Глава 29
5 марта 2026 г., 23:50
Она очнулась в камере. Холодной, влажной, пахнущей плесенью и каменной вечностью. Комната была маленькая – меньше, чем спальня Пуффендуя в Хогвартсе. Пыльный каменный пол, заскорузлые стены, потемневшие от влаги, и всего одна тусклая свеча под потолком, что дёргалась при каждом её вдохе, будто могла погаснуть от одного неловкого движения. Свет от неё был слабым и бесполезным, но именно он давал понять, что она жива.
Пару часов Грейнджер провела в полной тишине. Она даже не пыталась звать кого-либо или стучать по стенам. Кричать? Бесполезно. Здесь никто не услышит. Здесь никто не ответит. И главное – здесь никто не поможет. Она сидела, обхватив руками колени, в одной больничной сорочке, и просто старалась дышать ровно, сдержанно, заставляя себя думать, анализировать, собирать остатки разума.
Ни царапины. Ни синяка. Даже следов от наручников. У Волдеморта в рабах действительно лучшие целители. Зачем портить «товар», если можно сохранить его в лучшем виде?
Она не знала, сколько прошло времени, но успела перебрать в голове сотню теорий. Что с Драко? Где он? Жив ли? Сломлен ли? Что с Нарциссой? Поплатилась ли она за то, что случилось между ними, за слова, за крик, за истерику, за слёзы? Или наоборот – теперь её будут держать как рычаг, как повод к послушанию?
Может, она уже мертва. А может, именно сейчас её мучают. Или… или она снова в той самой башне, где время не течёт.
Мозг гудел.
И именно в этот момент – резкий металлический скрип.
Железная дверь, тяжёлая, грубо вырезанная, медленно отворилась, впуская в камеру полоску яркого, неестественного света. Гермиона прикрыла глаза рукой: слепящее сияние резануло по зрачкам. Воздух, пусть затхлый и сырой, хлынул в помещение, принося с собой облегчение.
На пороге стоял Пожиратель. Он не произнёс ни слова. Просто шагнул внутрь и со злым рывком швырнул на пол женщину. Она упала беззвучно, как груда тряпок, грудью вперёд. На ней была тёмная, когда-то дорогая мантия с золотыми пуговицами, изрезанная и покрытая пятнами. К подолу липла грязь. Тонкие плечи дрожали, словно под ветром. Черный платок, повязанный на голову, едва скрывал лысый череп – след магического истощения и, вероятно, целенаправленного унижения.
Гермиона, не задумываясь, встала и бросилась к ней. Камень под ногами был ледяным, покалывая ступни. Женщина вздрогнула от прикосновения, но не отстранилась. Гермиона медленно подхватила её под локоть, осторожно помогая подняться. И увидела лицо, шепча, с трудом веря:
— Нарцисса…
Женщина обернулась. Её взгляд был затуманен, глаза расширены – в них плескалась то ли боль, то ли изумление, то ли остатки ужаса. Она смотрела прямо на невестку. Свекровь увидела её в одной тонкой сорочке, босую, замерзшую. Девушка смотрела на неё настороженно, взглядом пыталась проникнуть под кожу, вычленить малейшую фальшь, любое несовершенство в чертах лица, которое могло бы выдать подмену. Она не смела подойти ближе. Дыхание у неё участилось, ладони вспотели.
— Простите, — в голосе сквозила тревога, — но… вы действительно… миссис Малфой?
Женщина, сидевшая на каменной скамье, медленно подняла глаза. Её взгляд был усталым, но пронзительно ясным. Серо-голубые глаза, те самые, что Гермиона видела лишь на фотографиях в архивах или в воспоминаниях. Голова сжата чёрным платком, скрывшим облысевшую макушку, но каким-то образом даже это не лишало её достоинства.
— Сколько вы здесь, мисс Грейнджер? — голос её был сух, немного хриплый.
Гермиона не ответила сразу. Она уже «встречалась» с Нарциссой. Только в последний раз – это был Волдеморт под сильным оборотным зельем. И теперь, даже если сердце подсказывало правду, разум требовал подтверждений.
— Докажите, что вы… это вы. Простите, но я должна быть уверена, — затараторила девушка. — Он уже был вами однажды. И я… — она запнулась, — не могу ошибиться снова.
Нарцисса посмотрела на неё в упор, и в глазах её вспыхнула нежная ирония.
— Хорошо, — проговорила она ровно. — В подростковом возрасте… Драко держал коробку. Серую, в серебристую змейку. Он прятал её под доской в своём старом столе.
Гермиона замерла, заинтересованно слушая, вглядываясь в лицо женщины.
— Однажды в середине зимы у Слизерина состоялся матч, — тихо продолжила Нарцисса. — И он всё утро ходил по дому, не зная, что надеть. Потом выбрал чёрный жилет. А вы были в перчатках, которые сами сшили. На них были мелкие жемчужные бусины, кое-где пришитые криво, но он… он смотрел на них, как на реликвию. И ещё… он постоянно говорил про вашу несимпатичную коричневую шапку. Помните? Она была потёртая, не по фасону. Я тогда подумала, что он глупец. А теперь… — она замолчала.
Гермиона смотрела на неё широко раскрытыми глазами, в которых плавилась боль, облегчение и ком в горле, не дающий вдохнуть. Это действительно была Нарцисса Малфой.
— Простите, — прошептала она. — Я… просто должна была быть уверена.
Нарцисса чуть выпрямилась, поправляя платок на голове с тем самым благородным жестом, который Гермиона уже начинала ненавидеть за его непоколебимость.
— Это правильно, мисс Грейнджер. Осторожность – последнее, что у нас осталось. Всё остальное мы уже потеряли.
Гермиона, не сдержавшись, опустила взгляд и стиснула пальцы.
— Не всё.
Нарцисса молча посмотрела на её живот, и впервые в её взгляде промелькнула надежда. Или страх. А может, и то, и другое.
— Он сам мне рассказал, — вдруг заговорила Нарцисса, глядя куда-то в темноту камеры. — Про ваш брак. Про ребёнка. Я не знаю, какими заслугами он вымолил эту встречу у Тёмного Лорда… и даже думать боюсь, чем ему пришлось пожертвовать, чтобы мне позволили увидеть тебя.
Гермиона слушала, не перебивая. В груди стало тесно.
Голос Нарциссы звучал ровно и безжизненно, но в этой ровности чувствовалось усилие, хрупкое равновесие женщины, которая слишком долго училась не плакать. Свет факела скользил по её лицу, подчёркивая резкие тени под скулами. Она постарела за последние года, не только внешне, а как-то глубже, будто внутри неё что-то медленно выгорело.
Разрешение на встречу наверняка было получено не бесплатно. Тёмный Лорд не делал подарков. Каждая милость имела стоимость. И если Драко добился этого, значит, он отдал что-то значительное.
Камера снова погрузилась в тишину. Где-то капала вода.
В груди стало тесно не от страха.
От ответственности.
— Он… он рискует всем, — тихо сказала она.
Нарцисса медленно кивнула. Её взгляд скользнул к животу Гермионы, и в нём появилось что-то такое, от чего у девушки перехватило дыхание – страх и нежность в одном, как у матери, что боится полюбить слишком сильно, потому что знает, как легко может потерять.
— Ты не должна была приходить. Не сюда. Не сейчас. Это место… — она замялась, — оно разлагает всё живое. Особенно тех, кто носит свет внутри.
Гермиона слабо улыбнулась.
— Но я не могла иначе. Если есть хоть шанс, что я могу спасти Драко… или вас… я должна вам…
Она запнулась. Слова не шли. Имя Люциуса повисло в воздухе, над её головой, как ржавый клинок. Нарцисса заметила это и взмахом трясущейся, исхудавшей руки остановила её, даже не дав договорить.
— Не нужно. Не стоит, — она посмотрела на неё с такой неожиданной твёрдостью, что Гермиона тут же замолчала. — Это была его первая попытка спасти семью… и, как обычно, он облажался.
— Спасти? — осторожно переспросила Гермиона, нахмурившись.
Нарцисса чуть подалась вперёд, опираясь на колени, затем заглянула ей в глаза.
— Можно?.. — она не договорила, но взгляд скользнул вниз, к её животу.
Грейнджер молча взяла исхудавшую, побелевшую от холода руку Нарциссы и аккуратно, с трепетом, положила её себе на живот. А сверху накрыла своей, горячей. Рука женщины дрожала. И вдруг – остановилась. Девушка ощутила… тепло. Такое, будто кто-то гладит не только её живот, но и сердце, убаюкивает, утешает, как мать.
— Ей нравится, — Гермиона улыбнулась. — Ей… нравится, когда бабушка рядом.
У Нарциссы задрожали плечи. Она не сказала ни слова, только молча утерла слезу с уголка глаза и снова посмотрела на невестку.
— Она будет сильной, — прошептала она. — Как её родители.
И тогда Гермиона, не сдержавшись, потянулась вперёд. Обняла её, нежно, боясь раздавить хрупкий каркас этой женщины. И Нарцисса сдержанно обняла в ответ, но искренне.
Когда обе женщины наконец позволили себе слабость, дверь снова отворилась. Скрип железа разнёсся по камере, напоминанием: их мир не принадлежит им. Оба сердца сжались в груди от бессмысленной надежды, что это всё-таки не за ними.
Но вошёл Пожиратель. Высокий, худощавый до болезненности, с вытянутыми чертами лица и глубоко посаженными глазами цвета жёлтой гнили. Волосы гладко зачёсаны назад, кожа белая, как у восковой фигуры. На его правом плече алела красная нашивка, отличительный знак капитана. На груди блестела змеевидная брошь с выгравированным черепом – эмблема, которую даровали лично за верность Тёмному Лорду. Он остановился в дверях, рассматривая их с выражением равнодушного отвращения, как будто заглянул в камеру к двум бездомным псам.
Нарцисса моментально выпрямилась, инстинктивно поправила на голове платок.
— Тёмный Лорд вынес решение, — проговорил он удивительно мягким голосом. — Миссис Малфой будет помилована. Обе должны немедленно явиться в зал собраний.
Гермиона почувствовала, как сердце упало в живот.
Помилование? Чье именно? Почему? За что? Что за игра сейчас начинается?
Капитан достал палочку.
Это мог быть её единственный шанс. Мозг работал быстро. Если он подойдёт ближе… если она отвлечет его взглядом, вопросом, движением, то Нарцисса может потянуть время, а она… она вырвет палочку. Или ударит. Или заберёт. Главное – расстояние. Главное – мгновение.
Она шагнула вперёд, специально спотыкаясь, схватилась за живот и сжалась, выдыхая:
— Мне… плохо… Простите, я…
И в следующий момент метнулась в сторону, будто собиралась рухнуть в его сторону, навстречу.
Но он был быстрее. Пожиратель ловко перехватил движение, одной рукой схватил её за плечо, а второй – приставил палочку к её животу. Мгновенно. Гермиона застыла. Мир перестал дышать вместе с ней. Даже свет от свечи, казалось, дрогнул и потускнел.
— Попробуешь ещё раз, и я выбью из тебя этого ублюдка, Грейнджер, — прошипел он так, что от его голоса затошнило.
— Нет! — вскрикнула Нарцисса и метнулась к ним, хватаясь за руку Пожирателя. — Не надо! Пожалуйста, не трогайте её… прошу… — он с отвращением оттолкнул женщину от себя, словно она назойливая муха. — Она всё ещё дышит только из-за этого ребёнка, — процедил он сквозь зубы. — Без этого грязного отродья ты – пустая оболочка. Безродная потаскушка, за которую уже никто не заплатит.
Гермиона молчала. В глазах плавился гнев, но она знала, скажи она хоть слово, и он действительно сделает это.
Пожиратель отступил на шаг, медленно повернулся и начал колдовать. С его палочки сорвался серебристый сгусток, который, извиваясь в воздухе, принял форму двух мантий. Одна – тяжёлая, дорогая, чёрная, расшитая серебром. Высокий ворот, тёмно-серебряные ленты на рукавах, ткань будто жидкий обсидиан. На груди череп, обвитый змеёй. Торжественная, в стиле самого Волдеморта. Для Гермионы. Вторая – простая, потёртая, с гербом Малфоев, но всё же из хорошей ткани. Для Нарциссы.
— Три минуты, — бросил он, глядя на них с презрением, будто не женщин видел, а испорченные вещи. — Вы всё равно не опоздаете. На похороны редко опаздывают.
Он развернулся, шагнул к двери, и та снова захлопнулась. Грейнджер осталась стоять с дрожащими руками, в груди клокотала ярость, а в горле поднималась тошнота.
Нарцисса подошла ближе, прикасаясь к её локтю.
— Он не солгал, — шепнула она. — Мы идём в зал. Только не на суд. Мы идём на спектакль. И боюсь, мы – его главный номер.
Гермиона молча взяла тёмное платье с пола. Тяжёлую, густую ткань, расшитую серебром, с чуждой ей меткой. Пальцы дрожали, но она справлялась. Один за другим скользнули на плечи рукава, ткань обвила тело, подчёркивая округлость живота, которая была едва заметна.
Нарцисса встала за спиной Гермионы и молча взялась за шнуровку. Секунду она просто держала ленты в пальцах. Её руки беспощадно дрожали, и тонкий шёлк подрагивал вместе с ними.
— Люциус был в сговоре со Снейпом, — прошептала она, почти беззвучно, так, что слова касались кожи Гермионы, как дыхание. — Они разработали план, исходя из которого… убей мы друг друга, Драко был бы свободен.
Гермиона затаила дыхание.
— Что?..
— Я… — Нарцисса запнулась, — Я не знаю всех подробностей. Северус пришёл ко мне, когда я была… не в состоянии понять, что он говорит. Но Люциус должен был умереть в ту ночь. В любом случае. Там было что-то про узы…
— Узы конфронтации, — прошептала девушка, вспоминая строки из стихотворения. — Связь, которая возникает между врагами. Чары. Их можно разрушить… если правильно понять суть.
— Да. Да, кажется, он говорил, что Снейп сам создал их такими, чтобы можно было разорвать. Он… что-то говорил, будто мы связаны, как муж и жена. И в Люциусе была древняя магия, родовая. Она… она питала Тёмного Лорда.
Грейнджер выпрямилась, её мысли лихорадочно сплетались, выстраиваясь в узор.
Нарцисса не знает о крестраже.
Не знает, что всё иначе. Что вместо Люциуса теперь Драко. Что теперь он сосуд, носитель той же древней магии, но усиленной, искажённой. Гермиона стиснула пальцы на груди.
— В Драко… — выдохнула она. — Сейчас… что-то похожее. Только сильнее. Он… его нельзя убить Авадой. Я видела. Это бесполезно.
Нарцисса снова застыла. Только на мгновение. Потом тихо выдохнула и, не глядя на Гермиону, принялась переодеваться сама. Платье на ней было скромным, но носила она его с той же прямой спиной, с которой когда-то носила шёлк и драгоценности.
Когда они обе были готовы, Нарцисса подошла к Гермионе и взяла её за руку.
— Если хочешь жить, — сказала она спокойно, — придётся принять правила.
Девушка молча смотрела на тонкие, холодные пальцы в своих.
Жить…
Она уже не была уверена, хочет ли. Потому что пока внутри билось сердце дочери, в груди зрела одна-единственная мысль.
Умереть вместе с Драко.
Закончить то, что началось. Вернуться в начало, где была только боль, и сделать её последней. Пусть они станут новыми Ромео и Джульеттой, если на то пошло. Этот мир не для ребёнка. Не для их дочери.
Она выпрямилась.
— Говорил ли Снейп… — начала она. — Говорил ли он о заклинании, которое может уничтожить чары?
Нарцисса покачала головой, оборачиваясь, и только открыла рот, чтобы что-то сказать, как…
— Время вышло.
Дверь вновь скрипнула. Но на этот раз в проём вошёл не Пожиратель. И даже не человек. Серебряная маска опустилась с его лица.
Гермиона невольно отступила на полшага, как будто сама тень, упавшая от него на пол, могла обжечь. Температура в камере сразу упала. Каменная кладка покрылась крошечными каплями инея. Воздух стал резким, сквозь него просачивалась смерть.
Почерневшие, стеклянные глаза Драко не светились. Они не блестели. Они были мертвы. Бездонные, лишённые света и жизни, будто внутри него что-то давно уже умерло – и теперь его тело лишь оболочка. Чернильные прожилки вен расползались по его щекам, шее, вискам, создавая уродливый узор, как тонкие трещины на мраморе, под которыми бурлила проклятая кровь. Он зашёл медленно, неуязвимо, будто кто-то невидимый держал его за ниточки и управлял им извне. Хотелось спрятаться, вжаться в камень, стать тенью. Она никогда не видела его таким. Никогда. Даже в их худшие, самые жестокие столкновения, когда они дрались, спорили, уничтожали друг друга словами – даже тогда в нём было что-то живое. А сейчас…
Он бросил на неё взгляд – и мимо, как сквозь неё. Скользнул глазами по Нарциссе. Ничего. Ни выражения. Ни узнавания.
— У меня есть не больше десяти минут, — ровно, без интонации, как будто читал список. — Так что, пожалуйста, без сцен.
Гермиона почувствовала шевеление мурашек по коже. Нарцисса же, напротив, не отпрянула. Её глаза задержались на сыне, как будто искали то, что ещё могло быть живым под этой маской. Она не дрожала, не плакала, не звала его по имени. Просто смотрела. Тихо, как мать, которая впервые видит, что её ребёнок стал кем-то другим. Не хуже. Холоднее.
— Мальчик мой… — прошептала она, еле слышно, будто самой себе.
Гермиона надеялась прочесть в глазах женщины хоть намёк на объяснение. Что-то. Всё, что угодно, что подскажет – как выжить, когда перед тобой не любимый, а призрак.
Но ответа не было. Только лёд.
— Я должен сопроводить вас в тронный зал.
Он даже не смотрел на них.
— Мы должны прибыть как семья.
Слово семья прозвучало в его устах абсурдно в этом месте, в этом состоянии. Гермиона медленно выпрямилась, ощущая, как её грудь сжимает тревожное предчувствие.
— В тронный зал… — пробормотала она. — Зачем? Что будет происходить? На чьи похороны мы идём?
Его глаза, всё такие же чёрные и безжизненные, задержались на ней лишь на миг, прежде чем снова отвернуться в сторону. Он стоял прямо, словно под пыткой внутреннего долга.
— Меня не посвятили в подробности, — отрезал он.
Но Гермиона видела. Он знал. Он не просто догадывался – он знал. В напряжённой челюсти, в дрожащем веке, в том, как выпрямил спину, будто хотел вынести на себе груз правды, не передавая его другим. Он хотел оградить. Защитить. Свою мать. Свою жену. Свою дочь. Свою семью.
Гермиона подошла ближе и схватила за руку и его, и Нарциссу.
— Пожалуйста, — внутри крепло отчаянное желание пробиться к нему сквозь лёд. — Скажите ему. Всё, что вы рассказали мне.
Нарцисса тревожно посмотрела на сына.
— Люциус был в сговоре со Снейпом, — начала она тихо. — Они разрабатывали план, при котором, если бы мы с ним… с твоим отцом… уничтожили друг друга, ты получил бы свободу.
— Это была его попытка спасти семью, — резко вставила Гермиона.
— Северус пришёл ко мне в ту самую ночь, когда я была… разбита, — продолжила Нарцисса, — и принес с собой какую-то формулу, слова, которые должны были изменить…
— Узы конфронтации, — снова прервала Гермиона, — только изменённые. Древняя магия, вложенная в тебя вместе с... — она многозначительно скользнула взглядом по Малфой, опуская подробности, чтобы лишний раз не нервировать Нарциссу. — Снейп изменил формулу, после смерти Люциуса. Чтобы дать тебе свободу… через любовь. — Гермиона говорила всё быстрее, всё горячее. В висках стучало. Она сжимала ладони обеих Малфоев и чувствовала, как в ней нарастает дрожь. — Он знал, что ты меня любишь, — прошептала она, глядя в лицо мужа. — Он верил, что мы встретимся и… и будем рядом. Он не стал мешать. Не стал разрушать. Он позволил тебе стать генералом, Драко, не остановил тебя… потому что знал, знал, что ты выдержишь. Так должно было случиться. Мы сейчас там, где должны быть. Всё, что было – привело нас сюда. И разгадка почти рядом.
Гермиона прикрыла глаза, стих всплыл в сознании сам собой:
Чтоб тьму погубить,
Начни с правой руки,
Оковы вражды нужно развить…
Она ахнула, словно кто-то выдернул воздух у неё из лёгких.
— Винкула Конкьюрен!
Она резко выпрямилась, глаза её горели.
— Это… это заклинание! Поэтому Снейп оставил мне Латинско-Английский словарь. Узы конфронтации, Драко! Мы можем… — голос сорвался. — Мы можем освободиться. От него. От всего.
Нарцисса смотрела на неё, как на безумную, но в глазах всё же мелькнуло что-то… похожее на надежду, что эта информация им не пригодится.
Драко не сдвинулся с места. Молча слушал, как Гермиона говорит, как дыхание её учащается, как в голосе проступает готовность, за которой стояло страшная безысходность. Он смотрел вперёд, на стену, будто там, в этих неровностях камня, был единственный путь спасения.
— Нет, — тихо сказал он наконец, глухо, будто это слово прожигало горло.
— Нет? — переспросила Гермиона. — Ты даже не хочешь это обсудить? Драко…
Он шагнул к двери, собираясь уйти, прекратить этот разговор раз и навсегда, но она не позволила. Девушка встала перед ним, преградила путь, с руками, сжатыми в кулаки, с мольбой, сквозящей во взгляде.
— Ты же знаешь, что мы не выберемся. Не выберемся вместе. Не в этом мире. Не с ним у власти. Он не даст. Никогда.
Драко не смотрел на неё. Его челюсть напрягалась, вены вздулись на шее, пальцы сжались в кулаки.
— Ты не сделаешь этого, — вдруг поняла она, проследив за взглядом Драко, что был устремлён в её чрево. — Ты не пожертвуешь ею. Ни за что. Даже ради нас всех. На что ты собираешься обречь её?
Нарцисса подошла ближе, осторожно коснулась плеча сына.
— Она права, — прошептала женщина. — Ты не сможешь защитить их обеих.
Поддержка Нарциссы удивила девушку и она кивнула, чувствуя, как в горле скапливается солёный ком.
— Я не хочу, чтобы наша дочь росла без нас, — дыхание Гермионы участилось, переходя в истерику. — Чтобы он… — она сглотнула слёзы, — делал из неё оружие, чудовище, как из всех нас. Я не хочу, чтобы она жила в этом уродливом мире, где люди – просто пепел. Где добро – это признак слабости, а любовь… — её голос сломался. — Любовь – это наказуемо. — Она сделала шаг к нему, мягко, едва дыша, бяоясь его спугнуть. — Я готова. Готова заплатить. Ради неё. Ради нас. Ради тебя.
Драко стиснул зубы. Его глаза метнулись на неё – быстрый, колючий взгляд, и тут же отвернулись. Он почти прорычал:
— Оставь.
Молчание повисло между ними.
— Я уже со всем разобрался, — сказал он твёрдо, выпрямляясь. Его голос снова был холоден, но Гермиона знала своего мужа: это маска. И за ней скрывается что-то кипящее, отчаянное.
— Вы не станете частью этого мира, — он обернулся к ним, прикладывая серебряную маску к другой, кожаной. — Нам пора, — в интонации прозвучал приказ.
Глухой треск, и пространство рвануло изнутри. Аппарирование было осторожным. В моменте завитка, девушка почувствовала, как Драко легко коснулся рукой её живота, а губами – лба.
Всё прекратилось, как только пол под ногами выровнялся, воздух стал холоднее.
Холл перед тронным залом был высок, своды уходили в темноту, а пол сиял отполированным до зеркала чёрным камнем. Пламя в факелах плясало лениво, будто знало, кто здесь главный.
Они молча ступили вперёд, и двери перед ними распахнулись сами собой с глухим грохотом, точно предупреждая всех, что явился тот, кому открываются самые тёмные святыни. Драко шёл первым, широким, точным шагом, как солдат, знающий, что у него нет права оступиться. Гермиона – чуть позади, по левую руку. Под тонкой тканью мантии живот был почти незаметен, но каждая её мысль была о нём. Нарцисса – по правую сторону, близко, но не касаясь сына, словно боялась, что её прикосновение будет для него позором.
Гермиона взглянула на неё. От той женщины, что когда-то держала подбородок выше всех в Малфой-мэноре, не осталось почти ничего. Шея сгорблена, плечи сведены, лицо серое и тонкое, как пергамент. В её походке больше не было танца, только осторожность, как у зверя, загнанного в угол. А вокруг – стая. Пожиратели, по обе стороны прохода, выстроенные в два ряда. Черепа на мантиях, маски в руках, взгляды жгут, но ни один не делает ни шага. Они наблюдают. Оценивают. Выжидают.
Грейнджер расправила плечи. Выпрямилась, как на параде, подбородок чуть приподнят, губы плотно сжаты. Они не увидят её страх. Она не просто пленница. Она – мать. Она – жена. Она – Грейнджер. Рука легла на живот. Это её броня. Это её слабость. Это её сила. Она прошлась надменным взглядом по рядам Пожирателей, и на мгновение их зрачки отпрянули. Она не была в кандалах. Не в цепях. Никто не тянул её за рукав. Она шла сама. Рядом с мужем. Потому что он её надзиратель. Или… её охранник? От остальных. Или от неё самой?
И вот впереди знакомый трон, на котором восседал Волдеморт. Он не скрывал удовольствия. Его длинные пальцы лежали на подлокотниках, костяшки поблескивали в свете факелов. Узкое лицо изогнуто в неестественной усмешке, глаза – два горящих угля. Он не был в гневе. Нет. Его настроение было опасно игривым, как у победителя, что решил растянуть удовольствие, прежде чем нанести последний удар. Он наслаждался моментом: три фигуры в его зале. Его трофеи. Его марионетки.
В тишине было слышно, как огонь тихо потрескивает в факелах. Казалось, будто можно было расслышать даже тление свечей. Холод пробежал по позвоночнику медленно, липко, как змеиный язык. И всё же она не отводила взгляда. Не сейчас. Не перед ним, сидящим на своём троне. Волдеморт медленно вытянул правую руку, будто бы неторопливо указывал на нечто далёкое, но его взгляд был направлен чётко на Нарциссу. Драко едва слышно прошептал:
— Мам…
Но вместо родного, как когда-то в детстве «мама», вырвалось искаженное, сдавленное «Ма’ам». Что-то внутри него сломало звук. Под маской невозможно было разглядеть лица, но Гермиона чувствовала: челюсть сжата, взгляд опущен, дыхание короткое. Он знал, что сейчас произойдёт что-то, к чему невозможно подготовиться. Это не было оговоркой, а болью, настолько глубокой, что голос выдал его.
Нарцисса молча вышла вперёд. Ноги медленно несли её по ступеням. Плечи опущены, спина согнута, подбородок прижат к груди. Она ни разу не подняла глаз, не осмелилась. Сухими губами она коснулась бледной кисти Волдеморта и отступила в сторону.
Драко шагнул за ней, без колебаний, без эмоций. Это была рутина. Обыденность. Он делал это много раз. Он знал, как. Он знал, где именно касаться, насколько наклоняться, как замереть в нужный момент. Всё это – часть роли. Но Гермиона видела, как мелко вздрогнули пальцы, прежде чем он коснулся серебряной маской руки своего хозяина. Только она могла разглядеть это дрожание.
Она внутренне сжалась. Она уже готовилась. Вся её суть пульсировала от напряжения. Ещё мгновение, и она плюнет в это бледное лицо, пусть её убьют за это.
— Достаточно, — протянул Волдеморт, словно знал её намерения. Он поднялся с трона с той самой ленивой грацией, что свойственна змеям перед броском. — Мои верные… — начал он, и зал зашептался, точно рассыпавшись в предвкушении. — Сегодняшний день знаменует собой шаг к новой эре.
Он медленно прохаживался перед троном, сцепив руки за спиной, и улыбка на его лице была широкой, извращённо-радостной.
— Верховный Главнокомандующий, мой лучший ученик, мой генерал… — он кивнул в сторону Драко, который не двинулся, не моргнул. — Он снова доказал свою преданность, своё мастерство, свою гениальность. Вновь он приносит мне победы, на которые другие даже не осмелились бы замахнуться.
Голос Волдеморта становился всё ярче, острее,
— Но сегодня его награда… куда глубже. Она – символ. Она – кровь. Будущее моего мира.
Гермиона вжалась онемевшими пальцами в ткань своего платья. Внутренности стянуло узлом. Кровь уходила от лица, и каждый следующий вздох давался всё труднее.
— Верховный Главнокомандующий будет отцом, — произнёс Волдеморт, отчеканивая каждое слово с триумфом. Его голос гулко отозвался в сводах зала, и все взгляды повернулись к человеку в маске. — Потомство сильнейшего воина, рождённое в сердце нашей великой эпохи, станет началом новой эры.
По залу прокатился сдержанный шум. Хлопки, слишком робкие, чтобы звучать искренне, но достаточные, чтобы не вызвать гнева хозяина.
Волдеморт выпрямился, сложив руки перед собой.
— А теперь… вы, возможно, хотите знать, как это случилось. Как грязнокровка, мятежница, оказалась носительницей будущего? — он провёл рукой по воздуху, как бы сметая с него остатки сомнений. — Верховный Главнокомандующий действовал согласно приказу. Мы изучили слияние магии на всех уровнях. Мы проверили границы контроля.
Он повернул голову к Гермионе, и в его глазах не было ни торжества, ни сочувствия. Только научный, отрешённый интерес. Гермиона осталась неподвижной. Она не дрожала, не позволяла себе. Но внутри всё горело. Каждый звук, каждая слюна на его губах, каждое слово впивалось в неё. Он считает это «экспериментом». Она просто сосуд.
— Этот ребёнок, — продолжал Волдеморт, теперь глядя в зал, — не просто результат. Это воплощённая мощь. Она родится с тьмой в крови. Слияние силы. Механизм, работающий на уровне, которого ни один из вас даже не способен представить. Она будет сильнее вас всех.
Волдеморт боится. Он уже боится. Девочка ещё не родилась, но он чувствует – что-то вышло из-под контроля. Он желал орудие, но получит нечто большее. Потенциал, который может его уничтожить. Он будет держать её в клетке, под заклятиями, под сыворотками, под контролирующей магией. Он будет лепить из неё солдата, идеальнее, чем Драко. Потому что у Драко было прошлое, было детство, а у неё не будет ничего. Никакой любви, никакой свободы. Только эксперимент, только служение.
Гермиона крепче сжала руку на животе, пытаясь удержать внутри то, что принадлежало только ей. Нет. Она не отдаст. Не допустит. Это не эксперимент. Это её дочь. Их дочь. И никакая извращённая идеология не даст ей права распоряжаться этой жизнью.
Она взглянула на Драко. Под треск факелов и тяжёлый скрежет тишины он чуть опустил голову. Медленно, на едва заметный угол, Малфой склонил подбородок вниз – жест, который мог бы показаться знаком уважения… или капитуляции. Гермиона вздрогнула. Что-то в этом движении её испугало. Оно было неестественным, будто чужим. Слишком правильным, слишком выверенным. Будто он вновь перестал быть человеком, стал фигурой, куклой, исполнительным механизмом в руках чудовища. Сердце сжалось, и Грейнджер чуть подалась вперёд, не осознавая, как делает шаг. Но тут голос Волдеморта разрезал воздух, сухо и резко:
— На этом хорошие новости закончились, — произнёс он, разводя руками. — Пора перейти к тому, зачем мы здесь собрались.
В зале снова стало глухо, как в склепе. Все взгляды обратились к нему, даже самые закалённые Пожиратели слегка напряглись, будто что-то в интонации Тёмного Лорда предвещало не просто спектакль, но экзекуцию.
— Нарцисса Малфой, — Волдеморт медленно обернулся, его глаза сверкнули тусклым болотным блеском. — Ты, как и твой сын, виновна в предательстве. Он нагло сбежал из Содружества и женился на безымянной грязнокровке. А ты не остановила его.
Нарцисса не подняла головы. Она стояла с прямой спиной, но отрешённо, как будто уже ушла из этого тела. Только побледневшие пальцы медленно сжались на складках мантии.
— Вперёд, — приказал Волдеморт. — Приди, как подобает женщине угасшего дома.
Exit Music (For A Film) - Radiohead
Нарцисса двинулась, будто во сне. Тонкие ступни касались мраморного пола почти без звука. Её тёмное платье строгого кроя, оказалось похоронным саваном. Ткань сползала с голого черепа, и вся она напоминала выцветшую тень той женщины, что когда-то с высоко поднятым подбородком расхаживала по Магической Англии.
— Верховный Главнокомандующий, — обратился Волдеморт и повернулся к фигуре в маске. — Накажи Нарциссу Малфой. За предательство рода. За слабость. За молчание. Покажи всем, что кровь ничего не значит перед долгом.
Гермиону вырвало изнутри. Ноги ослабели.
Это невозможно. Нет, это невозможно.
Драко не сдвинулся с места. Гладкая, холодная, без единого изъяна маска, лишённая даже намёка на человеческое выражение, отражала свет факелов. В этой маске он был не сын, не муж, не человек. Он был воплощением воли Волдеморта.
— Род Малфоев должен быть стёрт, — продолжал Волдеморт, смакуя слова. — Предатели. Слабые. Болезнь, которую нужно вырезать до последней клетки. Пусть все видят, что род чистокровных не значит ничего, если в их венах течёт трусость.
Грейнджер вжалась в мантию. Люстры под сводами тронного зала зашатались. Поток воздуха прошёлся по стенам, дрогнул в гобеленах, зашевелил края мантии присутствующих. Никто здесь не знал, кроме троих, кто скрывается под маской Верховного Главнокомандующего. Это была тайна, тщательно охраняемая. И Волдеморт знал это. Он играл. Он упивался. Он мог уничтожить Драко и его мать, и никто не понял бы, что сын казнит мать. А если кто-то и знал… они слишком боялись, чтобы сказать об этом вслух.
Нарцисса стояла перед сыном. Она не сопротивлялась. Не просила пощады. Просто стояла, покорённая, без защиты, подавая голову под плаху.
А Драко… Он поднял палочку. Рука у него не дрожала. Она была выученно спокойной, как будто он собирался не заклинание произнести, а снять пыль с полки. Но даже сквозь маску, даже сквозь расстояние между ними, чувствовалось, как каждый вдох звучит в нём, как приговор самому себе. Это было наказание для него, для неё, для Нарциссы. Вот она – истинная расплата. Не смерть и не пытка, а боль, выверенная до крошечной детали. Смерть матери руками сына. Чтобы каждый понял: за любовь, за преданность, за милосердие не платят спасением. Волдеморт знал, как причинять настоящую боль.
Палочка в руке Драко задымилась.
Горло Гермионы перехватило. Ребёнок шевельнулся, будто чувствовал, как вокруг всё рушится.
Дым был всеё сутью его магии, его разрываемой души. Магия тлела, плавилась в его ладони, превращалась в чёрный, маслянистый пар, растекающийся по воздуху. Всё его существо противилось приказу.
— А ведь всё могло быть иначе, — сказал Волдеморт, усмехаясь. — Драко Малфой мог бы стать великим. Мог быть тем, кто будет стоять рядом со мной, когда закончится мир. А теперь… — его взгляд скользнул в сторону Гермионы, что сразу же опустила взгляд.
— Узы конфронтации, — прошептала она тихо, но так, чтобы услышал только Малфой.
Его рука дёрнулась. Он знал, что это путь. Но он не двинулся.
Нарцисса сделала шаг и упала на колени.
— Сделай это, — сказала она, глядя прямо в глаза сыну. Без слёз. Без страха. — Драко, — одними губами, — ты всё равно потеряешь меня. Но не теряй честь. Сделай это.
Если он послушается, он умрёт внутри. А если не послушается… умрут они все.
Магия прошла сквозь неё внезапным разрядом, беспощадным током, который вспыхнул под рёбрами тусклым светом. Это было не больно в привычном смысле, но остро, как удар по оголённому нерву. В груди что-то сжалось и одновременно расширилось, будто внутри на мгновение распахнули дверь в ослепительную пустоту.
Гермиона не успела ни осознать, ни испугаться. Тело среагировало быстрее мысли: она рванулась вперёд, ведомая последним, отчаянным инстинктом – защитить.
Палочка в руке Драко дрогнула. Древко скользнуло по коже, и палочка выскользнула из его руки. Он не попытался удержать её. Не дёрнулся, не перехватил, не сделал шаг вперёд. Возможно, просто позволил. Возможно, уже не мог иначе. Малфой стоял неподвижно, с рукой, застывшей в воздухе. Его пальцы всё ещё сохраняли форму, будто палочка по-прежнему лежала в них, но между ними уже была пустота.
В зале воцарилась тяжёлая тишина. Она не просто окружала, она давила, опускаясь на плечи невидимым грузом. Даже огонь факелов притих, перестал потрескивать. Нарушал эту тишину лишь собственный дыхательный ритм Гермионы. Сбивчивый и слишком громкий в мёртвой неподвижности пространства.
Гермиона смотрела на палочку в своих руках так. Тёмное дерево пульсировало слабым остатком чужой магии. На секунду ей показалось, что всё это ошибка, что сейчас кто-то рассмеётся и время повернётся вспять.
Но ничего не произошло.
Тогда она сжала палочку крепче, уверенно сцепив пальцы. Дерево впилось в ладони, подтверждая реальность. Подтверждая, что это она, используя свою беспаловочкую магию, неосознанно выбила древко из рук Драко.
— Довольно! — её голос уверенно прозвучал, неожиданно для неё самой.
Все взгляды обернулись. Ряды Пожирателей напряглись. Кто-то ахнул. Кто-то отступил на полшага, но не от страха, а от изумления. Она, в центре этого театра, беременная, но с таким вызовом в глазах, что на миг время остановилось.
Гермиона подняла руку и направила палочку на Волдеморта. Он не шелохнулся. Сидел на троне, вытянувшись в холодном любопытстве, будто перед ним заговорила мышь, которая внезапно осознала себя львом. В уголках губ шевельнулась усмешка.
— Как трогательно, — прошипел он.
Он поднялся. Медленно, растягивая напряжение. Его плащ шёлком прошуршал по каменным плитам. Всё в нём говорило: он не воспринимает угрозу всерьёз.
— И что ты сделаешь? — Волдеморт сделал шаг. — Заклинание? Проклятие? Ты выстрелишь и погибнешь первой. Ты думаешь, что сможешь победить меня, но даже если б смогла, у тебя во чреве то, что мне нужно. Ты станешь прахом, и дитя тоже.
Гермиона не отступила. Напротив. Сделала шаг вперёд. Волна ужаса пробежала по её телу, но она стояла.
— Я убью себя. Прямо здесь. На ваших глазах. У меня нет ничего, кроме этой жизни. Но у тебя, — её взгляд обжёг Волдеморта, — есть мечта. И я её разрушу.
От силы, что хотела вырваться, палочка в её руках дрожала.
Сзади послыщался шаг. Драко наконец пошевелился. Он стоял теперь ближе, чуть сбоку, и хоть лицо всё ещё было под маской, Гермиона знала, что он проснулся. В его теле снова была жизнь. Нарцисса, всё ещё на коленях, не сводила глаз с сына.
А Волдеморт… Он молчал. Впервые молчал, не зная что сказать. Его зрачки сузились. Усмешка исчезла.
— Вот как, — проговорил он наконец. — Интересно. Очень интересно.
Он не сделал шага вперёд. Не отдал приказа. Волдеморт просто взмахнул палочкой и самостоятельно обезглавил Нарциссу. Она даже не вскрикнула. Тело качнулось, и как будто в замедленном кадре, беззвучно осело на колени. Изящная шея надломилась под странным углом. Секунда – и голова, всё ещё с тем же выражением безмолвной мольбы, покатилась по каменному полу, оставляя за собой тонкую, почти чернильную дорожку крови.
Гермиона не успела закричать. Грудь рвануло огнём, что-то внутри оборвалось, скрутилось, опустело. Боль была такой яркой, такой раздирающей, что в воздухе повисло глухое, бездонное «нет».
Зал взорвался магией.
Драко рванулся к телу матери, но в нём небыло уже не человека, не сына, не солдата. Он стал бурей. Его маска с треском упала на пол, открывая лицо, искажённое молниями. Волна магии взметнулась от него, такая сильная, что ближайшие Пожиратели отлетели к стенам, как тряпки. Их крики эхом пронеслись по залу. Один из них загорелся прямо в воздухе.
— ТЫ УБИЛ ЕЁ! — остервенело завопил Драко. Он взмахнул рукой, без палочки, и из пола взметнулся каменный шип, протыкая грудь одному из Пожирателей, бросившемуся к нему.
Волдеморт засмеялся.
— Вот оно… вот оно, настоящее пламя! — прошипел он восторженно.
Гермиона не думала. Палочка была в её руках и она разразилась. Поток огня вырвался прямо в сторону трона. Волдеморт с лёгкостью отразил заклинание, но уже не смеялся.
По периметру зала началась неразбериха. Пожиратели бросались друг на друга, кто-то уже кричал в панике. Кто-то, наоборот, рвался в бой, заклиная, разя, уничтожая. Это была бойня. Не было понятно ровным счётом ничего. Магия стонала в камнях, люстры качались и падали, осыпая пол раскалённым металлом. Кто-то из Пожирателей уже валялся на полу, задыхаясь в луже собственной крови. Они зачем то убивали друг друга.
Гермиона бросилась к Драко. Он стоял над телом матери, смотря чёрной пеленой на тело. Он не плакал, и не стонал. Он был тише, чем когда-либо. И страшнее.
— Драко… — Гермиона схватила его за плечо. — Драко, очнись! Нам нужно это сделать! Сейчас!
Но он не двигался.
Внезапно Волдеморт поднял руку, и заклинание с глухим свистом полетело в сторону Гермионы, выбив палочку. Малфой вовремя среагировал, поймав палочку в воздухе. В них полетело следующее заклинание, но она не успела увернуться. А он успел. Малфой рванул, закрыв её собой так, что заклинание ударило в его спину, и она слегка задрожала, впитывая магию в себя. Он поймал заклинание, принял удар на себя и не упал, лишь повёл плечом, как будто отряхивал с мантии чужую ярость.
— Нам нужно уходить. Немедленно, — прохрипел он, не оборачиваясь.
Гермиона вскинула голову, её сердце металось птицей в клетке.
— Куда? — прошептала она, — У нас больше нет жизни. Некуда идти, Драко. Нам не скрыться. Он не отпустит тебя.
Драко резко повернулся к ней, в его глазах плясал обезумевший свет.
— Да, блядь, просто доверься мне, — выдохнул он, сжав её запястье. — Я всё про…
Но договорить он не успел.
Пыль. Сначала только она. Её горький вкус на губах, в горле, в лёгких. Гермиона закашлялась, еле удержавшись на ногах. Со стороны северной стены донёсся глухой гул. Камень содрогнулся, стены затряслись. Северная часть зала вспучилась, камни разлетелись с грохотом, сминая колонны. Потолок начал рушиться. Взрывная волна сбила их с ног. Гермиону отбросило назад. Воздух выбило из лёгких, в ушах стоял звон.
— Драко! — крикнула она, пытаясь встать, но в лицо ударила волна пыли. Видимость упала до нуля. Всё заволокло дымом, щебенем, всполохом заклинаний. — ДРАКО!
Ответа не было.
Паника. Настоящая. Такая, какую она испытывала только однажды, в детстве, когда потерялась в толпе. Только теперь толпа из безумия и смерти. Крики. Где-то рядом с грохотом рухнули балконы. Справа вспыхнуло пламя. Слева пронёсся кто-то, волоча окровавленное тело. Повсюду вспышки, вопли, разрывы магии.
Гермиона споткнулась, рухнула на колени, поднимаясь на руках, хватая воздух.
— ДРАКО! — снова сорвалось с её губ, но её голос тонул в общем гуле, в чужой смерти.
И тогда она услышала:
— ГЕРМИОНА!!!
Знакомый, резкий голос, с надтреснутой ноткой. Сквозь пыль, как сквозь туман, она увидела высокий, ловкий силуэт. Растрёпанные рыжие волосы.
— Айслин… — прошептала Гермиона.
Девушка неслась к ней, прорываясь сквозь дым и магические взрывы. Сердце Гермионы сорвалось с места, и она побежала навстречу. Между ними металась смерть. Изломанное тело, в мантии Пожирателя, рухнуло к самым ногам Гермионы, ударившись с глухим, мокрым звуком. Она не остановилась. Просто переступила. Её мир сузился до этих синих глаз.
Они встретились в эпицентре ада. Ринулись в объятие, в единственный живой, настоящий островок среди рвущейся реальности. Руки стиснулись. Горячие щёки. Лица, полные боли и облегчения.
— Что происходит? — Гермиона хватала воздух, держась за плечи подруги. — Как ты здесь? Откуда ты… как ты…
Айслин улыбнулась. Хитро, упрямо, по-своему. Она только открыла рот, будто собиралась сказать что-то язвительное, и в следующую секунду кровь хлынула у неё изо рта. Ярко-красная, словно кто-то перерезал ей горло изнутри.
— Нет! — вскрикнула Гермиона, ловя её, пока горячее, тяжёлое, уходящее тело рушилось ей в руки. — Нет, нет, Айслин…
Но уже было поздно. Как только тело Маккены рухнуло, за ним вырос силуэт. Глаза Волдеморта сверкнули из тьмы. Он схватил Гермиону, не заботясь о нежности. Пальцы врезались в плечо, как капканы, и рванули назад. Волдеморт тащил её за локоть, словно поводырь, стальной хваткой, оставляющей синяки. Гермиона чувствовала, как ткань платья натягивается под его рукой, как пальцы вонзаются в кожу.
Коридоры особняка трещали от ударов заклятий. Потолок осыпался каменной пылью. Стены кровоточили. Вспышки магии, вопли, грохот, запах пепла и разложившихся тел. Визг чьей-то боли. Кто-то кричал имя, которое она не узнала. Кто-то умирал рядом. Кто-то мстил. Но Гермиона не слышала больше ничего. Только звон в ушах и биение собственной крови. Мир схлопнулся до боли и шагов рядом. Злых. Неумолимых.
— Сукин сын… Чёртов мальчишка! — прорычал Реддл, вскидывая палочку и одним движением разрывая грудную клетку мужчине в мантии Сопротивления. — Это всё он. Это он… ПОДСТРОИЛ ЭТО!
Следом пришёл удар. Хруст кости, вспышка в глазах, и она уже на полу с разьитым коленом и лопнувшей губой. Волдеморт ударил, потому что просто захотел. Гермиона лишь сплюнула кровь и медленно поднялась, цепляясь за воздух и за собственную гордость. Зубы стиснуты до скрежета. Взгляд лихорадочно шарит по залу в поисках него.
— Скажи мне, — прошептал он, резко дёрнув её к себе. Его лицо оказалось слишком близко. Слизкая кожа, трещины, чужой взгляд. Воздух дрожал от его дыхания. — Мне любопытно. Когда это произошло? При каких обстоятельствах вы с Малфоем решили… размножиться?
Он наклонился ещё ближе, и его голос, вязкий, как затхлый мёд, стекал ей в ухо, обжигая душу.
— Вы просто не сдержались? Прямо на чёртовом полу, в комнате, где ещё пахло порохом и кровью? Ах… — он выдохнул в её шею. — Он совокупляется так же хорошо, как убивает? А?
Гермиона не ответила. Она не могла. Она чувствовала, как лицо заливается жаром, но не от смущения, а от ярости, от унижения. От того, что внутри неё что-то пульсировало, требуя вырваться и разорвать его в клочья. Он шёл за грань и наслаждался этим.
— Когда ты решила, что сможешь выносить это дитя? — продолжал он. — Дитя от предателя. Драко Малфой… Он ведь всегда был непослушным мальчиком. Такой упрямый... Он мне так нравился. Но даже лучшие ломаются, ты ведь это знаешь?
Он склонился, провёл рукой чуть ниже её груди, вдоль живота.
Гермиона напряглась, желая скинуть с себя мерзкие прикосновения.
— Этот ребёнок… Будет расти под моим присмотром, — он склонился ближе. Белые, костлявые пальцы потянулись к её лицу, но не коснулись, лишь зависли в миллиметре, заставляя кожу гореть от одной только близости этой мёртвой плоти. — Я вылеплю из него то, чем никогда бы не смог стать Драко, — в его голосе мелькнуло мимолётное презрение, и тут же погасло, сменившись всё тем же пугающим восторгом. Он смотрел на её живот так, как смотрят на драгоценную находку, как на только что созданный философский камень. — Он не будет знать, что такое сомнения, — красные глаза вспыхнули, зрачки сузились в щёлки. — Привязанности. Грязи человеческих эмоций. Только сила. Только власть. Он станет началом новой расы. — он наклонился к ней так близко, что его тухлое дыхание коснулось её щеки. — А ты, Гермиона… — он мурлыкал её имя, смаковал каждый слог. — Ты будешь жить, — его пальцы всё-таки коснулись её подбородка, приподнимая, заставляя смотреть в эти красные провалы, в которых танцевало безумие. — Чтобы носить новых. Чтобы смотреть, как один за другим мои солдаты растут из твоей плоти. И знать, что каждый из них моя победа. Твоё поражение. И ничего, ничего ты не сможешь с этим сделать, — он рывком отпустил её подбородок.
Она медленно повернула голову обратно, смотря в его глаза, не испытывая никакого страха.
— Пошёл к чёрту! — произнесла она, следом плюнув ему в лицо.
О, я ждала этого так долго!
Её слюна стекала по его бледной щеке, оставляя багровую полоску, помечая её презрением. В зале, полном смерти, крови и огня, это прозвучало громче, чем взрыв. Хлеще, чем удар. И куда опаснее. Волдеморт даже не отшатнулся, он смотрел на неё в упор, как на диковинного зверя, решившего зарычать.
Затем его лицо исказилось.
— Ты… мразь, — прошипел он, в его голосе больше не было упоения. — Ты не заслуживаешь дыхания. Не заслуживаешь жизни. Грязнокровка! Ты ничтожна. Ты существуешь только по моей прихоти!
Он резко вскинул руку, его пальцы метнулись к её волосам, чтобы вцепиться, вырвать, подчинить.
Но Гермиона уже сделала шаг назад. Её глаза сверкнули, зрачки расширились, а грудная клетка тяжело поднялась на вдохе. Она вся была пульсирующей яростью, дрожащей угрозой.
— Только тронь меня! — выкрикнула она. — Да, как ты и сказал, этот ребёнок сильный. Но ты даже представить не можешь, на что она способна… чтобы защитить свою мать.
Взрыв.
Не света, не магии, а огня.
Огненное пламя вспыхнуло у неё в ладонях, закручиваясь, словно живое существо, полное воли. Оно охватило её руки, плечи, поднялось по шее, не обжигая её, наоборот, питая её изнутри. Она не защищалась и не атаковала его, её порыв стал воплощением гнева и жизни. Первородная, дикая женская магия вырвалась.
Волдеморт отпрянул, неверяще глядя на её ладони.
— Что… это? — прохрипел он. — Это не твоё. Это не может быть твоё.
— Это – её, — сказала Гермиона. — Моей дочери. Ты хотел оружие? Получил. Но ты не сможешь ею командовать.
Волдеморт напрягся, взгляд его метался по разрушенному залу. С каждой секундой становилось яснее: ситуация выходила из-под контроля. Стены трещали, над головами гремели удары, и уже не он здесь был хозяином. Пожирателей становилось всё меньше. Взрывы приближались.
— Ты думаешь, я позволю тебе угробить дитя? — прохрипел Волдеморт, отступая на шаг. Его глаза метнулись к трещащей потолочной балке, к магии, рвущей стены. — Ты думаешь, что я позволю тебе умереть, прежде чем она родится?
— Никто не позволит тебе воспитать её, — процедила она сквозь стиснутые зубы. — Ты никогда не сможешь её контролировать.
— Возможно, — кивнул он, и в этом жесте было что-то снисходительное. — Но по крайней мере я могу убедиться, что ты её родишь.
Он поднял руку, будто хотел ударить, но вместо этого бросил взгляд в сторону, где рушилась колонна. Гермиона на миг отвлеклась, инстинктивно повернув голову. В тот же момент всё вокруг закружилось, воздух затрещал, и…
Она не успела пошевелиться. Не успела даже вдохнуть. Её тело сковал в ледяной саркофаг.
— Нет, — выдохнула она, — нет-нет-нет…
Но было поздно. Она уже не могла пошевелиться. Не могла закричать.
Парализующее заклинание пронеслось сквозь неё, сковывая нервы, мышцы, магию. И в следующую секунду – виток аппарации. Глухой хлопок, выворот внутренностей, словно реальность свернулась в точку и швырнула их прочь.
Гермиона упала в чёрный колодец тишины. Парализованная, замершая, она ничего не могла сделать, ни бороться, ни сопротивляться. Только чувствовать, как душа бьётся в теле. Волдеморт уносил её… и их дитя.
Они оказались в мёртвом лесу, где не было ни звёзд, ни луны, только угрюмое, висельное небо, нависшее над верхушками почерневших деревьев. Никаких звуков, кроме потрескивания ветра в высохших ветках. Среди этих деревьев стояло нечто, что некогда могло быть охотничьим убежищем с каменным основанием, металлическими перекладинами, и посреди него – клетка. Высокая, узкая, как гроб из прутьев. Углы клетки были украшены вырезанными рунами, и от них исходил зеленоватый свет.
Волдеморт появился первым. Он стоял, не двигаясь, лишь взгляд его неотрывно следил за телом Гермионы, парящим в воздухе, словно он ливитирует кружку с кофе.
— Видишь? — заговорил он по-отечески, но с хриплой, иссохшей ноткой торжества. — Всё уже решено, Гермиона. Всё, как должно быть. Ты была умной. Я бы даже сказал смелой. Но ты, как и все, забыла простую истину: у магии нет морали. У власти нет совести. Есть только воля. И я – воля.
Он направил палочку, и её тело плавно опустилось в клетку. Прежде чем железные прутья сомкнулись, он склонился ближе, и продолжил, медленно, выговаривая каждое слово.
— Ты не моя пленница, Грейнджер. Ты сосуд. Ты смысл. Ты мать того, кто принесёт порядок в этот разлагающийся мир. Знаешь, как больно было смотреть, как ты веришь, будто можешь это остановить? Словно смерть выход. Я давно перестал верить в выбор. Ты – не исключение. Ты – результат.
Он подошёл ближе. Прутья клетки чуть дрогнули, реагируя на его магию, оживая.
— Вы, люди, слишком романтизировали боль. Вы носите её, как медаль, как знамя. Но я отнял у тебя всё. И что осталось? Только пустота.
И в эту секунду, от злости, от отчаяния, от того, что всё сказанное оказалось не просто оскорблением, а правдой, голой и отвратительной, по щеке Гермионы скатилась одна-единственная слеза. Предательская влага дрогнула на ресницах, скатываясь вниз.
Волдеморт наклонил голову, заметив это. Он ехидно улыбнулся.
— Ах… ты хочешь мне что-то сказать, не так ли? — прошептал он с притворным сочувствием. — Но не можешь? Как ужасно. Такая пламенная, дерзкая. И такая… немая.
Он взмахнул палочкой. Заклинание, парализующее тело, развеялось, как пыль. Сначала вернулись пальцы, затем бёдра, плечи, челюсть. Движения отдавались тупой болью, как если бы она оттаивала изнутри. Переведя дыхание, Гермиона оперлась на колени и с усилием попыталась сесть. Руки дрожали. Её дыхание было рваным, как у зверя, который только что вырвался из-под льда. Волдеморт стоял в двух шагах за клеткой, наблюдая, как она постепенно возвращается к себе.
Он ждал, когда она выпрямится. Ждал молча, с тем мерзким терпением палача, который наслаждается каждой секундой чужой боли. В его взгляде не было сочувствия, только любопытство. Лабораторное. Как у алхимика, смотрящего на вещество, которое вот-вот должно взорваться.
— Вот ты и снова с нами, — произнёс он наконец, тихо, ласково. — Грейнджер. Гермиона. Разреши мне называть тебя по имени, ты ведь теперь часть истории. Часть моего начала. Мать нового мира.
Она подняла глаза. На языке стояло проклятие, но не в магическом смысле. Просто сверное проклятие. Но она удержалась.
— Тебе не обязательно говорить. Я понимаю. Ты думаешь, что всё это – игра. Насилие. Бессмысленность. Но это – структура. Смысл, который ты носишь в своём теле. И я позабочусь, чтобы каждый твой вдох был направлен на великое. Чтобы каждая твоя боль была оправдана.
— Великая цель? — хрипло усмехнулась она. — Насилие? Насилие – твой единственный язык.
Волдеморт шагнул ближе, прутья зазвенели от его магии.
— Ах, где же твой муж? — он издевательски покачал головой. — Мой идеальный солдат. Но всё чаще он… отказывается подчиняться. Думаешь, почему я держу тебя тут?
Он ухмыльнулся.
Гермиона не смогла скрыть испуга в глазах.
— Потому что, когда он придёт за тобой, а он обязательно придёт, я наконец узнаю, что происходит внутри его сломанной головы. Что значит любовь, когда она сталкивается с долгом. Что значит сын, который поднимает палочку на мать. Или… на тебя.
Гермиона впилась пальцами в ладони, так сильно, что ногти оставили следы на коже. Она поняла, к чему он ведёт. Волдеморт расстанавливал фигуры. Он не знал, где Драко, но знал, что тот не сможет оставить её. И теперь он ждал их встречи. Хотел сделать наказание новым зрелищем.
И тогда Гермиона тихо выдохнула и, смотря ему в глаза, прошептала:
— Так просто вызови своего генерала.
Тон её голоса был не просьбой, а вызовом.
Волдеморт поднял руку, обнажая голую кожу запястья, на которой пульсировала метка. Он не сказал ни слова. Просто провёл пальцем по ней, и пространство, будто разорвалось на швах. Воздух задрожал, вспыхнул, сгустился, и в следующий миг посреди зала раздался сухой хлопок. Драко появился, будто сорвавшись с небес. Его мантия была разорвана в нескольких местах, на лице – ссадины, под ногтями – кровь. Волосы спутаны, дыхание резкое. Он искал их.
Первое, что он увидел – клетку и Гермиону внутри неё. Напряжённые прутья, будто в любую секунду могли сомкнуться на ней, схлопывая капкан. И Волдеморта, стоящего рядом.
Глаза Драко метнулись от клетки к Тёмному Лорду. Плечи напряглись. Чья то палочка уже была в руке.
— Спокойно, мальчик, — прохрипел довольный Волдеморт. — Ещё шаг, и я вышибу ребёнка из её чрева. А мне, как ты знаешь, он ещё нужен.
Драко застыл. Его челюсть сжалась, а дыхание стало бесшумным. Он не отводил взгляда, будто хотел прожечь Реддлу дыру в черепе. Но палочку опустил.
— Вот так, — мягко сказал Волдеморт. — Хороший мальчик. Настоящий солдат. Верный сын своего поникшего рода.
Он медленно прошёлся по каменной галерее, наслаждаясь собственной властью.
— Видишь ли, я долго думал, что с вами делать, — он провёл рукой по своему гладкому черепу. — Все идеи были слишком банальны. Но потом… я вспомнил один старый приказ, — Реддл повернулся к Драко. — Ты присягнул мне. Твоя плоть, твоя магия, твоя кровь – всё принадлежит мне. Ты крестраж, Драко. Ты моё продолжение. Моя тень. А она… — он ткнул пальцем в Гермиону, — она носит моего наследника. Вы не принадлежите друг другу. Вы принадлежите мне. Вы – мои инструменты. И знаете, как вы будете полезны? — он наклонился, заглядывая в лицо Гермионе, затем обратно повернулся к Драко. — Я буду смотреть, как вы гниёте. Как медленно ломаетесь. Я выращу из вас образец подчинения. Я сохраню вас, как бактерий в чашах Петри. Вечно вместе, вечно разъединённые. Вы будете жить. Вы будете страдать. Но не умирать. Пока я не решу иначе, — он зверски улыбнулся. — Ваши жизни – мои, — Волдеморт расправил руки, будто заключал их души в объятия.
Гермиона смотрела на Драко. По едва заметному глотку в горле, она прочитала, что он всё понял. Они оба поняли свой приговор. У них не было времени, чтобы смириться и оплакать друг друга. За них это сделают другие.
— Ты знаешь, Драко, — продолжил Волдеморт, — я всегда ценил твою сообразительность. Иногда даже… слишком. Ты ведь думал, я не замечу? Что ты сможешь провести меня, как мальчишку на уроке трансфигурации? — он резко обернулся, глаза вспыхнули красным. — Это ты привёл Сопротивление в мой дом. Ты – мой генералиссимус, Верховный Главнокомандующий армией, и ты осмелился впустить врага в святая святых. Ты отдал мою крепость грязным, слабым отбросам.
Он вскинул палочку, и Драко, стоявший прямо, вдруг резко вздрогнул. Словно нити под кожей начали дёргаться. Его тело дёрнулось назад, грудь выгнулась, а изо рта вырвался хрип. Он опустился на колени, стон вырвался наружу сквозь стиснутые зубы.
— Ты предал меня, Драко, — прошипел Волдеморт, — но я всё ещё вижу в тебе ценность.
Волдеморт наклонился к нему, пальцем мягко провёл по его виску, словно отец.
— Я сотру всё. Каждую мысль. Каждый взгляд. Каждую ночь, проведённую с ней. Она станет тебе чужой. А ты – её палачом.
Он повернулся к Гермионе, надменно смотря.
— Он будет приходить к тебе, как волк в овчине. Не зная, кто ты. Не зная, что вы связаны. Будет брать тебя снова и снова. Молчать. Уходить. Возвращаться. Ты будешь звать его по имени. А он не ответит. Он не вспомнит ни одного прикосновения. Ни одного слова.
Он сделал шаг ближе к Драко, всё ещё сражающемуся с магией под кожей.
— Ты станешь идеальной машиной. Наблюдать за ней, выполнять долг. Без любви, — его губы скривились от омерзения. — Без сомнений. Без вопросов.
Драко медленно поднял взгляд.
Кожа на его лице побелела так, что в контрасте с молниями на лице, казалась прозрачной. Под ней проступали тёмные тени усталости, резкие линии скул стали острее, будто за последние часы он постарел на годы. На висках вздулись вены, готовые лопнуть от малейшего усилия.
Но его глаза…
Они были ясными. Леденяще ясными.
Серый цвет стал глубже, плотнее, как небо перед бурей, когда воздух уже звенит от грядущего удара. В этих глазах не было покорности, и не было раскаяния. Не было даже отчаяния. В них читалось осознанное упрямство человека, который понимает весь масштаб унижения и всё же отказывается склонить голову.
Он перевёл взгляд на Гермиону.
И в этот миг его маска треснула, едва заметно, но достаточно, чтобы она увидела. В глубине зрачков дрогнула жалость… Было жаль, что всё заканчивается именно так, и у них не было сценария хорошего конца.
Уголок его губ чуть дёрнулся, в усмешке. Не как обычно дерзкой, вызывающей, а горькой. Такая, какая появляется у человека, стоящего перед расстрелом и всё равно находящего в себе силы не закрывать глаза.
Он смотрел на неё так, словно запоминал. Каждую черту. Линию губ. Излом бровей. Свет в её глазах. Будто вырезал этот образ внутри себя, чтобы удержать его.
В этом взгляде было прощание и обещание, что душу он не отдаст.
— Думаешь, я не смогу пробить твою окклюменцию? — процедил Волдеморт, с раздражением.
Он взмахнул палочкой, готовя заклятие сна. Поток бледного света начал стекать с кончика, но…
— Стой, — прохрипел Драко. Волдеморт приподнял бровь.
— Я согласен, — выдавил Малфой. — Делай, что хочешь. Забирай всё.
Он посмотрел прямо на Гермиону, обнимая её взглядом.
— Только… — его голос дрогнул. — Позволь мне попрощаться с женой.
Волдеморт замер, а потом тихо засмеялся. Смех был затхлым, как плесень на гниющем дереве. Он запрокинул голову, будто услышал самый смешной анекдот.
— Прощание? — прошипел он, утирая невидимую слезу с уголка глаза. — Ах, Салазар. Какой трогательный момент.
Он сделал шаг ближе, чуть наклонился и с насмешкой протянул Драко руку:
— Вставай, мой милый мальчик. Один последний акт перед занавесом.
— Спасибо… Тёмный Лорд, — выдохнул Малфой, как будто каждое слово стоило ему жизни.
As the Word Caves In - Matt Maltese
Он пошёл к Гермионе. Их разделяло всего несколько шагов по старым деревянным доска. Последнее расстояние, которое он проходит к ней свободно.
Она стояла в клетке неподвижно, выпрямившись, как будто металлические прутья не сдерживали её, а поддерживали. Ни слёз. Ни крика. Спокойное лицо. Так замирает поверхность воды перед тем, как окончательно покрыться льдом. Боль внутри не исчезла, она просто достигла предела и застыла.
И пока он шёл, Гермиона запоминала каждую деталь. Как свет падает на его волосы, уже не идеально уложенные, а растрёпанные, чуть влажные у висков. Как тонкая прядь упрямо падает на лоб, и он не поправляет её. Как напряжены его плечи под разорванной мантией, как ткань натянута на спине, будто он готов в любую секунду заслонить её от удара. Она запоминала, как двигается его рука, чуть сдержанно, потому что он контролирует каждое движение, чтобы не выдать внутренней дрожи. Как выступают кости на запястье, когда он разжимает ладонь. Она смотрела на его резкий профиль, на линию губ, сейчас слишком твёрдую, слишком прямую. На проступившие линии молний на белоснежном фарфоре. На то, как он медленно дышит через нос, заставляя себя не сорваться.
И глаза. Она запоминала их особенно тщательно. Серый цвет, который когда-то казался ей холодным и надменным, теперь был глубоко тёплым. В них отражался свет его души, той части, которая спасла её в трактире, дала кров и позвала замуж. Той части, что сейчас развивается в ней.
Его шаги сокращали расстояние, и вместе с ним – их время.
Он подошёл вплотную. Теперь между ними были только прутья клетки и воздух, дрожащий от чужой магии.
— У нас есть минута, — прошептал он. — Всего одна.
Гермиона кивнула.
И тогда он осторожно взял её лицо в свои руки через прутья. Будто это было не прощание, а что-то, что ещё можно спасти. Будто, если сжать достаточно крепко, всё останется.
— Прости, — прошептал он. — За всё. За то, что не смог спасти тебя. За то, что позволил им… коснуться тебя. За то, что мы так и не увидим нашу дочь.
— Это не твоя вина, — ответила она шёпотом. По щекам полились ручьи слёз. — Я сама выбрала тебя. Даже когда не должна была. Даже когда ты был врагом. Я выбирала тебя. Всегда.
Он прислонился лбом к её лбу. Его ледяные пальцы дрожали на её щеках.
— Я не буду жить в мире, где ты будешь меня бояться. Где я буду чужим. Где я стану чудовищем рядом с тобой. Пусть я умру, но зная, кто я.
— Мы умрём вместе, — прошептала она. — Как и должны были. Никто не заберёт нас друг у друга.
Она положила руку на его грудь. Он – на её живот. Тишина между ними была наполнена криком. Безмолвный крик будущего, которое никогда не сбудется.
— Я люблю тебя, — сказала она. — И если у нас когда-то будет ещё одна жизнь… я снова выберу тебя.
— Я найду тебя, — прошептал он. — В любом времени. В любой реальности.
Они поцеловались. Тихо, почти невесомо. Не как пламя, а как последняя искра на дне угасающего костра.
За пределами клетки Волдеморт скучающе постукивал пальцем по стулу.
— Ваше время вышло. У нас нет вечности на ваши драмы.
Но они не слышали. Или делали вид. Потому что каждое мгновение было вечностью. И каждое касание – прощанием с душой.
И тогда, когда мир снова стал слишком громким, Драко взял её нежно за руку, робко. Их пальцы переплелись – крепко и намертво.
Он посмотрел на неё в упор, в самую душу, и медленно, аккуратно, вытащил палочку. Его губы чуть шевельнулись – без звука.
— Винкула Конкьюрен.
Заклинание упало в пространство, как приговор и как спасение одновременно.
Из кончиков палочки вспыхнули алые нити, тонкие, как паутина, яркие, как рассвет в последний день мира. Они затрепетали в воздухе, соединились, закрутились спиралью, оплетая их руки, плечи, сердца. Огонь живой магии охватил их, затанцевал на коже, в волосах, в зрачках, превращая их в единый светящийся узел.
На заднем плане Волдеморт закричал. Его голос был не человеческим, а диким. Обиженный вопль бога, потерявшего трон. Его тело стало рассыпаться. Кожа трескалась, дым поднимался из глазниц, с него спадала форма, как старая шкура. Он падал медленно, величественно, как падают старые башни.
Но Драко и Гермиона не смотрели на него. Их взгляды были прикованы друг к другу.
Серое в карих.
Карие в сером.
— Я бы назвал её Андромеда, — хрипло прошептал Малфой, едва слышно, будто он говорил сквозь слёзы, которые ещё не упали.
Гермиона всхлипнула и улыбнулась. Её губы дрожали, а по щекам текли тёплые ручейки любви, боли, бессилия и прощения.
— Мне нравится, — прошептала она. — Андромеда.
И тогда они растворились. Не в смерти, а в друг друге. Темнота накрыла бархатом, покоем. Гермиона последней увидела его глаза. И они были живыми. Не сломленными. Он ушёл собой. Тем, кем стал. Тем, кого она любила.
Что-то крошечное и упрямое толкнулось в её животе.
А потом она упала. Её тело осело у прутьев клетки, чёрная мантия распласталась знаменем последнего сражения. Полотно покрывало её живот там, где, возможно, под тонкой кожей ещё билось сердце.
Сердце, которое никогда не узнает, как мать и отец отдали всё, чтобы оно не родилось в этом старом, отравленном мире.
Но, может быть, когда-нибудь… когда поднимется солнце над руинами, и они еще раз встретятся. Другими. Снова узнают друг друга, снова возненавидят и снова полюбят.
Может быть…
***
Сопротивление засекло аномальный магический всплеск за десять миль до разрушенного особняка. Ударная волна была такой силы, что разнесла западное крыло замка и повалила лес за ним. Не заметить её было невозможно. Наверное, её не заметили только те, кто оказались в самом центре – двое, для кого этот мир перестал существовать. Когда разведгруппа добралась до руин, воздух всё ещё дрожал. Закопчённый камень, обугленные колонны, пепел – всё хранило следы силы, которую нельзя было измерить. Они нашли троих. Горстка пепла. Ни тела, ни лица, только след, как от сгоревшего письма, чьи слова больше никто не прочтёт. И рядом две фигуры. Гермиона Джинн Малфой и Драко Люциус Малфой. Гермиона находилась внутри разбитой магической клетки. Руки её были вытянуты вперёд, пальцы всё ещё переплетены с рукой Малфоя. Он лежал снаружи, на обугленном деревянном полу, словно сторожевой пёс, готовый встать и защищать. На его лице застыла полузакрытая улыбка. А на лице Гермионы покой, которого в жизни она почти не знала. Они были мертвы. Но не побежденны. На них не было ни крови, ни ожогов. Их тела были целыми. Лишь следы магии – алые, иссохшие нити, всё ещё мерцали, расползаясь по полу. Первым к ним подошёл Виктор Крам. Он не сказал ни слова. Только встал на колени, закрыл глаза Гермионе и прошептал что-то на болгарском. Его пальцы сжались в кулак. Он долго не отходил. Потом выпрямился, бросив короткий взгляд на Драко, наполненный презрением. Он, кажется, любил её. Как обидно было понимать, что она умерла ради того, кого выбрала сама. И ради них. Чтобы спасти Англию, да и всё человечество от тирании. Позже в газетах напишут, что в момент падения Воландеморта неизвестный магический импульс унес жизни двух магов. Их имена не будут объявлены официально. Однако очевидцы с места происшествия будут утверждать, что тела принадлежали Гермионе Грейнджер и генералу Малфою. Весь мир сойдет с ума от информации, что Малфой был Верховным Главнокомандующим Содружества. В «Ежедневном пророке» выйдет статья на последней полосе, с расплывчатым фото: два силуэта, переплетённые пальцы, и солнце, поднимающееся над руинами. В Италии, в большом доме с закрытыми шторами, Пэнси Паркинсон развернёт газету. Её рука дрогнет. Она скомкает страницу, сядет на пол, прислонится к стене и разрыдается. Не сразу. Сначала молча. А потом с голосом. Теодор Нотт прочтёт те же слова у себя в кабинете, между книгами и зельями. Он не скажет ничего. Только достанет старую, потертую флягу и выпьет, не закусывая. Он снова задумается о самоубийстве, но потом, сев за стол, напишет в своём дневнике: «Мы всё потеряли. Но, кажется, мир наконец получил шанс.» А в Хогвартсе, где когда-то правили страх и тьма, взошло солнце. И оно больше не боялось подниматься.
