Otherside

Диетическая Mountain Dew, малыш, это Нью-Йорк,

Там еще никогда не было такой красотки,

Как ты думаешь, наша любовь будет вечной?

Как думаешь, мы будем любить друг друга?

Стефани все никак не умолкнет. Томмо такой классный, такой заботливый, такой-такой… Да поняла я, черт бы ее побрал. Не до нее сейчас, вообще не до нее. Конец июня. У Леона послезавтра выпускной экзамен, у меня — огромная дыра внутри. С каждым оторванным листом календаря разлука все ближе, все страшнее и мучительнее. Теперь каждая ночь сопровождается не поцелуями — слезами. Горькими слезами и его объятиями, тихим шепотом: — Джеки, не надо. А я реву пуще прежнего, утыкаясь лицом в его грудь, чтобы заглушить рыдания. Три года, господи. Три года я его не увижу — за исключением редких отпусков и телефонных разговоров. Леон все понимает, но решение уже не изменит. Слишком упрямый, слишком принципиальный. Уеду, и все тут. И не объяснить ему, что мое предчувствие бьет тревогу с того самого дня, как я согласилась его дождаться, что каждый раз мысль об этом отзывается панически страхом — я его больше не увижу. Он старается проводить со мной больше времени, старается вести себя так, словно ничего плохого не происходит. Но разница ощутима — по ночам, забираясь в мою спальню через окно, он больше не уходит. Он остается ровно до четырех сорока пяти. После прогулок обнимает намного крепче — и целует намного отчаяннее. Ему тоже больно. Но собственное упрямство берет верх. Я вытягиваю ноги, устраиваясь поудобнее на брошенной на газон джинсовке. До конца занятий осталось не больше пятнадцати минут, вот-вот из огромного здания с торжественной вывеской «Вежливость, профессионализм, уважение» выбежит толпа юнцов в темно-синей форме. Леон всегда выходит последним. — Разве у них лозунг не «Служить и защищать»? — Стефани замечает, как я гипнотизирую вывеску взглядом и зевает. — В Калифорнии. Везде по-разному. Мятные? — я немного оживилась, когда она достала из сумочки леденцы. — Да. Но есть шоколадный батончик. Будешь? — Давай. Целый день ничего не ела. Она сочувственно кивает, передавая мне батончик. — Так и не передумал?.. — Если бы, — пробормотала я, сжав в руке фантик. — Забудь. Как обустроились в новом доме? Стефани закатывает глаза и цокает ярко накрашенными губами. Дом ей не нравился, уже вторую неделю плачется, как хорошо жилось в старом. Мне бы ее проблемы — горевать из-за отсутствия гардеробной. У меня ее вообще никогда не было, но, кажется, держусь. — Ненавижу Стейтен всей душой. Приходится ездить в школу на автобусе. Я и автобусы, Джеки! — Жаклин, овца. — вяло пихаю ее в бок. — Перевелась бы в другую, ближе к дому. — Не хочу. Уже решила, куда поступишь? Я усмехаюсь. — Мама решила. На искусствоведа. Порой я задавалась вопросом, кто же в нашей семье носит брюки — мама или папа? Частенько оказывалось, что она. Она решала, на чем я буду играть. В какую школу я пойду, какие языки буду изучать. И вот — решила, куда я поступлю после школы. И, что самое противное — учиться я буду в Нью-Йорке. Отец тонко намекнул ей, что в Раккун-Сити тоже можно получить диплом, но разразился такой скандал, что об этом все очень быстро забыли. Кроме меня. Мы с Леоном буквально лелеяли мечту уехать вместе. Я ничего не знала об этом городе — кроме того, что он там родился и жил до того, как убили его родителей. Отец вроде бы занимался каким-то бизнесом, мать была домохозяйкой. Он об этом говорить не очень любил, все факты сопоставлялись из случайно брошенных фраз. Дядя Скотт, его приемный отец, тоже из Раккуна. Забрал Леона с собой, когда ему предложили место в Нью-Йорке. И был не очень рад, когда его сын захотел туда вернуться. И я, и Скотт знали почему. И умоляли его этого не делать — каждый по своим причинам. Мистер Кеннеди что-то знал, знал даже больше Леона, но ничего не говорил. Только поджимал губы, когда Леон воодушевленно обсуждал переезд. Иногда его энтузиазм передавался и мне. Сложно было им не заразиться, когда он обещает завести двух котов и увесить весь дом плакатами. Когда целует в висок, переплетая мои пальцы со своими, осторожно проникая в меня и бормоча: — Мы. Будем. Вместе. Клянусь. Я клянусь, слышишь? — зарывается лицом в мои волосы, хватка на руке усиляется почти до боли. — Я переверну Нью-Йорк вверх дном, но заберу тебя отсюда, Джеки. И я верила. Каждый раз верила. Верю даже сейчас, пока июньское солнце нещадно печет голову. Смотрю на часы — занятия давно окончены. Парковка опустела, но его старенький «Мустанг» стоит на месте. Да и не мог не пройти незамеченным. Совести бы не хватило. — Стеф, а твой братец уже дома?.. — рассеянно спрашиваю я, пока набираю заученный номер на телефоне. Не берет. — Дома, конечно. Не отвечает? — Нет. Стараюсь выглядеть спокойной, включить голову. Ну, не мог же он без машины куда-то убежать. Да и Стефани наверняка бы заметила, если бы он вышел. Звоню еще и еще, результатов никаких. Ничего не понимаю. Он же сам попросил подождать здесь… Батончик вдруг стал ощущаться каким-то горьким и противным, как желчь. Выплевываю это месиво в салфетку, бросаю в урну. От нервов начинает подташнивать. И, наверно, кожа побледнела — Стефани взволнованно потряхивает меня за плечи. — Отвали, Стеф, — беззлобно отпихиваю ее и закрываю глаза. — Да вот же он, смотри! — она указывает куда-то далеко вперед. Ничего не вижу, кроме двух силуэтов в темно-синей одежде. Но чувствую — это Леон. Быстро хватаю очки, надеваю их и понимаю, что что-то не так. Вообще не так. — Пойдем-ка, — закидываю рюкзак на плечо и бегу в его сторону. И чем ближе подхожу, тем сильнее становится тошнота. Леон весь в крови. Губа разбита, бровь рассечена, на костяшках свежие раны. Он меня еще не видит, настойчиво что-то объясняя Фреду, брату Стеф. Та видит его и недоуменно приподнимает бровь. — Кажется, этот придурок должен быть дома. — и рвется вперед вместе со мной. Добегаем до них и почти одновременно выпаливаем: — Что за херня, Фред? — Леон, ты в порядке? Первым оборачивается Фред. Невредимый, значит, Леон дрался не с ним. Развязно улыбается сестре, приветствует меня, подмигивая: — Привет, Дж… — Леон быстро дает ему подзатыльник. — Жаклин. Как жизнь? Ничего не говорю. Вижу, как Леон тяжело дышит, будто через боль. По подбородку течет свежая струйка крови с губы, взгляд бешеный. Становится страшно — но все равно подхожу вплотную, беру за руку. Тут же оказываюсь прижата к груди и вижу, что на рубашке оторвано несколько пуговиц. Виден огромный синяк у солнечного сплетения. Открываю рот, вот-вот закачу истерику, но Леон качает головой и шепчет так тихо, что слышу только я: — В машину. Живо. Поднимаю голову, чтобы еще раз посмотреть в глаза. Пока Стеф отчитывает брата, киваю в его сторону, как бы уточняя, точно ли драка была не с ним. Леон снова качает головой и хватает меня за плечо. — Идем. Успеваю лишь обернуться напоследок и помахать подруге рукой. Леону больно идти. Больно дышать. Но виду не подает — только шипит. Кровь повсюду, даже на его волосах. Вопросов очень много, но если он до сих пор ничего не сказал, значит, ответов не будет. Просто позволяю тащить себя к парковке и молча жду, пока он найдет в карманах ключ. Позволяю забрать у себя рюкзак, доверху набитый учебниками, сменной одеждой и ванными принадлежностями, позволяю ему сверлить себя недовольным взглядом, когда я все еще стою у капота. Чувствую, что руки трясутся. И зрение плывет каждый раз, стоит хоть немного покоситься на окровавленное лицо. — Ну? — Леон открывает пассажирскую дверь и смотрит так, словно я требую особого приглашения. Впервые вижу его злым. Видела недовольным, когда я обижалась на мелочи и не открывала окно. Видела расстроенным, когда мы ругались. Но злым — никогда. Теряюсь, потому что не знаю, как себя вести. Заламываю пальцы, слышу, как хрустят костяшки. Молчу. Дверь захлопывается с такой силой, что дрожат стекла. Хочу съязвить касательно возраста машины и его безалаберности по отношению к ней, но прикусываю язык. — Ты вот… — кружу пальцем у своего лица. — …Вот с такой физиономией собрался ехать? — Тебя это пугает? — уже лезет в мой рюкзак за салфетками. — Они в боковом кармане. Нет, не пугает. — А должно. — Что? — Говорю, кошелек не нужно хранить в рюкзаке. — достает его и бросает мне. — Рюкзак легко сорвать и убежать. Даже не заметишь. Салфетки спиртовые? — Нет. Дай сюда. Боюсь вида крови до жути, еще с детства. Но понимаю — надо помочь. Леон не очень хочет принимать эту помощь, но сдается, когда видит слезы на моих глазах. Раздраженно вздыхает. — Сначала свалим отсюда. Не хочу снова попадаться директору на глаза. Машина останавливается у старого пруда за мостом неподалеку. Я сижу на заднем сиденье, вцепившись дрожащими пальцами в края джинсовки. Вздрагиваю, когда двигатель с тихим бурчанием затихает, а его рука поворачивает зеркало в мою сторону. И снова раздраженное: — Ну? — Что? — делаю вид, что рассматриваю уток, плескающихся в пруду. Судорожный вздох, хлопок двери. Еще один. Леон садится рядом со мной, забирает салфетки и начинает вытирать лицо. Я смотрю на свои дрожащие руки, на царапины на приборной панели, да куда угодно, только бы не на него. Потому что следы драки на ангельски красивом лице выглядят жутко и совсем ему не подходят. Как вообще можно его довести до такого состояния, что он бросился на кого-то с кулаками? Леон никогда не любил конфликты. Предпочитал отмалчиваться, избегать. Даже когда я трепала ему нервы, он не позволял себе повысить голос, не говоря уже об оскорблениях и тем более — рукоприкладстве. Мой Леон никогда не причиняет боли. Физически уж точно. Окровавленные салфетки летят на водительское кресло одна за одной. От этого мутит. Я его не узнаю — он меня пугает. Не хочу поворачиваться, когда рука с рваными ранками на костяшках сжимает мою. Посмотри на меня. Мотаю головой. Дай мне время. Не дает. Обхватывает подбородок, не обращает внимания на то, как я жмурюсь, чувствуя запах ржавчины. Пальцы осторожно гладят по щеке, задевают губы. Ползут ниже, к шее. — Ты знаешь Фила Донована? — распахиваю глаза, когда чувствую неприятное давление на сонной артерии и в его голосе. Не сразу понимаю, что он только что спросил. Потом до меня доходит — Фил, точно. Сосед напротив, которого я знаю лет с восьми. Обычный мажористый мальчик, который частенько рассекает на машине по нашей улице поздней ночью в компании своих дружков. Не сказать, что он неприятный — но и приятного тоже мало. Если я правильно помню, наши мамы дружат с колледжа — хотя я не представляю, как вообще можно дружить с моей мамой. С ней и поговорить толком нельзя. На уме сплошные манеры, идеально отглаженные скатерти и накрахмаленные блузки. Что мне до Фила? Я его толком и не вижу, даже не знаю, каким ветром его занесло в полицейскую академию. — Ну… Немного знаю. А что? — начинаю нервничать, когда вижу, как он щурится. Заметно, что злится. Но руку не убирает, рассеянно поглаживая сонную артерию. — Просто хочу поинтересоваться, Жаклин, — так непривычно слышать свое настоящее имя, особенно сейчас, когда оно вылетает сквозь плотно сжатые зубы. — Какого черта ты села к нему в машину в пятницу вечером? Обдает холодом — вот странно, на улице ведь жара. Понемногу догадываюсь, откуда взялись разбитые костяшки, кровь и плохое настроение. Судорожно сглатываю, боюсь еще сильнее. Но отвечаю честно — Леон вранья не терпит. — Я шла домой от Стеф. Сначала хотела доехать на автобусе. Фил увидел меня на остановке у Бэттери-парка и предложил подвезти. Внезапно оказываюсь притянута ближе. Искаженное от злобы лицо нависает над моим, глаза подмечают каждое подергивание дрожащего тела. Леон зарывается носом в мои волосы, пальцы сжимают воротник моей рубашки. Тяжело дышит, а я перестаю дышать вообще, когда он цедит: — Сейчас у нас будет очень неприятный разговор. И на этот раз дело не в Раккун-Сити, дорогая моя Джеки. Ты подробно рассказываешь мне, что произошло в тот вечер, а я пытаюсь вести себя как обычно. Договорились? Смотрю в его глаза, моля всех богов, чтобы Леон, которого я знаю столько времени, вернулся. Чтобы пропало выражение чистой ярости на лице, сменяясь добродушной улыбкой и приподнятыми бровями. Чтобы он сейчас погладил меня по щеке и извинился за этот тон. Чтобы мы уехали к чертям собачьим из этого места. Но метеорит не падает, машина цела, а мне приходится говорить. — Он спрашивал о тебе. Типа, откуда ты родом, где мы с тобой познакомились… — он сжимает мое бедро на последних словах, спешу добавить. — Обычная болтовня, ничего такого. Леон утыкается мне в плечо, переводит дыхание. Рот искажается от ощутимого бешенства, и мне кажется, что воздух становится тяжелым. Или легкие просто забыли про свою главную функцию. — Джеки, мать твою… Я просил тебя не садиться в машину к кому попало. Допустим, в пятницу был дождь. Допустим, я был занят. Почему ты не позвонила отцу? На худой конец, чтоб тебя, можно было вызвать такси. Хочу сказать, что чисто технически Фил — не кто попало. Что мы, вообще-то, знакомы много лет, даже немножко дружили. И что денег на такси у меня не было, потому что мы со Стеф потратили все до копейки в торговом центре. Но снова приходится прикусить язык, потому что инстинкт самосохранения дает понять, что идея ну очень плохая. Нервно облизываю обсохшие губы, робко спрашиваю: — Так это ты с ним?.. — Да. С ним. Даже не знаю, с чего удивляться. С того, что Леон подрался, или с того, что это случилось просто потому, что меня подвезли до дома? Качаю головой, отказываясь верить в услышанное. Это бред. Сжимаю переносицу и отворачиваюсь к окну, тяжело вздыхаю. Стефани сейчас бы наверняка сказала — что это за жесть, вообще? И я с ней полностью согласна. Это жесть. Леон продолжает вытирать лицо. Мельком смотрит на меня, и, словно читая мои мысли, сухо произносит: — Дело не в том, что тебя подвезли. А в том, кто подвез. — И кто же? — даже не пытаюсь скрыть раздражение. — Сосед? Человек, с которым я знакома кучу лет? Леон, ты серьезно избил его просто за то, что он проявил вежливость к дочери подруги своей мамы? Ты издеваешься, что ли? Когда ты подвез Стеф до дома с той вечеринки у Колмана, Томмо бросался на тебя с кулаками? Ты совсем из ума… Ай! — резко вскрикиваю, когда меня хватают за запястье и снова притягивают к себе. Леон сжимает мои плечи, чуть потряхивает и рычит: — А теперь вспомни, говорил ли я Томмо, что у Стеф классные ножки и зачетные сиськи? Говорил, что Томмо такой красотки ничем не заслужил? Или, быть может, я сказал, что без него бедняжка Стеф быстро найдет себе парня получше, чем сиротка-полицейский? Хочу отшатнуться, но его рука крепко держит за затылок. Пытаюсь переварить сказанное, но не получается. На глаза наворачиваются слезы — не от страха. Скорее, от обиды. Обиды за Леона. Потому что знаю — он тоже считает, что ничем меня не заслужил. А тут еще и Фил со своими словами. И, господи, сиротка-полицейский… Это явный перебор. Это пиздец какой перебор. Никому, даже мне не позволялось заводить разговор о его родителях: у него сразу ехала крыша. Он всю жизнь пытается с этим смириться, и ему всю жизнь кто-то сыпет соль на рану. А здесь такое комбо. Дело не в ревности. Дело в том, что Фил дебил, не умеющий следить за языком. Оскорбить его девушку и припомнить мертвых родителей — это сильно. Достаточно сильно, чтобы вывести его из себя. Страшно представить, в каком виде этот придурок пришел домой. Надеюсь, в виде кровавого месива. И, что самое обидное — даже обиднее, чем зачетные сиськи, — это слова о моей ветренности. Разве я давала кому-то повод считать, что так оно и будет? Просто найду себе другого, когда Леон уедет? Даже сейчас при одной лишь мысли сердце сжалось от боли. И Леон, кажется, искренне в эти слова верит. Иначе бы не реагировал так бурно. — И что? — голос у меня какой-то надтреснутый. — Ты набил ему рожу из-за того, что он… — Набил ему рожу за то, что он позволил себе такие слова в твой адрес? — косится на меня, пока обрабатывает ранки перекисью, которую достал из аптечки. — Да, набил. Остальное меня волнует не так сильно. Я знаю, о чем ты думаешь. Нет, я не считаю, что ты найдешь себе кого-то другого. Я тебе верю. — Рада слышать, — корчу гримасу. — Зачем драться? Словами решить нельзя? — Нет, нельзя. — Леон отбрасывает перекись, даже не глядя, куда она упадет. — Он оскорбил мою девушку. Упомянул моих родителей. И не в самом положительном ключе. Какого черта ты его защищаешь? Сжимаю челюсти, пытаюсь не сорваться и не надавать ему по щекам. Причем здесь этот придурок? Плевать я на него хотела. Важно то, что у него все лицо в кровоподтеках, а костяшки разбиты. — Ты идиот, Леон. — качаю головой и достаю из рюкзака пластыри. — Дело не в нем, а в тебе. Зачем размахивать кулаками? Оно того стоило? Леон молчит. Просто смотрит, как я распаковываю пластырь и пытаюсь прикрепить его к костяшкам. Взгляд у него тяжелый, чувствую это даже макушкой. Когда я заканчиваю своеобразное оказание первой помощи, он вдруг обхватывает мое лицо ладонями и заставляет посмотреть ему в глаза. Медленно чеканит: — Да. Стоило. Потому что я должен тебя защищать, а не терпеть такое дерьмо. — Но драться-то… — Замолчи. Сейчас я скажу тебе кое-что, а потом мы закончим этот разговор и поедем ко мне. И скажу я это один раз, так что постарайся запомнить. — закатываю глаза и киваю. — Ты больше не сядешь к нему в машину. И больше не ответишь ни на один его вопрос обо мне. В идеале — вообще переходи на другую сторону улицы, когда его увидишь. Ты все поняла? Снова киваю. И с облегчением выдыхаю, когда та самая улыбка, которую я так люблю, украшает избитое лицо. Дышать куда легче, особенно — в его крепких объятиях. Леон целует меня, едва слышно шипит от боли в разбитой губе. Хочу отстраниться, но он не дает. — Терпимо. — Извини. — За губу? — Нет. — прислоняюсь щекой к его груди. — За то, что говорила с ним о тебе. — снова вижу синяки на груди, и слезы сдержать не получается. — Это я виновата. Леон вздыхает, гладя меня по волосам. — Джеки, твоей вины здесь нет. Ты не раскрыла какую-то секретную информацию. Я злюсь не на тебя, а на этого дебила. Ничего плохого ты не сказала. Но я буду честен… — он напрягается. — Мне не очень нравится тот факт, что ты вообще к нему села. Вообще не нравится. Я понимаю, ты попала под дождь и все такое, но, господи… Меня это бесит. Очень бесит. — Леон приподнимает мой подбородок, заставляя посмотреть на него. — Потому что от одной только мысли, что ты находишься с кем-то другим, кто может думать о тебе так же, как думает Фил, мне хочется рвать и метать. Потому что, черт возьми, ты самую чуточку моя девушка, и я очень ревную. Потому что ты красивая, умная… — наклоняется все ближе, пока не застывает возле губ. — И ты моя. На этот раз поцелуй не успокаивающий, не нежный. Какой-то озлобленный, будто он что-то себе доказывает. Но мне отчего-то нравится. Нравится, что он снова сжимает мое бедро, куда сильнее, чем раньше. Нравится, что губы не мягко касаются моих, а мнут до сладкой боли. Леон слегка давит на подбородок, требуя раскрыть губы, и тут же кусает нижнюю. Я его не узнаю — и это нравится, но все еще немножко пугает. По телу ползут мурашки, когда он расстегивает две верхние пуговицы на моей рубашке и целует в шею — жадно, проходя по коже языком. Глаза закатываются сами по себе, а из груди вылетает рваный выдох, когда его пальцы стягивают бретельку бюстгальтера с плеча. Господи… — Леон… — вяло пытаюсь возразить, но меня заставляют замолчать короткими поцелуями в губы. — Леон, нет. Не здесь. — Джеки. — тон не терпит никаких возражений. Рука скользит от бедра к талии, оттуда к шее и обхватывает ее. — Да. Здесь. Спорить больше не хочется. Капитулирую, позволяя уложить себя на сиденье и задрать клетчатую юбку. Дергаюсь от щекотки, когда он медленно проводит рукой по внутренней стороне бедра, но молчу — говорить не получается, рот закрыт еще одним поцелуем. Леон возится с оставшимися пуговицами, но они маленькие и все время выскальзывают из его пальцев. Он злобно рычит, уткнувшись лицом в мой живот. — У тебя запасная есть? — Да, ты же просил взять одежду с собой. — Прекрасно. — рвет рубашку, даже не задумываясь. Твою мать… Это была мамина. К черту, к черту — скажу ей, что ее выклянчила Стеф. Что-нибудь придумаю, но потом. То, что происходит сейчас, разительно отличается от прошлых ночей в моей спальне. Никаких попыток вести себя тише и нежнее, без закрытого рта и сдерживаемых стонов. Ничего подобного. Леон куда смелее, раскрепощеннее. Стягивает с себя белую футболку, и я в тысячный раз любуюсь его телом, пусть и всего секунду. Знаю, что сейчас вслед за футболкой в сторону полетит и юбка: привычным движением приподнимаю бедра, чтобы ему было удобнее ее снять. Теперь сама тянусь к нему губами, но он грубо толкает меня назад. Снова щекотка — мягкие волосы касаются разгоряченной кожи, пока Леон целует ключицу и грудь. Это приятно. Это больше, чем приятно. Это трепещет сердце, трепещет каждая нервная клетка, отзываясь на прикосновения нежных рук. А потом сердце замирает, когда я слышу возле уха благоговейное и хриплое: — Какая ты красивая, Джеки… Мама говорит, что он мне не подходит. Говорит, что с ним моя жизнь только рухнет — для чего же я тогда тебя растила? А Леон обязательно бы мне ответил, передай я ему ее слова — для любви, конечно же. Детей растят, чтобы их любить, чтобы они любили. Мама говорит, что Леон мне не подходит. А Леон постоянно доказывает мне, что кроме него никто и не подойдет. Что так меня больше никто не полюбит, что никто не будет бросать мне в окно камни и делать браслеты на день рождения. Что никто не будет драться с однокурсником, защищая меня. Что никто не будет им. Я хочу, я пытаюсь, я каждый день пытаюсь сказать ему, как сильно его люблю, хочу придушить этой самой любовью и не отпускать. Ни в Раккун-Сити, ни на шаг от себя. Но я понимаю — лишать его свободы слишком нечестно. Он подарил мне мою свободу — значит, я не могу отнять у него его. Не имею права. Движения у него медленные, контрастирующие с недавней жесткостью. Леон хватает меня за руку, переплетая пальцы со своими, и влажная от пота кожа тут же липнет к обивке. Ощущения не самые приятные, но я быстро об этом забываю, когда чувствую его губы на своих. Тело лихорадит то ли от жары, то ли от прокатывающих по натянутым нервам другим ощущениям — возбуждения, наполненности и пожирающей изнутри любви к мальчику, который пригласил меня на танец. К мальчику, показавшему мне Полярную звезду. Мальчику, который стал моей Полярной звездой. Разве я могу его бояться? Нет, он не пугает — он божественен. В своей любви ко всем, пока никто его не обижает. Пока никто не обижает тех, кого он любит. Раскрываю рот, пытаясь дышать ровнее, когда толчки становятся чаще и резче. Воздух перекрывает развязным поцелуем. Звук шлепков кожи об кожу, мои тихие по привычке стоны и его шипение сквозь стиснутые зубы — не так я собиралась провести этот день, когда отпрашивалась у отца к Леону на ночевку. Понимаю, что меня вот-вот разнесет на мелкие частицы, когда тело напрягается в преддверии оргазма, и зачем-то отрываюсь от его губ: — Я тебя люблю. Глаза закрыты, но все равно чувствую, как он улыбается. Входит до упора, проводит кончиком носа по щеке. — Знаю. Не больно? Больно. Больно от того, что ты скоро уедешь. Больно от того, что я отсчитываю каждую секунду и так жадно за них хватаюсь. Больно от того, что ничего не могу изменить, не могу все бросить и поехать с тобой. Но от тебя — не больно. От тебя счастливо, тепло и уютно, совсем как дома. Но не у меня — у меня дома только холодно и стерильно. Хочу сказать это, не могу. Только мотаю головой, а сама едва не плачу. Быть может, я вспомню этот день через много лет и скажу себе, что это такие глупости. Что вот же он, стрижет наш газон, пока моя овчарка носится рядом, ловя на лету фрисби. Не бросил, вернулся живой и невредимый, женился и все такое. Долго и счастливо — с ним, все, как я хотела. Буду вспоминать свои слезы и смеяться над этим, обязательно скажу Леону — а помнишь, а помнишь?.. Помнишь, как маленькая девчонка Джеки втрескалась в тебя по уши и не хотела отпускать на доблестную службу великой Америке? Теперь вот эта вот уже не девчонка, а миссис Леон Кеннеди просыпается с тобой по утрам и может себе позволить любить тебя так, как нам с тобой хотелось. Без страха перед матерью и разлукой, без ограничений. Мне этого хотелось. Мне хотелось смеяться над собой через много лет, держа его за руку. Но предчувствие, мучающее меня столько времени, снова язвительно усмехается и упрямо твердит свое. Ты его больше не увидишь. Он никогда не станет твоим. А был ли он моим?..