факт воздушного вторжения? — спросил прокурор.       — Школы там уже не было, — хмыкнула Гермиона, и в этом коротком звуке было больше боли, чем сарказма. — Это была крепость. Я хотела спасти Нарциссу.       — И вас схватили?       — Да. Я очнулась прикованной к кушетке. Целитель проверял жизненные показатели, — она сглотнула, пальцы её задрожали. — Именно тогда я узнала, что беременна.       В зале раздались вздохи.       — В плену? — тихо переспросил Хоторн.       — Да. Меня перевели в камеру. Там уже находилась Нарцисса Малфой.       — Вы сотрудничали с матерью обвиняемого?       — Мы анализировали информацию, — спокойно ответила Гермиона. — Она знала о первоначальных чарах, наложенных на Люциуса. Я знала о структуре крестражей. Мы поняли, что связь между Реддлом и Драко – модифицированная связующая формула. Он был живым крестражем.       — Ложь! — выкрикнул кто-то из присяжных. — Он сам хотел власти!       Гермиона зажмурилась, выдыхая комок нервов.       — Порядок! — снова молоток.       — Северус Снейп перед смертью изменил формулу, — продолжила Гермиона. — Он встроил возможность разрыва.       Имя повисло в воздухе.       — Затем нас вывели в тронный зал, — голос её стал глухим. — Реддл собрал всех Пожирателей. И приказал Драко… — она посмотрела в клетку, — убить свою мать.       Тишина стала абсолютной.       — Он отказался.       — Это подтверждено свидетельствами, — тихо добавила Пенелопа, передавая суду протоколы.       — Тогда Реддл убил её сам, — закончила Гермиона.       Даже судьи побледнели.       Драко закрыл глаза. На мгновение показалось, что он не выдержит, что рухнет на колени. Его душу сейчас выворачивали наизнанку.       — В разгар бойни Реддл переместил нас в охотничий домик, — продолжила она. — Он сказал, что сотрёт Драко память. Оставит его послушным телом. А меня — живой маткой для продолжения рода. Он хотел, чтобы муж насиловал меня.       — Чудовище! — выкрикнули из зала.       — Хватит! — удар молотка эхом разнёсся под сводами.       Гермионе стало трудно дышать. Пенелопа поднялась, делая шаг, но та покачала головой.        Справлюсь.       — В тот момент мы поняли, что есть только один выход. Заклинание Снейпа. «Винкула Конкьрен».       — Объясните механизм, — потребовал Хоторн.       — Взаимное разрушение связи, — ответила она. — Оно должно было убить его. И, вероятно, меня.       — Вы осознавали риск для ребёнка? — жёстко спросил Ричард.       — Да, — на секунду её голос сорвался. — Мы произнесли его вместе.       Драко тихо сказал из клетки:       — Я начал.       Все обернулись к нему.       — Это была моя обязанность, — глухо добавил он.       — Возражаю, — быстро произнесла Пенелопа, — подсудимый не даёт показаний.       Но его голос уже прозвучал.       — Дальше я ничего не помню, — закончила Гермиона. — Я очнулась в Мунго спустя недели. В коме. Связь была разорвана. Реддл мёртв. Драко жив, — она повернулась к клетке и впервые за весь процесс позволила себе хрупко улыбнуться. — И я родила здоровую дочь.       Это стало последней волной шока. Перед Визенгамотом стояла история о генерале и о женщине, которая использовала тёмную магию, летала на драконе, выжила в плену у самого Реддла, разорвала древние чары, и при этом выносила ребёнка. А рядом с ней в клетке стоял человек, который отказался убить мать и пошёл на смерть вместе с ней.       — Малфой покушался на жизнь Гермионы в замке Реддла! — выкрикнул Виктор Крам. Он словно снова находился на поле боя.       В зале тут же зашевелились. Прозвучало обвинение, которое могло перечеркнуть всё.       — Прошу спрашивать разрешение, прежде чем делать заявление, господин Крам, — сделала судья замечание.       — Свидетель, уточните формулировку, — холодно произнёс Хоторн.       — Я присутствовал в этот момент, — продолжил Крам. — Я видел, как между ними произошёл бой. Он применял боевые заклинания. Она была ранена. Это не выглядело как защита.       В клетке Драко поднял голову. Его лицо стало жёстким.       — Я никогда не убил бы её, — прорычал Малфой.       Шум усилился.       — Это были семейные разборки, — добавил он, не отрывая взгляда от Гермионы.       — Подсудимый! — резко осадила судья. — Вы признаёте факт дуэли?       — Признаю, — сухо ответил Драко. — Но не покушение.       Хоторн повернулся к Гермионе.       — Миссис Малфой, подтвердите или опровергните.       Она приподняла подбородок. Её лицо оставалось спокойным, но под тонкой тканью платья заметно дрогнули плечи. Они с Пенелопой не репетировали этот эпизод.       — Я напала на него первой.       Зал вспыхнул возгласами.       — Ложь!       — Она его покрывает!       — Тишина! — молоток ударил по камню.       — Объясните, — потребовал Хоторн.       Девушка потерялась, не зная что отвечать. Она поймала взгляд Пенелопы, и та едва заметно покачала головой.       — Это была операция по ликвидации генерала, в которой присутствовал Крам. До определенного момента, — произнесла Гермиона, глядя прямо на судей. — Но вскоре операция пошла не по плану. Моей жизни он не угрожал.       Крам стиснул челюсти.       — Он применил Бомбарду, — резко выпалил он.       — Я применяла Бомбарду, — спокойно ответила Гермиона. — Он отражал. Ни одно его заклинание не было смертельным. Он сдерживался.       Драко тихо усмехнулся.       — Она рассекла мне руку ядовитым клыком, — добавил он. — Если бы я хотел её убить, я бы не тратил время на щиты.       По залу прокатился нервный смешок.       — Ты отшвырнул её в стену, — настаивал Крам.       Удар молотка.       — Господин Крам, прошу обращаться уважительно к подсудимому!       — Чтобы остановить, — перебила Гермиона. — Не чтобы убить.       Хоторн внимательно смотрел на неё.       — Вы клянётесь, что это не было покушением?       — Клянусь.       Драко в клетке не отрывал от неё взгляда. Он понимал, что жена шагает по лезвию ножа, оправдывая его.       Крам опустил взгляд. Впервые за весь процесс его уверенность дала трещину.       — У обвинения есть ещё вопросы? — спросила судья.       — Больше нет, — Хоторн покачал головой.       — Тогда суд удаляется для вынесения решения.       Несколько секунд никто не двигался. Казалось, даже дыхание людей стихло. Судьи медленно поднялись со своих мест. Тяжёлые мантии зашуршали, когда они один за другим направились к высоким боковым дверям. Их лица были непроницаемы за масками старой судебной традиции. Ни один из них не посмотрел в сторону клетки.       Двери закрылись.       И только тогда зал словно прорвало. Люди начали подниматься со скамей. Сначала осторожно, затем всё быстрее. Шёпот множился, превращаясь в густой гул. Кто-то горячо спорил, кто-то торопливо записывал заметки на пергаменте, кто-то уже устремился к выходу в надежде первым передать новости наружу.       Гермиона не слышала ничего. Она медленно встала и направилась к клетке. Охранники напряглись, но не остановили её, остерегаясь строгого взгляда миссис Малфой. После всего, что прозвучало в этом зале, она имела право подойти.       Когда она приблизилась, он сделал шаг вперёд. Их разделяли только металлические прутья. Она остановилась совсем близко. Теперь она могла разглядеть его как следует. На нем были ссадины, синяк на лбу, покраснения от цепей на запястьях. Грязные волосы были длиннее, чем она когда-либо видела. И всё же в его взгляде, в этих стеклянных серых глазах, был трепет. Будто она была спасением. Последним доказательством того, что мир всё ещё существует.       Она не протянула руки, но наклонилась ближе.       — Ты не умрёшь сегодня, — прошептала она.       Он моргнул. В его взгляде мелькнуло что-то опасно похожее на надежду.       — Грейнджер… — хрипло сказал он.       — Не начинай, — она чуть покачала головой.       Он выдохнул тихий смешок.       — Ты всё ещё споришь с судьбой.       — Иногда получается.       Они ещё секунду смотрели друг на друга.       Потом рядом раздался холодный голос Пенелопы.       — Нам нужно идти.       Гермиона медленно отступила.       Пенелопа стояла рядом с тем же строгим выражением лица, которое держала весь процесс.       — Мы качнули чашу весов, — тихо сказала она.       Гермиона посмотрела на неё.       — Но?       — Но не стоит рассчитывать на радужный исход, — миссис Забири сжала губы.       Они вышли из здания суда через главный вход, и сразу оказались в ослепительном хаосе. Толпа журналистов стояла плотной стеной у широких ступеней. Как только двери распахнулись, десятки колдокамер вспыхнули одновременно, ослепляя. Перья метались над блокнотами.       — Миссис Малфой!       — Гермиона Малфой, вы защищаете военного преступника?       — Вы действительно верите, что генерал действовал по принуждению?       — Зачем вы скрываете вашего ребёнка?       — Вы подтверждаете слова о тёмной магии?       — Можете ли вы дать комментарии о Викторе Краме?       Вопросы летели со всех сторон. Паркинсон тихо выругалась сквозь зубы.       Пенелопа мгновенно взяла ситуацию под контроль.       — Перерыв процесса. Никаких комментариев до вынесения решения суда, — официально заявила она.       Но журналисты уже начали двигаться ближе. Один репортёр почти ткнул микрофон Гермионе в лицо.       — Миссис Малфой, вы любите его?       Пэнси резко шагнула вперёд.       — Отойдите, — прошипела она.       Охрана суда начала оттеснять прессу, но толпа всё равно сжималась вокруг них.       — Миссис Малфой! Вы считаете Драко Малфоя невиновным?       — У вас был роман с Виктором Крамом?       Тео указал рукой в переулок.       — Сюда, — тихо сказал он.       Они быстро прошли за ним на узкую каменную арку сбоку от лестницы, пока охрана сдерживала поток журналистов.       За аркой начинался небольшой дворик, почти пустой. Шум прессы всё ещё доносился снаружи, но здесь было значительно тише.       Пэнси сразу достала сигареты.       — Мерлин, — выдохнула она. — Я сейчас кого-нибудь прокляну.       Она приподняла палочку, поджигая сигарету и затянулась так резко, будто пыталась проглотить весь дым сразу.       — Чёртов болгарский ублюдок, — процедила она. — Я клянусь, если бы нас не держали охранники, я бы ему глаза выцарапала.       Тео стоял у стены. В руке у него была металлическая фляга. Он сделал глоток и медленно выдохнул. Его руки слишком сильно сжимали металл.       — Он делает свою работу, — тихо сказал он.       — Его работа — убивать наших друзей, — резко ответила Пэнси.       Она снова затянулась.       — Блейз бы его проклял.       Тео ничего не ответил.       Пенелопа остановилась рядом с ними, сложив руки.       — Крам – сильный свидетель, — сказала она холодно.       Возвращение в здание суда оказалось таким же тяжёлым, как и выход. Когда они снова появились на ступенях, журналисты стаей хищных птиц мгновенно заметили их. Колдокамеры вспыхнули разом, белый свет на секунду ослепил.       Гермиона шла, не отвечая. Она прикрыла лицо рукой, а Тео плечом отодвигал от неё особенно настойчивых.       Они прорвались внутрь, и шум прессы остался позади, приглушённый каменными стенами старого здания. В коридорах суда было прохладно. Эхо шагов отдавалось в высоких сводах.       И именно там Гермиона увидела его.       Виктор Крам стоял у окна, разговаривая с женщиной из прокуратуры, худой ведьмой с острым профилем и аккуратным узлом тёмных волос.       Он выглядел спокойным, будто всё уже было решено.       Горячая ненависть поднялась в Гермионе мгновенно, и она рванула вперёд.       — Ты мерзкий предатель! — голос ударил по коридору.       Крам повернулся.       — Ублюдок! — выкрикнула она, и её руки уже вцепились в его мантию. — Ты смеешь здесь стоять после всего?!       Она ударила его – раз, второй. Кулаки глухо ударялись о его грудь и плечи.       Он даже не попытался ударить в ответ, только перехватил её запястья, удерживая.       — Гермиона…       — Не смей произносить моё имя! — её голос сорвался. — Будь Айслин жива… — слёзы хлынули неожиданно, резко. — Будь Айслин жива, — задыхаясь, продолжила она, — она бы встала на сторону защиты! Она была в замке Тома, когда всё произошло! Она видела! Малфой помог Перкуссу уничтожить режим!       Её руки снова дёрнулись, пытаясь вырваться, но Крам держал крепко.       Он молчал несколько секунд. Потом его взгляд медленно поднялся за её плечо. Он услышал быстрые шаги. Тео, Пэнси, Пенелопа уже шли сюда.       И тогда он наклонился ближе. Его губы коснулись её уха.       — Айслин, как и остальные, никогда бы не согласилась штурмовать замок, — прошептал он. — Если бы не смерть Лилиан.       Гермиона замерла.       — Что?..       — Угадай, кто выдал ей неисправную экипировку, Гермиона.       — Ты…       Она перестала слышать коридор. Перестала чувствовать его руки. Перед глазами вспыхнуло воспоминание – стол, карты, суматоха после сорванной операции, заявление Крама. Её грудь резко сжалась.       Виктор тихо усмехнулся, замечая, как крутятся у неё в голове шестерёнки.       Он играл не только с Пожирателями, но и со своими людьми.       Он чуть отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо.       — Маккена узнала об этом. Мне пришлось скрыться. Роща осталась на ней, — его голос стал жёстче. — Она была хорошим бойцом. Но плохим стратегом, — он наклонился ещё ближе — Поэтому и умерла, потакая Малфою.       Гермиона поняла. Айслин стянула всех бойцов Перкусса в замок Волдеморта, чтобы освободить её. Именно тогда началась бойня в тронном зале, после смерти Нарциссы.       Всё внутри неё разорвалось.       — Ты…       Но договорить она не смогла. Чья-то рука резко обхватила её за плечи и дёрнула назад.       — Хватит! — рявкнул Тео.       Он буквально оттащил её от Крама. Гермиона пошатнулась, теряя равновесие.       Пэнси шагнула вперёд, глядя на Виктора с таким презрением, что воздух вокруг остыл.       — Ты настоящий кусок дерьма, — произнесла она ледяным голосом.       Крам даже не ответил, только поправил одежду.       Пенелопа уже была рядом с каменным лицом, недовольная поведением Гермионы.       — Ты сошла с ума? — отчитывала она её. — Ты понимаешь, что только что сделала?       Гермиона смотрела куда-то мимо неё.       — Пресса в этом здании, — продолжала Пенелопа. — Они видели, как ты напала на главного свидетеля обвинения. Через час ты будешь выглядеть как истеричная фанатичка, которая защищает мужа-военного преступника!       Но девушка почти не слышала её. Звуки стали глухими, как будто она находилась под водой. Она слышала лишь стук собственного сердца.       Тук.       Тук.       Тук.       И в этом ритме звучали слова Крама.       Угадай, кто выдал ей неисправную экипировку.       

***

      Малфой провёл время перерыва в той же клетке, в которой его оставили. Никто не говорил с ним. Охранники стояли у решётки, лишь изредка перебрасывались короткими фразами. Шум зала постепенно стихал и снова нарастал, когда люди возвращались на свои места.       Он сидел, слегка подавшись вперёд, упершись локтями в колени, и смотрел в пол. Мысли двигались медленно, будто вязли в густой тени усталости. За последние месяцы он привык ждать приговора не как события, а как неизбежного завершения истории.       Смерть казалась простым чистым вариантом. Пожизненное – нет. Министерство боится делать из него мученика. Именно поэтому казнь может оказаться слишком… громкой.       Но когда двери в дальнем конце зала открылись, и члены Визенгамота начали возвращаться на свои места, сердце всё же дрогнуло холодным ожиданием.       Судьи расселись полукругом. Каменные стены круглого зала словно впитали все звуки, оставив только тяжёлую тишину.       Люди на галереях тоже замолчали.       Драко поднял голову. Он сразу нашёл её. Гермиона стояла рядом со своим местом, ещё не сев. Её лицо было бледнее, чем раньше. Что-то в её взгляде изменилось. Но когда она встретилась с ним глазами, она всё равно выпрямилась. Словно держала его.       Пэнси сидела чуть дальше, нервно сцепив пальцы. Тео вальяжно откинулся на спинку скамьи.       И только Пенелопа Забини выглядела так, будто уже знала финал этой сцены.       Главный судья поднялся.       — Визенгамот вынес решение.       В зале снова стало абсолютно тихо.       Драко не отвёл взгляда от Гермионы.       — Обвиняемый Драко Люциус Малфой признан виновным по следующим пунктам: участие в военных действиях на стороне режима Тома Реддла, руководство военными операциями, участие в карательных действиях против магглорождённых и сопротивления.       Малфой затаил дыхание.       Однако, — продолжила судья, — Визенгамот принял во внимание представленные обстоятельства: принуждение, документальные свидетельства, медицинское заключение, а также показания свидетелей защиты и миссис Гермионы Джин Малфой.       На секунду его взгляд дрогнул.       Судья перевернула лист.       — Учитывая вышеизложенное, суд постановляет: заменить смертную казнь пожизненным заключением в Азкабане.       Шёпот в зале поднялся мгновенно, слов было не разобрать.       — Осуждённый будет содержаться под постоянным наблюдением. В связи с утратой магического ядра допускаются регулярные медицинские осмотры. Посещения родственников и адвокатов разрешены по установленному регламенту Министерства.       Пожизненное.       Драко медленно выдохнул. Он не улыбнулся и не опустил голову, не сказал ни слова. Его взгляд снова нашёл Гермиону. Она резко встала, несколько секунд просто смотря на судей, будто не понимала услышанное. Потом закрыла глаза на одно короткое мгновение. И когда открыла снова, в них стояли слёзы.       Пэнси выдохнула так резко, провела ладонью по лицу, а Тео опустил голову и коротко усмехнулся. Он посмотрел на Драко и едва заметно кивнул.       Пенелопа просто закрыла папку с документами. Будто именно так всё и должно было закончиться. Будто она изначально вела их именно к этой точке.       Драко задержал на ней взгляд на секунду, потом снова посмотрел на Гермиону.       Она уже смотрела только на него.       Слова судьи ещё дрожали в воздухе, когда охранники уже двинулись к клетке. Металлический замок щёлкнул грубо. Звук разрезал тишину зала. Один из стражей отворил решётку, второй шагнул внутрь.       — Осуждённый, на выход.       Драко медленно поднялся. Тело отозвалось тупой тяжестью. Слишком долго он сидел неподвижно. Он сделал шаг к выходу из клетки. Охранник тут же положил руку ему на плечо, грубо разворачивая.       — Руки.       Драко без возражений протянул их вперёд. Охранник стал проверять целостность креплений.       Его взгляд уже искал её. Гермиона стояла так же, как стояла несколько секунд назад, словно её пригвоздили к месту. Только теперь она уже не пыталась скрывать слёзы. Они тихо скатывались по её щекам, но она не вытирала их. Она просто смотрела так, будто пыталась запомнить каждую линию его лица.       Когда охранники вывели его из клетки и повернули к проходу между скамьями, зал снова загудел. Люди шептались, кто-то пытался разглядеть его ближе, кто-то записывал последние заметки для завтрашних газет.       Но для Драко в этот момент существовал только один человек. Он остановился всего на секунду. Но охранник тут же толкнул его в спину.       — Двигайся.       Малфой не послушав, всё же успел повернуть голову и их взгляды встретились. Никаких слов, только расстояние между ними. Несколько рядов деревянных скамей, десятки людей, закон, приговор, стены Азкабана, которые уже ждали его.       Гермиона вдруг сделала шаг вперёд. Пэнси мгновенно схватила её за руку, будто боялась, что она бросится через зал.       — Нет, — прочитал Драко по губам Пэнси. — Не сейчас.       Он почти незаметно качнул головой.       Не нужно.       Не ломайся.       Это ещё не конец.       Она поняла. Он увидел это в её глазах.       Охранник снова толкнул его.       — Вперёд.       И теперь Драко пошёл под звон наручников, когда его вели по центральному проходу. Люди расступались, провожая взглядами.       У дверей его уже ждала группа стражей. Один из них распахнул тяжёлые дубовые створки.       Когда Драко переступил порог, он всё же обернулся ещё раз. Последний взгляд.       Гермиона стояла между Пэнси и Тео. Её лицо было мокрым от слёз, но она больше не выглядела сломленной. В её взгляде появилась та самая твёрдость, которую он знал с Хогвартса. Та самая упрямая, опасная смелость. И это почему-то заставило его усмехнуться.       Как только тяжёлые двери суда закрылись за его спиной, жизнь Драко Малфоя сузилась до предельно простых границ: каменные стены, металлическая кровать, узкое окно под самым потолком и редкие шаги стражников в коридоре. Приговор был суров, но окончателен - долгие годы заключения, почти вся оставшаяся ему жизнь. Однако в этих словах всё-таки было одно тихое, почти незаметное послабление: право на посещения. Теперь, пусть редко, пусть под взглядом охраны и скрипом тяжёлых замков, он мог видеть её и их дочь.              Первый раз Гермиона привела девочку через несколько недель. Маленький свёрток на руках, белокурая макушка, чуть вздрагивающие кудри, настолько светлые, что они были серебряными в тусклом тюремном свете. Когда ребёнок открыл глаза, Драко увидел в них тот самый глубокий карий цвет, который когда-то заставил его потерять голову ещё мальчишкой в школьной библиотеке.              Он смотрел на неё пытаясь выучить каждую черту.        Пальцы, сжимающие край одеяла.              Едва заметную морщинку между бровями.              Мягкое дыхание.              В тот день он почти не говорил. Гермиона тоже. Они сидели напротив друг друга за железным столом, и между ними лежало всё их прошлое. Но рядом с этим прошлым тихо сопела их дочь, и этого оказалось достаточно, чтобы слова вдруг стали не так уж важны.              Через месяц после приговора Драко неожиданно поймал себя на странной мысли. Он был… счастлив. Не в том смысле, в каком счастлив человек на свободе. Его мир всё ещё был каменным и холодным. Но сама возможность видеть их, знать, что они живы, что где-то за этими стенами растёт его дочь, казалась чудом. Судьба, которая так долго ломала его, вдруг оставила ему крошечную щель света и он принял её без колебаний.              Гермиона приходила не так часто, как хотелось бы, но каждый её визит становился якорем, удерживающим его разум от медленного размывания в одиночестве. Иногда она приносила колдографии. Иногда рассказывала, как Андромеда уже научилась держать голову, как смеётся во сне, как тянется к свету из окна.              Тем временем Пенелопа Забини не остановилась ни на день. Она почти сразу разработала новую стратегию защиты, но теперь её работа велась вне стен суда. Апелляции, политические переговоры, давление на прессу, публикация дневников, медленные изменения общественного мнения — всё это происходило где-то там, в мире, который Драко больше не контролировал.              В этих планах он практически не фигурировал. Ему и не нужно было. Его задача была куда проще: жить тихо, не давать поводов для дисциплинарных наказаний, быть образцовым заключённым. Никаких конфликтов, никаких вспышек гнева. Только спокойствие и покорность.              Он справлялся с этим без усилий.              В первые месяцы охрана относилась к нему так, как относилась ко всем Пожирателям смерти. С насмешкой. С жестокостью, иногда откровенной. Они ожидали от него злости, гордости, попыток сопротивляться. Ожидали увидеть в нём того самого генерала, о котором кричали заголовки газет.              Но вместо этого перед ними оказался человек, который почти не говорил, выполнял все распоряжения и большую часть времени просто сидел у стены, глядя в пустоту.              Сначала это раздражало их ещё сильнее. Они пытались задеть его, оскорбляли, провоцировали. Но постепенно всё это потеряло смысл. Трудно издеваться над человеком, который уже выглядит как призрак собственной жизни.              Через полгода охране стало скучно, потому что Малфой не реагировал. И в какой-то момент они просто перестали пытаться.       Так проходили дни.              Он больше не строил далёких планов. Ему было достаточно того, что он мог увидеть, как растёт дочь. Слышать, как она произносит слово «папа» и тянет к нему крошечные ручки. Требовательно, с той детской убеждённостью, что мир обязан откликнуться.       — Папа.       И он откликался всегда. Драко учился этому заново - быть нужным не как генерал, не как человек, от которого ждут приказов или боятся их ослушаться, а как отец. Он не знал, как правильно держать её на руках в первые месяцы, боялся слишком крепко сжать, боялся уронить, боялся… всего. Но Андромеда не боялась его ни секунды .Она хватала его за пальцы, цеплялась за шею, тянула за волосы, смеясь так звонко, что в груди у него становилось тесно. Он сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и она ползала вокруг него, что-то бормоча на своём языке, полном непонятных, но важных слов. Он наблюдал за ней так внимательно, пытаясь выучить её наизусть. Каждое движение, каждый взгляд, каждую складку на маленьких ладонях.       — Не смотри на неё так, будто она сейчас исчезнет, — тихо сказала Гермиона.       Она стояла у стены, опираясь плечом о бетон, наблюдая за ними.       Драко не отвёл взгляда от дочери.       — Я боюсь, что совсем скоро исчезну я, — честно ответил он.       Андромеда в этот момент с серьёзным видом пыталась встать, опираясь на его колено, и, потеряв равновесие, уткнулась лбом ему в грудь. Он мгновенно подхватил её, прижал к себе чуть крепче, чем следовало. Она возмущённо пискнула от того, что её попытку прервали.       Гермиона тихо усмехнулась.       — Она сильнее, чем ты думаешь.       — Я знаю, — сказал он, проводя ладонью по её светлым волосам. — Но это не значит, что я не должен оберегать её.       Гермиона подошла ближе и опустилась рядом, её плечо коснулось его. Андромеда тут же переключила внимание на маму, потянувшись двумя руками, требуя разделить себя между ними.       — Мам, — это прозвучало чуть менее чётко, но с тем же упрямством.       Гермиона взяла её на руки, и девочка сразу успокоилась, устроившись между ними, как будто это было её законное место.       — Видишь, — тихо сказала она, глядя на Драко, — она уже всё решила за нас.       Он посмотрел на них, на эту странную, невозможную реальность, которую ему всё-таки позволили прожить.       Время всё же двигалось неумолимо вперёд, не спрашивая, готов ли он отпускать то, что только начал обретать.       Когда Андромеде исполнилось шесть, она уже приходила к нему как маленький человек, идущий рядом с матерью, с ровной спиной и внимательным взглядом. Она держала Гермиону за руку, но шагала сама, уверенно, чуть быстрее, чем позволяли длинные коридоры и тяжёлые двери, за которыми заканчивался мир и начиналась его часть - отгороженная, выверенная, лишённая будущего.       Драко поднялся ещё до того, как их провели внутрь. Он всегда вставал заранее, будто это могло сократить расстояние между ними.       Андромеда замерла на мгновение у порога, разглядывая его с каким-то новым, едва уловимым пониманием. И всё же через секунду она улыбнулась и шагнула к нему.       — Папа!       Он опустился перед ней на одно колено, чтобы быть на одном уровне, и осторожно взял её за плечи, словно она всё ещё могла рассыпаться от слишком резкого движения.       — Ты выросла, — тихо сказал он, хотя это было очевидно. — Я всегда расту, — с серьёзным видом ответила она, и Гермиона чуть слышно выдохнула, сдерживая улыбку.       Несколько минут они просто говорили о мелочах: о том, как прошёл день, о книге, которую она читала, о том, как она научилась писать своё имя. Драко ловил каждое слово, как будто собирал их про запас. Потом, неожиданно для самого себя, он спросил:       — Кем ты хочешь стать, когда вырастешь? А       ндромеда не задумалась ни на секунду.        — Как ты.       Он замер.       Взгляд его на мгновение потемнел, пальцы невольно сжались чуть сильнее, чем следовало. В груди что-то быстро, резко, почти до паники болезненно сжалось.       — Нет, — выдохнул он слишком тихо, почти одними губами.       Но она уже продолжала, с той же прямотой, которая была в ней от Гермионы:       — Доброй.       Малфой опустил взгляд, не сразу находя, что сказать.       Доброй.       Она сказала это так просто, будто это очевидно. Будто он… мог быть таким.       Гермиона сделала шаг ближе.       — Она скоро поедет в Хогвартс, — уже привычно твёрдо произнесла она.       Драко поднял голову.        — Его восстановили, — добавила она. — Он… совсем другой теперь.       Он медленно кивнул, представляя стены, в которых больше нет теней прошлого, коридоры без шёпота страха, классы, где дети учатся, не оглядываясь. И вдруг понял, что его не будет там.       — Мы будем видеть её реже, — сказала Гермиона уже тише.       Малфой перевёл взгляд на Андромеду. Она стояла между ними, спокойно, не до конца понимая вес этих слов.       — Андромеда, послушай меня внимательно, — сказал он глухо.       — Дети… родители, они узнают, чья ты дочь, — он не смотрел на Гермиону, только на девочку перед собой. — Люди бывают жестоки, — добавил он тише. — Особенно к тем, кто не может ответить.       Андромеда нахмурилась, пытаясь понять, о чём он говорит. Ведь папочка был для неё самым лучшим.       — Я могу ответить, — упрямо сказала она.       Гермиона едва заметно покачала головой, но ничего не сказала.       Драко протянул руку и осторожно убрал прядь волос с лица дочери.       — Я знаю, — мягко ответил он, задерживая ладонь на её щеке чуть дольше, чем следовало. — Мама с папой будут очень скучать по тебе, малышка, — вырвалось с нежностью.       Андромеда посмотрела на него серьёзно, как взрослый человек, и вдруг крепко, неловко, по-детски обняла, уткнувшись лицом ему в плечо. И в этом неловком, крепком объятии, в том, как она без сомнений прижалась к нему, не спрашивая, не оглядываясь на чужие слова и прошлое, было что-то невыносимо большое. Больше, чем прощение, больше, чем шанс.       Это было доверие, данное без условий. То, на что он не имел права рассчитывать… и всё же держал сейчас в своих руках.              Но по ночам, когда тюрьма погружалась в полную тишину, его всё ещё настигало прошлое.              Ему всё ещё снилась мать.              

***

My Soul I - Anna Leone       

      — Ты же знаешь, что я должна показаться им, — тихо сказала Гермиона, поглаживая ладонью едва округлившийся живот. Под тонкой тканью платья ощущалось мягкое тепло, и от этого жеста на её губах сама собой появлялась спокойная улыбка – та, которой у неё когда-то не было.       Пэнси раздражённо фыркнула, скрестив руки на груди.       — Не обязательно так… отсвечивать, — буркнула она. — Можно жить спокойно и не напоминать им о себе.       Она отвернулась к окну, и в этот момент на солнце коротко вспыхнуло её помолвочное кольцо. Камень был крупным, дерзко ярким, словно намеренно бросающим вызов любому, кто осмелится усомниться в выборе.       Гермиона заметила блеск и прищурилась с лёгкой иронией.       — Твой Рэймонд слишком… ревнив, раз выбрал тебе такое кольцо.       Пока ещё Паркинсон опустила взгляд на руку, и её губы тронула мягкая, почти незнакомая для неё улыбка.       — Да, — тихо признала она. — Он хороший человек. И… очень любит меня.       В этих словах не было прежней бравады, только тихая уверенность. Пэнси говорила об этом так, будто всё ещё немного удивлялась, что позволила кому-то приблизиться.       После смерти Блейза ей потребовалось много времени, чтобы вообще начать смотреть на людей без той скрипящей пустоты, которая поселилась в ней после Италии. Она долго жила по инерции. Работала, открыла в Лондоне небольшой ювелирный магазин, разговаривала с клиентами, улыбалась.       И однажды в этот магазин зашёл мужчина.       Высокий, старше её на добрый десяток лет, с тёмной кожей и спокойным, уверенным голосом. Он пришёл заказать кольцо для своей сестры, но разговор затянулся. Потом он вернулся ещё раз. Потом снова. А Пэнси позволила ему любить себя.       Теодор, напротив, остался верен себе. После суда он ещё несколько лет пытался жить спокойно, но в конце концов снова скатился в старые привычки. Сегодня он открывал клубы в Рио, завтра исчезал на каких-то островах, потом снова появлялся в Европе, чтобы устроить очередную вечеринку.       Последнее письмо от него пришло из Бразилии и состояло из одной строчки:       «Если кто-то спросит – я в духовном поиске».       Гермиона тогда долго смеялась.       Вдруг из коридора донёсся шум. Сначала глухой удар, потом торопливые шаги, затем дверь распахнулась, и знакомый голос мужа раздался почти торжественно:       — Я всё купил!       В гостиную ворвался Драко.       Хоть он и выглядел немного старше, чем раньше, в висках пробилась светлая седина, а вокруг глаз легли тонкие морщины, появляющиеся от постоянного напряжения. Но он всё ещё сиял, как мальчишка.       Он буквально обрушил на пол целую гору пакетов.       — Это всё для тебя, — заявил он Гермионе с такой серьёзностью, будто только что спас мир.       Пэнси скептически приподняла бровь, когда Драко начал вытаскивать покупки.       — Так… вот подушка для сна на левом боку. Вот витамины. Вот какие-то специальные носки против… э… — он нахмурился, читая упаковку, — против отёков. И вот это…       Он поднял странную штуковину, напоминающую гибрид подушки и спасательного круга.       — Это что? — осторожно спросила Гермиона.       — Для поддержки поясницы, — уверенно ответил Драко. — Или шеи. Или… — он перевернул инструкцию. — Возможно, для медитации.       Следующим на свет появился электрический массажёр для ног. Потом огромная бутылка какого-то травяного чая с надписью «Баланс женской энергии», затем пояс с подогревом и резиновый мяч для гимнастики размером с половину комнаты.       А потом…       — Подожди, — Гермиона уже смеялась, прикрывая рот ладонью. — Драко… не стоило верить всему, что написано в интернете.       — Откуда я знаю?! Это мой первый раз! — он возмущённо развёл руками.       Тем временем подруга вытянула из пакета последний предмет.       Это оказался пугающего вида пластиковый прибор с трубками и проводами.       Она посмотрела на него, потом на Драко.       — Что. Это.       — Аппарат для прослушивания сердцебиения ребёнка, — гордо заявил Малфой.       Пэнси медленно положила его обратно.       — Надеюсь, — холодно произнесла она, — мне это никогда не понадобится.        Наконец закончив разбирать пакеты, Драко будто вспомнил о самом главном. Его взгляд остановился на Гермионе, и всё лишнее вокруг словно перестало существовать. Он осторожно подошёл ближе, как будто любое резкое движение могло что-то нарушить. Широкая ладонь, привычно и бережно легла ей на живот, скользнув по ткани платья. В этом жесте чувствовалась неловкость.       — Привет, — тихо сказал он, обращаясь уже не к Гермионе. Его большой палец медленно провёл круг по ткани, будто он пытался нащупать там ответ.       Гермиона улыбнулась.       Драко наклонился и мягко поцеловал её.       Отстранившись, он внимательно посмотрел на неё.       — Ты хорошо себя чувствуешь? — спросил он тихо. — Правда хорошо?       — Да, — она кивнула.       — И ты точно хочешь ехать? — он не скрывал сомнения. В его голосе звучала та осторожная тревога, которая появилась у него после всего пережитого и больше никогда не исчезала.       Гермиона снова погладила живот.       — Я уверена.       — Гермиона… — он всё ещё не выглядел убеждённым.       — Нам это будет полезно, — она мягко улыбнулась,       Драко молча посмотрел на неё с сомнением, она вздохнула под его взглядом.       — Хотя бы потому, что Андромеда уже не может вечно отбиваться от мальчишек в школе.       — Из-за меня, — тихо закончил он.       Тень скользнула по лицу Малфоя. На мгновение его черты стали теми же, какими были много лет назад – жёсткими, замкнутыми, полными глухого гнева, направленного на самого себя.       — Я знал, что это случится, — сказал он тихо.       — Дети – жестокие маленькие идиоты, — фыркнула Паркинсон.       Но Драко уже не слушал.       — Что именно они говорят? — спросил он.       Гермиона вздохнула.       — Обычные вещи. Что её отец преступник. Что он сидел в Азкабане. Что она… — она на секунду запнулась, — что она такая же.       Челюсть Малфоя сжалась и он отвёл взгляд.       — Я могу поговорить с директором.       — Драко.       — Или перевести её в другую школу.       — Драко.       Он снова посмотрел на неё.       — Она не хочет этого, — мягко сказала Гермиона. — Она хочет, чтобы всё было честно.       — Честно, — Малфой горько усмехнулся.       — Да.       Она протянула руку и коснулась его щеки.       — Ты всё ещё веришь в людей, — тихо сказал он, смотря на неё.       — Иногда, — ответила она.       Гермиона убрала руку с его лица и взглянула на часы.       — Мне уже пора выходить.       Она медленно поднялась, поправляя платье. Драко инстинктивно придержал её за локоть, будто она всё ещё могла потерять равновесие.       — Будь осторожна, — сказал он.       Гермиона кивнула, слабо улыбнувшись, и на мгновение коснулась его пальцев. Её обещание вернуться, уверенность, что всё под контролем, и невыразимая нежность, которую они уже давно перестали прятать.       Она подошла к камину в кабинете. Огонь в нём горел ровно и ярко. Тинки уже приготовила переместительный порошок и стояла чуть поодаль, с тревогой наблюдая за хозяйкой.       — Всё будет хорошо, хозяйка, — тихо сказала она.       — Конечно будет, — спокойно ответила Гермиона.       Она бросила горсть порошка в пламя. Огонь вспыхнул изумрудным вихрем.       — Министерство магии. Атриум, — чётко произнесла она и шагнула вперёд.       В следующую секунду мир закружился зелёным туннелем каминов. Пламя обжигало плечи, воздух свистел в ушах, но она держалась прямо, как всегда.       Она вышла из камина в одном из служебных залов Министерства, где её уже ждали двое ассистентов с табличками телепрограммы, молодой волшебник с камерой, ещё несколько человек из съёмочной группы. Один из них быстро шагнул вперёд.       — Миссис Малфой? Мы очень рады, что вы согласились.       — Добрый вечер, — спокойно ответила Гермиона, отряхивая с рукава едва заметную пыль от камина.       Её провели по коридору, который временно переоборудовали под студию. За стеклянными дверями уже виднелся свет софитов. Тихо гудели магические прожекторы, вокруг двигались операторы, проверяя ракурсы. Несколько летающих сфер, которые являлись зачарованными камерами, плавно парили под потолком, ожидая начала записи.       Помещение оказалось неожиданно уютным для телевизионной студии. Небольшая площадка, два мягких кресла напротив друг друга, между ними низкий столик с графином воды и хрустальными стаканами. На заднем плане – мягкий свет, создающий подобие домашней обстановки.       Её уже ждала журналистка и поднялась ей навстречу. Ей было около сорока – стройная, уверенная, с мягкими тёмными волосами, собранными в свободный пучок. Её лицо было доброжелательным, но в светлых глазах угадывалось то самое выражение, которое бывает только у людей её профессии. Она улыбалась, но в этой улыбке чувствовалась привычка ловить каждое слово, каждую паузу, каждое колебание собеседника.       — Гермиона, — мягко сказала она, протягивая руку. — Спасибо, что пришли. Я понимаю, насколько это… непросто.       — Благодарю за приглашение, — ответила Гермиона.       Они мягко пожали друг другу руки, как того требовал этикет.        — Меня зовут Элизабет Харт, — представилась журналистка. — Думаю, вы знаете.       — Конечно.       Элизабет жестом предложила ей сесть.       Гримерка Гермионе не понадобилась. Она выглядела безупречно. Простое тёмное платье мягко ложилось по фигуре, волосы были уложены свободной волной, дополняя образ лёгким макияжем.       Это было её первое большое интервью, но всё же она выглядела так, будто делала это всю жизнь.       Оператор поднял руку.       — Пять минут.       Элизабет тем временем тихо наклонилась ближе.       — Я обещаю одно, — сказала она шёпотом. — Я не собираюсь устраивать из этого допрос. Но вопросы будут честными.       — Именно поэтому я здесь, — ответила Гермиона.       Журналистка внимательно посмотрела на неё, будто пытаясь понять, где заканчивается спокойствие и начинается сила.       Через несколько минут ассистент дал знак. Свет софитов стал ярче. Летающие камеры плавно заняли позиции.       — Три… два… один…       Элизабет повернулась к одной из камер, и её голос стал более чётким, профессиональным.       — Добрый вечер. Сегодня у нас в студии человек, имя которого последние годы звучит почти так же часто, как во времена войны. Женщина, сыгравшая одну из ключевых ролей в падении режима Тома Реддла. Основательница нескольких крупнейших восстановительных фондов Британии… и, пожалуй, самая обсуждаемая миссис Малфой в истории, — повернулась к гостье, — Гермиона Джин Малфой.       Камеры мягко скользнули ближе.       — Спасибо, что согласились поговорить с нами.       Гермиона посмотрела прямо на неё.       — Спасибо, что пригласили.       Элизабет чуть кивнула, позволяя короткой паузе установиться между ними. Камера тихо мерцала в воздухе, фиксируя каждое движение.       — Миссис Малфой, вся страна знает, что несколько лет назад Визенгамот разрешил Драко Малфою покинуть тюрьму и провести оставшиеся годы дома. Почему суд пошёл на это решение?       Гермиона ответила сразу, будто этот вопрос она слышала уже десятки раз.       — Потому что состояние его здоровья стало критическим. Магическое ядро разрушено – это уже было известно на процессе. Со временем последствия лишь усилились. Целители пришли к выводу, что дальнейшее содержание в тюрьме не имеет смысла. Он не представляет угрозы. Поэтому суд разрешил ему провести последние годы дома под наблюдением.       Журналистка слегка наклонила голову, не решаясь уточнить точный срок.       — Многие считают, что это несправедливо. Что генерал армии Тома Реддла должен был умереть в тюрьме.       На мгновение в глазах Гермионы мелькнула тень усталого понимания. Она медленно повернула кольцо на безымянном пальце.       — Люди имеют право на свои чувства. Война оставила слишком много ран. Я никогда не просила у общества прощения для него. Я лишь просила справедливости, — Гермиона мягко улыбнулась.       — Говорят, чтобы добиться этого решения, вы вложили огромные средства в восстановление послевоенной Британии. Это правда?       — Я вложила средства в восстановление страны. Причины у каждого могут быть разные. Но результат важнее.       Элизабет на секунду прищурилась, оценивая ответ.       — Насколько я понимаю, речь идёт не только о пожертвованиях в Министерство. Вы продали несколько крупных предприятий?       — Да.       — Это было связано именно с делом вашего мужа?       Гермиона слегка наклонила голову.       — Это было связано с тем, что после войны стране требовались ресурсы. Я просто обладала ими.       — Но вам помогли, — мягко уточнила журналистка. — Некоторые источники упоминают влиятельного итальянского партнёра.       Пальцы Гермионы снова коснулись кольца. На этот раз медленнее.       — В Италии у меня есть старые деловые контакты, — ответила она спокойно. — Один из них действительно поддержал часть проектов восстановления. Но это было его собственное решение.       Журналистка не стала давить дальше. Она лишь сделала пометку и перевернула страницу.       — Помимо этого вы создали несколько социальных программ для жертв войны. Расскажите о них.       — Это фонд «Второй дом», — сказала Гермиона. — Он занимается переселением семей, потерявших жильё во время войны, и финансирует лечение тех, кто пострадал от тёмной магии. Есть ещё программа «Тихие сады» — она помогает находить и идентифицировать места захоронений пропавших без вести, — на мгновение её голос стал тише. — Иногда людям достаточно просто знать, где лежит их ребёнок.       Элизабет подняла глаза.       — Нам известно, что одна из таких историй связана лично с вами.       Гермиона кивнула.       — Да. Несколько лет назад одна женщина искала своего сына. Он погиб в одном из рейдов Пожирателей. Мы нашли место его захоронения. Я помогла ей с финансами… и купила ей машину.       Журналистка слегка удивилась.       — Машину?       — Да. Она когда-то помогла мне в начале моего пути. Мне показалось справедливым вернуть долг.       В студии повисла короткая тишина. Марианна осторожно перелистнула страницу.       — Давайте поговорим о вашей семье. Как чувствует себя ваша дочь?       При этих словах лицо Гермионы заметно смягчилось.       — Она растёт очень упрямой девочкой. И очень умной. Я подозреваю, что она унаследовала это от обоих родителей.       — Ей тяжело в школе?       Пауза длилась всего секунду.       — Иногда, — честно ответила Гермиона.— Дети повторяют то, что слышат дома.       — Что она говорит об этом?       Лёгкая улыбка вернулась на её губы.       — Что её отец всё равно лучше их всех.       Журналистка тихо усмехнулась.       — Если говорить о вашем браке… Многие до сих пор не понимают, почему вы остались с ним. Вы когда-нибудь думали о разводе?       Кольцо на пальце снова повернулось.       — Нет.       — Никогда?       — Никогда, — отрезала Гермиона.       Элизабет внимательно посмотрела на неё.       — Как бы, по-вашему, отнеслись к этому ваши старые друзья? Гарри Поттер и Рон Уизли?       Гермиона выдержала паузу чуть дольше.       — Я думаю, — сказала она осторожно, — они бы были рады, что я жива, и мир восторжествовал, — она скрылась за улыбкой, уходя от прямого ответа.       Журналистка медленно кивнула, принимая этот ответ. Затем она чуть подалась вперёд.       — Правда ли, что вы когда-то ненавидели Драко Малфоя? Как получилось, что ненависть превратилась… в то, что мы видим сейчас? — её голос остался мягким, но в нём появилась та осторожная настойчивость, за которую зрители и любили её интервью.       На этот раз Гермиона улыбнулась совсем иначе. Не той безупречной светской улыбкой, которой отвечают на официальных приёмах. В играла ирония.       Она опустила взгляд на свои руки, теплотой вспоминая то время .       — О, да. Я ненавидела его. В школе он был воплощением всего, с чем я боролась. Высокомерие, предрассудки… жестокость. Он был человеком, которого я считала своим врагом. Но война странно меняет людей. Она снимает маски… и иногда показывает, что под ними скрывается нечто совсем другое, — Гермиона на секунду подняла взгляд. — А любовь… — она чуть пожала плечами, — любовь вообще редко спрашивает нашего согласия. Она приходит тогда, когда ей удобно. И чаще всего – совсем не к тем людям.       Элизабет медленно кивнула.       — Каково было понимать, что ваш муж убивал и способствовал убийству людей… среди которых были и ваши друзья?       На этот раз Гермиона не улыбнулась.       Она сглотнула напряжение, прежде чем дать правильный ответ.       — Это тяжело, — сказала она тихо. — И это никуда не исчезает, — она на мгновение замолчала, выбирая слова. — Люди часто хотят простых историй. Где есть герой и есть чудовище. Но война редко оставляет нам такую роскошь, — она нахмурилась. — Драко делал вещи, за которые он заплатил… и продолжает платить. Я это знаю. Он это знает, — медленный вдох. — Но я также знаю, что без него многие люди, включая меня, были бы мертвы. И иногда приходится жить с тем, что правда состоит из противоречий.       Журналистка осторожно задала следующий вопрос.       — Вы когда-нибудь боялись его?       На лице Гермионы появилась почти незаметная тень усмешки.       — Да, — сказала она.       — Когда? — Элизабет слегка подняла брови.       — Когда поняла, насколько сильно он готов идти против всего мира… если считает, что я в опасности, — её взгляд стал мягче. — Люди думают, что Драко Малфой страшен, потому что когда-то служил Тому Реддлу. Но это не совсем так, — она слегка покачала головой. — Он страшен потому, что любит слишком… безрассудно.       В студии стало тихо.       Журналистка перевернула страницу.       — А если бы войны не было… как вы думаете, вы всё равно нашли бы друг друга?       — Нет, — усмехнулась Гермиона.       Ответ прозвучал неожиданно просто.       — В школе мы бы продолжили ненавидеть друг друга. Потом, вероятно, разошлись бы по разным дорогам и никогда больше не встретились, — она подняла глаза. — Иногда я думаю, что война… была единственным обстоятельством, при котором мы вообще могли увидеть друг друга такими, какие мы есть, — последовала короткая пауза. — Это не делает войну оправданной. Но, возможно, объясняет некоторые вещи.       Элизабет чуть помедлила перед последним вопросом.       — Если бы вам пришлось снова пройти через всё это – войну, страх, предательство… вы бы согласились?       Гермиона дала себе время на раздумья.       Она едва заметно провела пальцами по животу.       Где-то за пределами студии тихо потрескивал огонь в камине.       Наконец она подняла взгляд.       — Если бы вы задали мне этот вопрос много лет назад, — сказала она тихо, — я бы ответила «нет», — она чуть выпрямилась. — Но сейчас… я знаю, чем всё это закончилось, — лёгкая тень улыбки коснулась её губ. — У меня есть дочь. У меня есть муж, который каждое утро ещё просыпается рядом со мной… Поэтому да. Я бы прошла через всё это снова.       Когда Гермиона подняла взгляд прямо в камеру, общественность увидела перед собой совсем не ту девушку, которую когда-то знала школа и война. Перед ними сидела женщина с прямой спиной, в простом, но безупречно скроенном платье, чьи мягкие складки ложились на еле округлившийся живот. Свет студийных ламп мягко ложился на её лицо – уже не девичье, а зрелое, с тонкими линиями прожитых лет у глаз и упрямой складкой у губ, которая выдавала силу характера. Взгляд был ясным и прямым. Не вызывающим и не оправдывающимся, а уверенным, как у человека, который прошёл через слишком многое, чтобы теперь бояться чужого суда.       И именно так её увидит страна: не героиню войны и не жену бывшего генерала, а женщину, которая выбрала свою жизнь, и больше не собирается ни перед кем за неё извиняться.       Потом, через много лет, когда время сгладит острые края воспоминаний, а война окончательно превратится в строчки учебников и чужие пересказы, на тихом кладбище у края старого парка появятся трое. Узкая тропинка будет шуршать под ногами прошлогодними листьями, воздух – пахнуть сырой землёй и холодным камнем. Ветер будет осторожно трогать ветви старых тисов, будто и здесь стараясь говорить тише.       К двум светлым надгробиям подойдут двое.       Молодая ведьма с белоснежными кудрями, в которых солнце будет путаться так же упрямо, как когда-то в волосах её отца, осторожно опустится на колени и положит у камня букет простых полевых цветов. Рядом с ней будет стоять мальчик – ещё совсем юный, такой же светловолосый, с тем же тёплым изгибом губ и заинтересованными серыми глазами, которые слишком рано научились смотреть на мир серьёзно. Он аккуратно расправит ленты на венке, будто это важная работа, требующая всей его сосредоточенности.       Они будут знать, чьи имена выбиты в холодном мраморе. Будут знать всё. Отец успеет рассказать старшей перед смертью не ту упрощённую историю, которой когда-то кормили газеты, а настоящую, сложную правду. И несмотря на всё, что в ней было – они будут гордиться. Этому их научит мать.       Она будет стоять позади, немного в стороне, с прямой спиной и сцепленными руками, боясь выдать себя даже перед ветром. Всхлипы будут подниматься где-то глубоко в груди, но она привычно проглотит их, как теперь привыкла делать. Её взгляд будет прикован к к живому доказательству того, что всё пережитое имело смысл.       Её взгляд будет прикован на плоды их любви, и она будет думать о том, что из всех чудес, которые когда-либо знала магия, это оказалось самым невероятным: жизнь, выросшая из пепла войны.       И где-то между этими двумя камнями, между цветами, ветром и звонкими голосами, будет жить память о человеке, которого мир когда-то называл чудовищем, а она – мужем.