Otherside

Сегодня «Садко» выглядел уныло. Виной этому был то ли проливной дождь, нещадно льющий над Брайтон-Бич, то ли полупустой зал. Гостей — от силы человек шесть, и даже они сидели с такими постными лицами, будто rasstegai выглядели совсем не тем экзотическим блюдом, за которым они пришли. Забавно. Пришли сюда с заоблачными ожиданиями, а получили обычный кусок теста с ливером внутри. Справедливости ради, Майкл, он же Михаил — кажется, он из Одессы, приехавший сюда во время второй волны эмиграции из Советского Союза — готовил очень даже хорошо. И подача такая интересная. Вовсе не то, что мы с Эндрю привыкли видеть в ресторанах на Манхэттене, никаких тебе украшений из ягод, никаких искусно вырезанных цветов из томатов черри, нет уж, dudochki. Например, в незнакомом мне супе, сильно отдающем то ли кислятиной, то ли перебродившим тестом, вершиной подачи служила горстка зеленого лука и небольшая креманка со сметаной. И аккуратно вставленная в эту густую жижу веточка укропа, словно последний штрих. — Эндрю, — я понизила голос, когда официантка удалилась с натянутой улыбкой. — Куда ты меня, блядь, привел? Его открывшийся буквально пару часов фанатизм касательно советской кухни поражал. Еще вчера я ела настоящего — самого-самого настоящего! — краба, приправленного соусом из манго с чесноком, и хотя на слух это звучало ужасно, но на вкус оказалось великолепно. А сейчас меня занесло в легендарный «Садко», Zheka, там часто едят русские мафиози, про который раньше мне доводилось лишь слышать. Беда в том, что Эндрю, или Andrey, как его там раньше звали?.. Он был русским, следовательно, ностальгия по давно покинутой родине его никак не отпускала. Символичный, конечно, выбор — провести очередную сделку с датчанами в русском ресторане. И очень практичный, ведь на их территории никто не станет устраивать беспорядки. Гениально. — Тебе здесь не нравится? — он выглядел расстроенным, прожевывая кусок черного хлеба. — Как минимум, меня напрягает запах этого…м-м…супа? — я скривилась, в очередной раз помешивая странное месиво в глубокой тарелке. Боже, какая большая порция! — Shchi, Zheka. Традиционная кухня. — Щи… — с произношением я знатно провалилась, судя по его ухмылке. — А почему так воняет? — Так ведь капуста квашеная. — Какая? — Квашеная. Укладываешь в бочку, прикрываешь чем-то тяжелым и оставляешь на неделю. — Фу! — я тут же отодвинула от себя тарелку. — Как ты это ешь?! Он откинулся на спинку громоздкого деревянного стула и захохотал. — Что, Zheka, аристократические замашки никак не отпускают? — Джеки, дубина. Меня зовут Джеки. Это странное прозвище намертво закрепилось за мной еще пять лет назад, когда я впервые пришла в чудовищную смесь гротеска, безвкусицы и алчности, именуемой «Эмпориум» — ресторан в Гарлеме, чересчур громко кричащий о богатстве его владельца. По крайней мере для района с рекордным количеством безработицы. По этой причине я и оказалась там дождливым летним вечером, потратив на проезд последние гроши. Мне было плевать, куда меня пристроят, лишь бы дали хотя бы сотню долларов на уплату долга за обучение и пачку дешевых макарон. Просто хотелось поесть что угодно, хоть остатки картофельного гратена с тарелок в руках официанток, беснующих туда-сюда в этом огромном, пышно убранном зале. Я знала, на что иду. Знала, что моей задачей будет вовсе не протирка бокалов и складывание салфеточек в форме Сиднейской оперы. Единственное, на что мне было не плевать — хотя казалось, что еще пара дней мучительного голода, и я буду готова на все, — я не хотела никого убивать. Отвезти чихуахуа скучающей женушки на стрижку? Ради бога. Передать небольшой кейс с неизвестным содержимым в нужные руки? Без вопросов. Но все оказалось немного интереснее. — Неважно, — отмахнулся Эндрю, проводя кусочком хлеба по уже пустой тарелке и запихивая его в рот. — Если не хочешь суп, можешь заказать какой-нибудь десерт. Я угощаю. — Я не хочу, — сложив руки на груди, я отвернулась. — До сих пор, если честно, не понимаю, как Ромео дал разрешение на эту сделку. Мне совершенно не нравится идея торговаться с этими ребятами. — Не забывай, кем ты работаешь, милая, — едко бросил он, закуривая сигарету. — В контрабанде мнение таких, как мы с тобой, не учитывается. Он и сам думал начать торговлю с Йоханом. Интерес нашего босса к датчанам объяснялся очень просто. Вместе с наплывом эмигрантов из России началась и бешеная торговля антиквариатом, привезенным оттуда же. В начале нулевых, например, Эндрю попалось платье одной из русских императриц, как он утверждал — самой Марии Федоровны, матери Николая II. Я даже взглянула на фотографии, которые он делал перед каждой сделкой, и была удивлена, узнав платье, в котором она позировала для фотографии из наших учебников в школе. Покупателей было много, но больше всех платили датчане, отваливая баснословные суммы даже за всякую мелочь вроде чернильниц и наперстков, поэтому Ромео старался им угодить, как никому другому. Через наши руки проходило очень много подобного, хотя мы оба думали, что практически все «сокровища Российской империи» были распроданы большевиками еще в начале двадцатого века. Но огромный поток товаров, который я описывала каждую неделю, принимая их в тесной каморке в порту, говорило об обратном. Иногда попадались подделки, порой настолько качественные, что я не сразу их обнаруживала, несмотря на свое образование искусствоведа и пятилетний опыт работы с такими вещами. Я видела почти гениальные контрафакты королевских украшений и картин, якобы старинные монеты и неплохие предметы интерьера, которые выдавались за едва ли не древние, как тот комод из спальни Жозефины. Ага. Ни налета на золоченых узорах, ни потертости, ни царапинки. Отвратительная подделка, цену заломили космическую, и Ральфу очень повезло, что я оказалась рядом в тот момент, когда он собрался выкатить на свой стол чемодан с наличкой. Я не сразу поняла, где же тут подвох, пока какой-то невысокий англичанин, кажется, Джозеф, не начал распинаться: — Этот комод, джентльмены, стоял в спальне самой Жозефины… — Не стоял, — в один голос пробормотали мы с Эндрю, осматривая комод на наличие естественных дефектов. — У нее спальня была в ампире. А это барокко. Жозефина даже родилась позже, чем стиль утратил популярность. — Неправда! — тот нахмурился, продолжая настаивать на своем. — В тысяча семьсот девяносто четвертом, когда этот комод был доставлен в ее спальню… Мы с напарником переглянулись и синхронно встали, с показательно брезгливым видом отряхиваясь. — В девяносто четвертом Жозефина была арестована, — отрезала я. — И уж никак не могла располагать такой роскошью. Это даже не барокко, черт возьми, это обычная подделка. Можно было бы придать этому мусору старину, нанести пару царапин как угодно. Комоду от силы лет пятна… — Двадцать, — поправил Эндрю. — Ты не заметила бирку. Для англичанина та история закончилась плачевно, для нас — внеочередной премией и повышением процента от продаж. Ральф, как и всегда, вышел сухим из воды. Этот болван ничего не смыслил в антиквариате, но все еще крепко держался на своем месте. До невозможности алчный, тупой и невнимательный — по слухам, из-за него Ромео, наш главный, уже терял пару миллионов, но отчего-то даже не сломал ему хотя бы палец, как это часто бывало с остальными контрабандистами в нашем районе. Григорию, который был управляющим в порту где-то в Манхэттене, он отрубил, блядь, кисть! А когда он хотел вообще отойти от дел и уехать обратно на родину, его вывезли в Атлантический океан на несколько часов. Что с ним делали, не знал никто, но после такой экзекуции он начисто забыл о своем желании свалить. И заикаться начал. Для меня, тогда еще новенькой девчонки, которую из-за нескромных познаний в области искусства закинуло в контрабанду, это стало отличным уроком и жестким напоминаем — обратно не свернуть. Работать, только работать. Тщательно проверять каждую брошку, каждую ниточку, все, что могло указать на подделку, или наоборот. Иначе становишься калекой, но продолжаешь батрачить, но на этот раз куда внимательнее, чтобы не повторить судьбу несчастного Гришеньки. Поэтому, когда нам в руки попало нечто ценное — старинная реликвия, принадлежащая когда-то давно императорской семье Романовых, я впала в ступор. И мне, и Эндрю строго запретили открывать кейс, который мы получили позавчера в порту, и это было странно. Как мы можем отвечать за сохранность и подлинность, если даже не можем это осмотреть? Чем больше вопросов, тем меньше ответов, разве что коронная фраза Ральфа: — Нехер лезть, куда не просят. Чем ближе стрелка на огромных напольных часах ползла к двум, тем сильнее меня охватывало дурное предчувствие. Датчане мне никогда не нравились, еще покойный отец говорил, что с ними нельзя пересекаться — лет двадцать назад его кинул какой-то Николай, поэтому неприязнь к этой нации стала передаваться в нашей семье по наследству. Национализм?.. Ну, что поделать. Я без энтузиазма поковыряла вилкой в куске морковного торта, то и дело поглядывая на своего напарника. Тот уставился в окно, выглядя напряженным. Нас обычно не отправляли на сделки с «интуристами», как он их называл. Среди русских он чувствовал себя, как рыба в воде, поэтому ни разу не возвращался от них с пустыми руками, но на этот раз… Что-то шло не так. Продать то, чего мы не видели тем, кого мы толком не знаем, уже звучит как какая-то херня. — Твоя чуйка тоже бьет тревогу? — поинтересовался Эндрю, не глядя в мою сторону. Я кивнула. — Еще как. Почему именно мы? — Не знаю, Zheka, но дело не бело. Подстраховался, как мог, — он обвел взглядом ресторан. — Но не уверен, что поможет. Этот Йохан… Умный парень. Знает все примочки, нам с тобой сто очков вперед даст. Если решит, что это… — он положил кейс на стол. — подделка, ни нам с тобой, ни той официантке живыми не выйти. — Если вещь настолько ценная, почему Ромео сам не провел встречу? — вопрос скорее риторический, но поразмыслить все равно хотелось. — Он ведь обычно так и делал. — Не знаю, думаю, что… Ох, твою мать, — за окном припарковался внушительных размеров джип, откуда вышло несколько человек в черных костюмах. — Ладно, давай поскорее закончим с этим дерьмом, у меня потом свидание с Мэри. У тебя, кстати, все еще ничего на личном? — Нет. Я же тебе рассказывала, что последний намек на что-то нормальное был кучу лет назад, — я поморщилась, когда в голову тут же полезли не самые приятные воспоминания: он стоит на крыльце моего дома, продолжая истязаться над дверным звонком, отец смеется… Где же ты сейчас? — Думаю… — сглотнув, я продолжила. — Думаю, он умер. По крайней мере все так считают. Эндрю открыл было рот, чтобы ответить, но его опередили — распахнув массивные двойные двери, в ресторан зашли несколько телохранителей, настолько типичных и киношных: с автоматами наперевес, в солнцезащитных очках и каменным выражением лица, что я едва удержалась от того, чтобы прыснуть. Вслед за ними, приветственно раскинув руки, неторопливо зашагал высокий худощавый мужчина, одетый, как настоящий адвокат дьявола — черный костюм тройка и кожаные перчатки, волосы, уже тронутые сединой, зачесаны назад. Выглядел он вполне безмятежно, но у меня по спине пробежал холодок, и предчувствие, до этого дающее о себе знак где-то в уголку, сейчас завопило во всю глотку. Это Йохан, вне всяких сомнений. — Andrey, — он заулыбался еще шире, подойдя к нам. — Ты с дамой? От его оценивающего взгляда стало не по себе, будто меня только что раздели. Я поежилась. Конечно, он знал, что мы напарники, не мог же он прийти сюда вслепую. Повыделываться решил… — Это Жаклин, — прочистив горло, ответил тот, и я тут же покосилась на него, не веря, что он все-таки запомнил мое полное имя. — Мы работаем вместе. Она тоже отвечает за подлинность товаров. Йохан снисходительно посмотрел на меня, склонив голову. — Такая молодая, и уже преступница? Ты ведь окончила школу, lille kanin? — У меня полное образование искусствоведа, — я не могла найти в себе силы посмотреть ему в глаза. Обстановка стала какой-то давящей, и я даже порадовалась, что не рискнула есть тот суп: меня бы точно стошнило. Мужчина кивнул, переведя свое внимание на кейс. Эндрю тут же взял его в руки, протягивая одному из телохранителей. Затем подошел обратно ко мне, на мгновение заглянув в глаза — ему тоже было до жути страшно. Когда тот амбал начал по одной открывать защелки, я вдруг прислушалась к песне, играющей из многочисленных динамиков на стенах и мысленно удивилась — совсем не шансон. Джордж Майкл. «Freedom». Внутри все ухнуло вниз — фисташковый пломбир, летний дождь, бьющий по щекам, мы с ним бежим домой и смеемся, смеемся… Где же ты сейчас? Леон держит цветы дрожащими от холода руками, пока ливень буквально хлещет по лицу, но он даже не обращает на это внимания: в сотый раз жмет на дверной звонок, прекрасно понимая, что я смотрю на него через окно, но виду не подает. — Может, все-таки откроешь ему? — сочувственно спрашивает папа, неслышно подойдя ко мне. Злобно задергиваю штору и топаю ногой. — Черта с два, ясно? Выбрал свою работу, вот и пусть валит! — Вопросов нет, Джеки, — он приподнимает ладони, миролюбиво улыбаясь. — Но мне не охота отключать звонок, чтобы снова возиться с проводами, как в тот раз. Пожалей мать, у нее скоро мигрень начнется. От этого шутливого, беззлобного «Джеки» у меня перекашивает лицо. Какого хрена отец перенял эту дебильную кличку у Леона? Джеки, Джеки… Я не знаю, с чего вдруг ему пришла идея сократить изящное, почти аристократическое «Жаклин» до «Джеки», но он произносил это с таким теплом, что я сопротивлялась совсем недолго. Вскоре и родители стали обращаться ко мне именно так, извиняясь после моих поправок и повторяя это раз за разом. Приоткрываю занавеску, чтобы взглянуть на крыльцо еще раз, хотя необходимости нет — звонки продолжаются. Папа недвусмысленно кивает в сторону мамы, которая, читая какой-то журнал, нервно постукивает пальцами по подлокотнику дивана. И нервировал их вовсе не Леон, оба, казалось, души в нем не чаяли, их раздражает мое упрямство. Я складываю руки на груди, не желая признавать свое поражение, и отец нагнетает: — Джеки… — Жаклин! — Хорошо, хорошо… Жаклин, он стоит там уже час. Стало быть, если бы работа была важнее, он бы давно ушел, разве нет? — Он уезжает! — сдерживаться уже не хочется, и я кричу во всю глотку. Мама, поправляя очки, чуть кашляет, как бы намекая, что тон лучше бы сбавить. Звонки продолжаются, и отец, положив руку мне на плечо, сжимает его, затем бесцеремонно разворачивает меня и толкает вперед. — Предатель, — бормочу я, спускаясь по лестнице. Вот сейчас открою, обложу матом и обязательно выгоню, обязательно… Мощный порыв ветра пробирает до костей, когда я распахиваю дверь со всей силы. По коже бегут мурашки от мелких капель дождя, и я ежусь, складываю руки на груди и в упор смотрю на Леона. Стоило открыть дверь, расстроенное, уставшее лицо преображается, а посиневшие от холода губы растягиваются в широкой, лучезарной улыбке. Он смотрит на меня несколько секунд, будто заново подмечая каждую деталь, и радуется, как щенок, а я изо всех сил борюсь с желанием расплакаться и простить его. Еще несколько секунд назад я даже разговаривать с ним не хотела, черт возьми! — Джеки… — он весь дрожит, зуб на зуб не попадает. Промок насквозь, даже куртка не спасла. — Что? Леон на секунду растерянно смотрит вокруг, будто пытаясь придумать, что сказать. И тут же находится с ответом — протягивает мне уже вялый букетик фиалок, глядя на меня чуть виновато, словно это из-за него все так случилось, а не мое детское упрямство заставило его стоять под дождем у двери дома. Наши пальцы на мгновение соприкасаются: как же он замерз! Он вздрагивает, когда я принимаю цветы и молча смотрю на него в ожидании. Но сказать ему нечего — точнее, ничего нового он не придумал с того дня, как мы виделись последний раз. Джеки, так надо, это мое призвание, Джеки, я должен это сделать ради приемного отца… — Прости меня, — наконец выдавливает он, пряча глаза. — Мне жаль. — За что я должна тебя простить? — я закатываю глаза, уловив его трюк. — Ты и сам не знаешь, за что извиняешься, верно? Просто хочешь, чтобы я услышала твои извинения и приняла их, ради галочки. Леон открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент позади меня проходит отец, на ходу жуя сэндвич. Я оборачиваюсь как раз тогда, когда он с широченной улыбкой показывает Леону большой палец и тут же с веселым свистом отворачивается. — На этот раз все по-другому, — тихо говорит он, терпеливо дождавшись, когда отец скроется из виду. — Мне действительно жаль, Джеки. И мне тоже больно. Я тут же вскидываю голову, чувствуя неприятный укол совести после его слов. Он поджимает губы, глядя на меня все так же терпеливо, будто бы разъяснял очевидные вещи, которые я никак не хотела понимать. Леон улыбается — так по-доброму, так искренне и чисто, и так может только он. Он все знает, все понимает. Ему бы бросить меня после той ссоры, жить дальше и уехать учиться, достигать своей цели, но он почему-то здесь, на протяжении часа трезвонит в дверь, не обращая внимания на дождь и адски холодный ветер. Спустя много лет я часто буду вспоминать этот день и думать — поразительная верность. Даже если бы я так и не открыла, ночью он бы все равно продолжил попытки со мной поговорить: встанет под окном и будет швырять маленькие камни в мое окно с невероятной точностью, пока мое терпение не лопнет. Мне ничего не остается, кроме как отступить. Не впущу сейчас — придется просыпаться посреди ночи и открывать ему окно. Отхожу в сторону, давая ему пройти и снова ежусь, когда он оказывается рядом и обдает холодом. — Извини, — он вздыхает, оглядывая себя. — Не думал, что дождь будет настолько сильным. — Тебе бы переодеться во что-нибудь. Пап! Он тут же материализуется из гостиной, с победной улыбкой пожимая Леону руку. Тот смущенно улыбается в ответ, явно приятно удивленный такой группой поддержки. — Пап, можешь одолжить Леону свою одежду? У вас, вроде бы, одинаковый размер. — Никаких проблем, — он кладет руку ему на плечо и уводит наверх, не обращая внимания на стекающую с него воду. — Идем, сынок. Тяжело с женщинами, да? — С ней — нет, — тихо отвечает Леон. Боль. Такая резкая, что я даже не сразу поняла, в чем дело. Прикрыв рот в беззвучном крике, я пошатнулась, держась за простреленное плечо, пока Эндрю, согнувшись, пытался доползти до меня. Окровавленные пальцы прикрывали пульсирующую рану на животе, а из его рта хлестала бурая жидкость, запачкавшая собой его синюю футболку. Он едва не упал, но вовремя схватился за стол, пока Йохан, скривившись в безобразной гримасе, неистово швырял пустой кейс по полу. Резко остановившись, он уставился на нас и вытащил пистолет, целясь в мой лоб. Я сделала пару шагов назад, не в силах сказать хоть что-то. В испуганном, пораженном адской болью мозгу прошлась мысль — нас всех обманули. Кейс изначально был пустым. Палец на курке. Негромкий хлопок, отдающий звоном в ушах, и я закрываю глаза. Это все.