Otherside

— Я забросила твои вещи в сушилку, — прислонившись к двери в ванную, крикнула я. — Сухие положу здесь, ладно? — Хорошо, — едва слышно ответил Леон. — Я еще немного погреюсь. — Как скажешь. Я пока сделаю кофе. Родителей уже не было — мама тактично намекнула отцу, что они давно не ездили за продуктами. Доходило до нас обоих довольно долго: они буквально вчера были в магазине. Потом, когда папа все понял, он буквально со скоростью света оделся, сказал мне, какие вещи нужно дать Леону и ретировался, оставив меня недоумевать — на улице страшный ливень, какие, нахрен, магазины? Я понимала, что мама просто хотела оставить нас наедине, но если они реально собрались за город, то могу лишь искренне пожелать им удачи. Кофе нигде не оказалось, пришлось довольствоваться зеленым чаем. Из сладкого — вчерашние кексы, которыми я пыталась порадовать маму, но из-за плохого настроения после ссоры с Леоном они получились немного… Обгоревшими. Самую малость. Кое-как срезав обуглившиеся кусочки, я залила их взбитыми сливками, надеясь, что это будет выглядеть не так позорно, как мне кажется. Когда я вернулась в комнату, держа в руках поднос, меня ждала интересная картина. Леон, ловко орудуя своим складным ножом, прикручивал отвалившиеся ручки от ящика на свое место, выглядя при этом таким сосредоточенным, что я не сразу решилась объявить о своем присутствии — так и стояла в дверях с недоумевающим лицом, пока он не бросил через плечо: — Как не приду, ручки так и валяются на столе. Почему не попросила отца починить? — Забываю. Кофе закончился, я сделала чай. И… — я вздохнула. — Кексы. Но, думаю, они ужасны. Он поднялся и забрал у меня поднос. Папина одежда сидела на нем неплохо, не считая коротковатых рукавов — Леон был намного выше отца. Он красив, как бог, обладал действительно ангельским характером — все, кто меня знал, поражались его терпению. Порой с ним было сложно, когда он начинал откровенно упрямиться, но достоинство не позволяло ему сидеть и дуться в ожидании моих извинений. Настоящий джентльмен — всегда забирал у меня пакеты, когда встречал из магазина, делал застенчивые комплименты маме и был весьма обходителен с Катиной и Стефани, которые даже немного завидовали мне — где ты отхватила такого парня?! Его доброта была искренней, не имеющей под собой никаких задних мыслей. Одна его улыбка — брови чуть поднимаются, светло-голубые глаза светятся так, будто ты единственный, кто смог его обрадовать, — заставила меня влюбиться, учителей забыть о невыполненном домашнем задании, а моего отца едва ли не принять в семью. — Поговорим? — осторожно спросил он, отхлебнув из чашки. Я уселась на кровати по-турецки, изображая полную готовность слушать. Но внутри все неприятно кольнуло, наблюдая, как он хмурится, сжимая чашку в руках. — Давай, вещай. — Джеки… — он чуть сжал мою руку. — Послушай меня и постарайся понять, хорошо? Эта работа… Это не просто моя прихоть. Это мой долг перед… — Перед Скоттом, — глухо произнесла я. — Помню. — Нет, — он покачал головой. — Не перед ним. Перед мамой и папой. Родными. Я удивленно посмотрела на него, не до конца веря, что он сам решил затронуть эту тему. О том, что его настоящие родители мертвы, я узнала лишь недавно — отец, пригласив его на семейный ужин, очень упорно спрашивал у Леона, куда делась его мама. Тот старался отвечать уклончиво, но в конце концов сдался и честно рассказал, «что маму с папой убили, когда мне было девять, меня взяли под опеку». Он вроде бы говорил спокойно, но я, сидя рядом с ним, видела, как дрожат его губы, а пальцы крепко сжали ткань брюк. Папа поспешил принести свои извинения перевел разговор в другое русло, и, казалось бы, обстановка стала менее напряженной. Но я слишком хорошо знала Леона, чтобы не заметить, как его чуть потряхивало на протяжении всего вечера. Для него эта тема была табу — единственный запрет, который он четко обозначил в тот день. — Я не очень понимаю, если честно… — Их убили мафиозники. Это все, что я могу тебе сказать, — Леон поджал губы и помотал головой, дыша как-то неровно. — Прости за резкий тон. Мне…Сложно. Я хочу сказать, что… — он встал, нервно прошелся, собираясь с мыслями, затем опустился перед кроватью на колени и быстро заговорил: — Я должен, понимаешь? Джеки, я всю жизнь мечтал об этом. Попробовать восстановить справедливость, помогать таким же людям, как я. Это будет правильно. Я знаю, что ты боишься за меня, но… — Да нет же, — я обхватила его лицо руками. — Я боюсь другого. Ты уедешь, а я нет. Мне ведь… — к глазам подступили слезы.— Я не смогу уехать с тобой, мне нужно закончить чертов институт, сдать экзамены. А что, если ты… — Этого не будет, — жестко перебил он. — Джеки, даже не думай об этом. Вот дурочка, — он взял мою руку, сжатую в кулак, и почти невесомо ее поцеловал. — Боже, а я-то думал, что она действительно боится, что меня там прибьют, или что-то в этом роде. — Тебе смешно? — я прищурилась и попыталась отдернуть руку, но Леон сжал ее так крепко, что попытка отказалась тщетной. — Немного. Джеки, это бред. Не нужно забивать этим голову. Я буду приезжать к тебе, как только появится возможность. Буду писать хоть сто писем в день. А потом мы уедем с тобой в Арклейские горы, и все будет лучше, чем сейчас. Хотя… — он улыбнулся так по-доброму, что у меня перехватило дух. — Наверно, лучше, чем сейчас, уже не будет. Когда десятая по счету капля, приземлившись с треснутого плесневелого потолка, резко и неприятно коснулась кожи, я чуть прикрыла глаза. Здесь холодно и очень сыро, создавалось ощущение, что даже рана на плече от этого ныла лишь сильнее. Штатная медсестра поработала на славу, но без анестезии, и меня все еще подташнивало после неприятного зрелища наложения швов. Дышать вообще нечем — каждый вдох заканчивался жутким кашлем из-за плесени, заполонившей все стены. Если все камеры в полицейских участках выглядят так, имеет смысл стать законопослушным гражданином. Отличная профилактика. За ржавой решеткой, к которой и прикоснуться-то нельзя без страха подхватить какую-нибудь заразу, давно дрых полицейский, предварительно убедившись, что я никуда не денусь. Сложив руки на столе, он уткнулся в них лицом и периодически похрапывал, прекрасно вливаясь в какофонию из звуков падающих в убитую раковину капель, писка мышей где-то под моей койкой и громких шагов в дальнем коридоре. Все это уже давно играло на нервах, и совсем не музыкально. Отвлечься не на что. Эндрю, скорее всего, мертв — в него выстрелили еще раз. Последним, что я запомнила перед тем, как потерять сознание, был вой полицейской сирены и отборная ругань Йохана, а затем темнота. Потом — медицинский кабинет, швы, противный запах спирта и острая боль от иглы. Допросы, непонятные обвинения: — На пистолете ваши отпечатки, мисс де Ла Поль. — Вы убили своего напарника выстрелом в упор, мисс де Ла Поль. Эти уроды скрылись вместе с кейсом, мать их. Никто ничего не видел — видимо, успели запугать всех работников. Я вляпалась, и еще как. Срок светил приличный, доказательств невиновности никаких, отпечатки только мои. Йохан был в перчатках, а перед исчезновением вложил пистолет в мою руку, пока я была без сознания. У Эндрю тоже нашли пистолет, которым он якобы прострелил мне плечо. Да он даже обозвать меня не мог, гребаный слюнтяй! Все хотели обставить как обычную ссору из-за денег: в моем рюкзаке нашли пачку банкнот. Десять тысяч долларов, вроде бы. Только рюкзак не мой. Мать приучила меня только к сумкам, едва мне исполнилось двенадцать. — Хотите сказать, что паспорт и водительское удостоверение тоже не ваши? — коп осклабился, услышав мой тупейший аргумент. Туше. Если я им скажу, что паспорт уже пять лет лежал в ящике у Ральфа, а права и вовсе липовые, до следующего допроса я точно не доживу. Меня подставили, без вопросов. Кто-то из своих, но кто? Ральф слишком трусливый, чтобы пойти против Ромео, Эндрю вообще помер, Стив… Не думаю, что он на такое пойдет, мы, как-никак, друзья. Да и знать он ничего не мог: сделка была совершенно секретной. Кому я вообще сдалась? Работала я нормально, прибыль приносила, что им могло не понравиться? В курсе ли Ромео? Безусловно, он слишком важный человек на Брайтон-Бич, чтобы ему о таком не доложили. Следовательно, помру я в любом случае: либо ко мне придет не самый добродушный дяденька с пистолетом, либо подхвачу в этой мусорке какой-нибудь сепсис. Вряд ли кто-то поверит, что кейс был пустым. Повезет еще, если дело ограничится только пулей в лоб, а не маленьким катером с приятной компанией в виде Ромео и его охраны. Я вскочила с жесткой навесной койки, которая, казалось, даже под моим весом могла не выдержать, измерила тесную камеру нервными шагами. Бояться бессмысленно — все возможные варианты приведут к моей смерти. Близких у меня уже давно нет — отец разбился в аварии, мама повесилась через пару месяцев. С друзьями было туго еще со школы, разве что пара подружек, да и те разбежались после похорон матери. Звонить некому. Ждать спасения тоже не от кого. Грязная, пропитанная кровью и запахом плесени джинсовка не спасала от холода. Возле стола дежурного стояла небольшая тепловая пушка, дующая примерно в моем направлении. Я прижалась как можно ближе к решетке в тщетной попытке согреться и хотела было протянуть руки вперед, за решетку, но странный металлический звон ясно дал понять — я в наручниках. Услышав шум, коп тут же встрепенулся, вздрогнул и поднял голову. — Че шумишь? — недовольно буркнул он, протирая глаза. — Так я это… — я шмыгнула носом. — Согреться хотела. Он ненадолго задумался, затем с тяжелым вздохом поставил пушку прямо у решетки с таким видом, будто от сердца оторвал. — Тебе повезло, я сегодня добрый. Велено беречь тебя, как зеницу ока. Я без особых церемоний уселась на пол, как можно ближе к теплому потоку воздуха и крепко зажмурилась. Затем спросила: — Беречь? А чего тогда в больницу не положили? — я указала на свое плечо, и тот усмехнулся. — Много хочешь. За тобой скоро придут, так что наслаждайся. Придут… Значит, дело плохо. На негнущихся ногах добравшись до койки, я улеглась на нее, чувствуя, как из продавленного матраса мне в спину упираются металлические рейки. Стало вдруг так горько — вот он, мой конец. Боже, сказал бы мне кто-нибудь несколько лет назад, что я умру так позорно и несправедливо, я бы расхохоталась, как дура. А я и есть дура. Не нужно было идти в сраный «Эмпориум», пусть даже я бы окоченела где-нибудь под забором от голода. Может, я бы смогла выбраться из той нищеты, получить нормальную работу и жить вполне себе неплохо… Обвинять совсем некого, кроме себя самой. Я тихо всхлипнула, свернувшись клубком. Вернуться бы назад, хоть ненадолго! Там все было просто, там была мама, был папа, была я.Вовсе не то подобие человека, вовсе мне не принадлежавшее. Это ведь не ты, Жаклин, совсем не ты! — Почему ты плачешь? — Леон искренне недоумевает, не зная, куда себя деть. Я мотаю головой, упрямо продолжая смотреть в окно и плакать. Что я ему скажу? Что я маленькая, избалованная эгоистка, что я до смерти не хочу, чтобы он уезжал? Он ведь и так это знает. Тихо вдыхает, совсем не скрывая своей досады. Кладет руки мне на плечи, утыкается носом в макушку и бережно меня покачивает, как ребенка. — Я… — он запинается. Проводит рукой по еще мокрым волосам, берет кружку и садится обратно на кровать. Сгорбился, поджал губы и молчит, сжимая кружку. Я сажусь на стол, и смотрю куда угодно, лишь бы не на него. Как-то…Тяжело. Громко тикают настенные часы, за окном лает моя овчарка Ренни, слышна болтовня соседок, сетующих на прошедший дождь — уже солнечно. Бог ты мой. Три долгих года я его практически не увижу. Он не будет заходить за мной ровно в восемь с букетом фиалок в руках, я больше не расскажу ему о том, что узнала за этот день. Будут звонки, будут письма, а его не будет. Как объяснить ему, что мне действительно сложно просто так взять и смириться с этим? Опускаю голову, судорожно сглотнув колючий ком в горле — от подступающих слез. Такое неприятное ощущение. Будто в этой комнате, в этих стенах, увешенных плакатами Джорджа Майкла и Курта Кобейна, стало невероятно тесно и душно. Дурное предчувствие сдавливает глотку, кричит и бьется в истерике — это наша последняя встреча.Я прикусываю губу, собираюсь с духом, и едва слышно спрашиваю: — Врешь, да? Мы больше не увидимся? Леон тут же бросается ко мне, подойдя вплотную. — Не смей даже думать об этом, — шепчет он, обхватывая мое лицо холодными ладонями. — Как ты можешь, Джеки? Нет, нет, — он сгребает меня в объятия, и я слышу, как бьется его сердце. Так часто и так громко… Его сердце, самое доброе и мягкое во всем мире. — Я не могу по-другому, Джеки, — его голос срывается, становясь то громче, то тише. — Мне также паршиво, как и тебе. Я не представляю жизни без тебя, клянусь. Но не могу сидеть где-то в сторонке, пока такие же уроды, как те, разгуливают на свободе. Я даю тебе слово, — Леон ненадолго отстраняется, глядя мне в глаза. — Как только ты закончишь учебу, я приеду за тобой. И все будет хорошо. Будут кошки, собаки, хоть десяток детей, неважно. Все, что захочешь. — Леон… — Подожди! — он жмурится, затем быстро оставляет поцелуй на раскрытых губах, эдакий способ велеть мне слушать. — Я готов на все, Джеки. Только отпусти меня. И дождись. Он смотрит на меня с такой мольбой, что все внутри выворачивает наизнанку. Даже не дышит, ожидая моего ответа. Как я могу ему отказать?.. Лишиться его прямо здесь и сейчас будет гораздо, гораздо больнее, чем каждый день проверять почту и автоответчик, смотреть в окно по вечерам в слепой надежде увидеть, как он уже подбрасывает камушек. Мне нечего ему сказать. Я слишком сильно к нему привязана, чтобы отпустить, но и держать его здесь не выйдет — он уедет в любом случае. Утыкаюсь лицом в его грудь, вздыхаю и чуть киваю. Ответом служит тишина, и я начинаю думать, что сейчас он вприпрыжку побежит домой, собирать вещи. Но внезапно его пальцы аккуратно касаются подбородка и приподнимают его. Леон снова смотрит мне в глаза, но уже с улыбкой. Как можно одной только улыбкой озарить всю комнату, все мое существо? — Спасибо, — выдыхает он, наклоняясь ближе. — Это… Это действительно тяжело для тебя, я понимаю. Я не успеваю ответить. Его теплые губы накрывают мои — совсем ненадолго, чтобы перевести дыхание и снова их коснуться. И все мысли вмиг улетучиваются, оставляя за собой лишь бешеный пульс и дрожь по телу. Леон осторожно берет мою руку, целует тыльную сторону ладони и прикрывает глаза. — Все, что нам нужно понять… — Это то, что я тебе не принадлежу, — я горько усмехаюсь в ответ, повторяя слова любимой песни. Он, кажется, совсем не слушал. Поцелуй настолько неожиданный, что я невольно откидываюсь назад, позволяя ему нависнуть надо мной. Его руки накрывают мои, буквально вдавливая их в деревянную поверхность стола. Он чуть прикусывает нижнюю губу, шепчет мое имя, опаляя кожу мятным после чая дыханием, затем… О, боже! Длинные пальцы скользят по ключице, задевая ворот футболки, и язык с точностью до миллиметра повторяет их путь. Я сейчас задохнусь, черт возьми, еще до того, как он в своей привычной манере отстранится, чуть кашлянет и пробормочет что-то вроде: — Кажется, хватит. Извини. Он никогда не позволял себе чего-то большего. Бывало, что нас обоих заносило, когда мы оставались наедине — доходило до сброшенных футболок и поцелуев в шею, сбившегося дыхания и опухших губ. Но Леон всегда останавливался. Аккуратно хватал меня за руку, отводя ее от своего ремня, подавал мне футболку и повторял одну и ту же фразу. Говорил, что слишком рано, что я еще не готова. А я после этого ночами уснуть не могла, мучаясь от не очень приличных мыслей. Просто поцелуев не хватало, отчаянно хотелось большего, но он всегда держался с завидной стойкостью, не давая мне заходить за черту, которую он сам же и определил. Поджимаю губы, когда он отстраняется, и уже приготавливаюсь услышать коронные слова, но вокруг…Тихо? Я распахиваю глаза ровно в тот момент, когда пуговицы на отцовской рубашке расстегнуты, и во рту мгновенно пересыхает. — Леон?.. — Лучше помолчи, — бормочет он, прежде чем притянуть меня за затылок. На этот раз все по-другому. Он целует меня жадно, без единого намека на отказ, пока руки пробираются под футболку и сжимают талию едва ли не до хруста. Я не упускаю возможности прикоснуться к обнаженной груди и в сотый раз удивляюсь нежности бледной кожи, покрытой мелкими веснушками. Идеальный торс напрягается, когда я случайно задеваю его, пока вожусь с ремнем и мысленно уповаю на то, что Леон не остановит меня. Я вздрогнула и проснулась, когда с потолка снова закапала вода. Какого черта это лезет в мою голову? Ответ пришел сам собой — а о чем можно еще думать перед скорой смертью? Вспомнить хоть что-то хорошее. Головокружительные поцелуи, рассыпанные по коже, отсутствие кислорода из-за боязни хоть немного вдохнуть — а вдруг опомнится, уйдет? Думать о родителях стало невозможно практически сразу после их смерти. Легче было закопать это где-то в памяти, пусть гниет, разлагается, перерабатывается. Это выше моих сил. Сидеть в отцовском кресле, оглядывая гостиную, и с тупой улыбкой размышлять о новой оградке для памятников? Нет, черта с два. Я жить хочу — нормально, по-человечески. Не выть по ночам от этой пожирающей боли, как первые два года после их смерти, а просто жить. Выходить из дома, покупать еду без ежеминутной мысли «все могло быть по-другому». Плевать мне, хотели они этого или нет, я этого заслуживаю. Леон, по сути, был единственным теплым воспоминанием, которым можно было утешаться без страха зарыдать. Он… Просто пропал? Может, он и правда мертв, но мне хотелось бы верить, что это не так. Разрыв был странным и болезненным. Без прощальных поцелуев, слезливых смс и трепетной просьбы простить — или хотя бы понять. Исчез, и все. То время казалось мне адом на земле. Он пропал не только из моей жизни, он исчез бесследно. Потеря первой искренней любви оказалась сравнима лишь с потерей родителей. Я смутно помню те дни. Все слилось в одну необъятную, режущую изнутри с особой жестокостью боль, в серое пятно, накрывшее собой наш дом. Какая-то часть меня ждала, что Леон придет хотя бы на похороны, ведь они с отцом друг друга обожали. Но его не было. Я не помню, как прошла церемония, помню только, как мама сжимает мою руку в немой просьбе выдержать — не за себя, так хотя бы за нее. Но никто не выдержал. Мама повесилась, а я кубарем скатилась вниз по социальной лестнице, превратившись в настоящее отребье. Хотела ли она этого? Нет, конечно. Но в моей голове ни разу не возник ее образ, с укором смотрящий на меня светло-серыми глазами в обрамлении густо накрашенных ресниц. Если она меня бросила, то почему я должна жить так, как ей бы хотелось? Сомневаюсь, что она думала о том, как я буду выживать одна, когда лезла в петлю. Нельзя сказать, что у меня не было выбора. Можно было бы устроиться официанткой, разносить еду, продавать спорттовары в магазинчике на соседней улице. Выбор был, и еще какой. Но мне хотелось всего и сразу, и вот я здесь — в сырой камере, с пулевым ранением в ожидании смерти. Даже сожаления никакого нет. Просто холодно. И плечо болит. — Ты там не померла? — не отрываясь от заполнения журнала, поинтересовался дежурный. — Нет. Кто за мной придет? — Кто-то очень важный. Как ты здесь оказалась, вообще? — он окинул меня взглядом. — С виду неглупая, симпатичная. Очередная подружка какого-нибудь мафиозника? Я скривилась и протянула за решетку руки. — На ногти мои посмотри. Была бы я его подружкой, сидела бы здесь в норковой шубе и с пуделем в обнимку. И маникюром стоимостью в две твоих зарплаты. — Если тебя задержали в «Садко», то ты явно не из библиотеки прогуляться вышла. — Может, так и было, откуда тебе знать? — я хмыкнула, прижавшись щекой к металлическим прутьям. — Шла, шла, и решила прочесть Библию, попивая компот после порции квашеной капусты. — В ресторане, где собираются сливки мафиозного общества Брайтона? Очень правдоподобно. Так как ты здесь очутилась? — Зачем тебе знать? — Ну-у… — он посмотрел на часы. — До конца смены еще полтора часа, спать неохота. Скучновато. В конце концов, я с тобой поделился казенным теплом. — В рапорт загляни, — я зевнула. — Там ведь все про меня написано. — Его изъяли. Так что… — он не успел договорить. В конце коридора скрипнула дверь, и раздались тихие, едва различимые шаги. Коп тут же вскочил, поправляя чуть смятую форму. Я оглядела себя — тут уже ничего не поможет. Значит, за мной уже пришли. Быть может, Ромео или кто-то из его головорезов. Ну что, Жаклин де Ла Поль, пожили, и хватит. Хотелось бы, конечно, умереть в более приличном месте и более приличном виде. Не дома в окружении детей и внуков на кровати с балдахином, но хотя бы как-то благороднее, чем в камере и в окровавленной одежде. Я поежилась, пытаясь унять участившееся сердцебиение, но выходило не очень. Я не хочу умирать, но что моя воля против нацеленного дула пистолета? Шаги становились все громче. Закрыв глаза, я пробормотала: — Пиздец, прости господи. — Такие выражения вас совсем не красят, мисс де Ла Поль, — едкий, оставляющий неприятное ощущение голос раздался где-то рядом. Я подняла голову, не совсем понимая странное чувство дежавю, отдающее паникой. Мужчина остановился у двери, не позволяя свету озарить себя. Было видно лишь сложенные на широкой груди руки, и чуть сверкающие глаза, наблюдающие за мной исподлобья. Пока я пыталась рассмотреть его, полагая, что этого человека прислал Ромео, коп подошел к решетке и быстро снял с меня наручники. — Жива и относительно невредима, сэр, — отчеканил он, выискивая в кармане ключ. — Пулю вытащили, рану обработали. — Прекрасно, — холодный, равнодушный тон заставил меня дернуться. — Хотя… Я бы пулю не вытаскивал. Когда в замке щелкнул ключ, я инстинктивно отошла на пару шагов назад. Что-то мне не нравится этот человек, вот совсем. Он не от Ромео. И это натурально пугало. Он это заметил и ухмыльнулся, затем неспешно двинулся вперед. Я прищурилась. — Неужели боишься? — Возможно, — тут же отозвалась я. И, когда свет настольной лампы позволил разглядеть знакомые черты лица, ноги подкосились. Рука непроизвольно накрыла рот, сдерживая хриплый выдох, рвущийся наружу. Леон заметил это. Четко очерченные губы изогнулись в усмешке, когда он негромко, вкрадчиво произнес: — Здравствуй, Жаклин.