Легенда о серебре и меди

      16 мая 2020 года, суббота (наше время).       Дрожащие окровавленные пальцы до побелевших костяшек цепляются за потрескавшуюся оплетку руля, а правая нога до упора давит на газ. Дорога перед ним периодически расплывается, зрение мутится от панических мыслей и отсутствующего в легких воздуха. Дышать трудно.       — Эй, мам? Слышишь меня? Не смей умирать, — тихо, хрипло, отчаянно.       Он так давно не называл Мэри мамой.       На самом деле, почти никогда не называл её так. В десять лет все воспоминания о прошлой жизни вернулись на свои места, и ему было трудно воспринимать свою "вторую мать" именно как маму. Они не были близки в Эверморе, их рано разлучили и держали порознь, но после побега им пришлось объединиться.       Материнской нежностью или любовью в их отношениях никогда не пахло, но запах страха он определял безошибочно. Она стала бояться его после того, как однажды решила преподать непослушному сыну «урок» в виде побоев, и он вышел из себя, не удержав мощь хвостов, что незамедлительно отреагировали на угрозу жизни. Мэри залечивала свои раны неделю.       Он помнил свою первую маму, ее ласковые руки, теплые глаза темно-синего цвета, прекрасный голос, поющий колыбельные и рассказывающий легенды. Мама не должна быть такой, как Мэри — жестокой, хитрой, бескомпромиссной. И после этого случая он даже в мыслях больше не называл ее матерью.       Но сейчас…       Сейчас его охватила удушающе бесконечная паника. И он не знал, как справиться с ней, как справиться с этими противоречивыми эмоциями к женщине, обрекшей его на бесчисленные страдания.       Да, он ненавидел Мэри.       Да, он часто желал смерти им обоим.       Да, он много раз проклинал ее за то, что вообще позволила ему появиться на свет.       Но они провели в бегах десять лет, вдвоем против всего мира, и человека ближе у него нет.       Поэтому, сейчас он в ужасе.       Его левый рунический браслет повреждён пулей, и теперь запястье искрится крошечными синими молниями, потому что он не может вернуть контроль над своими чувствами и успокоиться. Оглушающий страх остаться одному, продолжать бежать одному, справляться со всем этим дерьмом одному…       Это хуже, чем продолжать терпеть рядом Мэри.       Она потеряла сознание на пассажирском сидении угнанной машины почти сразу, как они отъехали от канадской границы. У нее четыре пулевых ранения и сломанная ключица, и он не понимает, почему лисица так реагирует на обычные пули. У них обоих есть "кровавый" хвост, и он позволяет регенерировать быстрее, чем другие оборотни. Пули раньше никогда не могли нанести серьезного ущерба, если не попадали в голову. Смысла в огнестреле не было, преследователи чаще использовали рунические лезвия и яды. А теперь вдруг — пули? Странно.       А если Натан или Лола нашли способ нанести руны на свинец? Нет, бред какой-то, свинец не принимает в себя язык шаманов, проверено и доказано миллион раз. Может, они отравили пули чем-то более специфичным и смертоносным, чем волчий аконит? Красная примула? Экстракт белладонны? Что еще может так быстро свалить лиса?       В любом случае, ситуация — полное дерьмо, и он не знает, дотянет ли Мэри до Сиэтла. Ее сердцебиение неровное, периодически спотыкается само об себя, иногда замирает на мгновение, а потом вновь разгоняется. Слушать это невыносимо, но не слушать — невозможно. Запахи мертвечины и солёного железа забивают ноздри и отравляют сознание страхом. Кровотечение не останавливается, наспех наложенные повязки пропитались насквозь.       — Эй, ты не имеешь права сдохнуть вот так, от каких-то гребаных пуль. Не смей бросать меня в этом говне одного, — наполовину мольба, наполовину приказ, отчаянно, свистящим шепотом. — Давай, продержись еще немного, ладно?       Мэри не слышит, не отвечает. Она без сознания.       Около семидесяти миль до Норы. Он давит на газ, обгоняя машины на трассе, лавируя в потоке и игнорируя скоростные ограничения. Их тачка отстой, и сейчас он выжимает из ревущего движка всю мощность.       Он знает, что Ваймаку можно верить, у этого Проводника нет причин сдавать их Натану, а еще у него есть Эбби. Она сможет исцелить раны Мэри, а с долгом они потом разберутся. Вряд ли лисы в Норе вообще в курсе того, что происходит в Эверморе, Ичиро не допустил бы утечки информации. Значит, он может остаться неузнанным, если придумает хорошую ложь. Ваймак знает Мэри, он ей поможет, как уже помог один раз десять лет назад.       Как только женщина окажется в стабильном состоянии, он сможет взять третий хвост под контроль. Чтобы починить браслет, придется лететь в Лондон, но это можно отложить на потом, лишь бы Мэри сейчас выкарабкалась.       Да, немного удачи, и все получится.       Он делает несколько глубоких вдохов, чтобы унять дрожь в пальцах. Но искры на руке разгораются ярче, начиная соединяться в крохотные молнии, и новая волна тревоги разгорается в голове, заставляя сердце сжиматься от страха. Он уже не может одновременно поддерживать морок и гасить мощь электрических разрядов, поэтому приходится сбросить чужую личину, возвращаясь в свой настоящий облик. Становится чуть легче концентрироваться на дороге.       Внезапно Мэри приходит в себя, делая шумный вдох, и открывает глаза.       — Эй, эй, все нормально, мы сбежали. Как ты? — Он успокаивает лисицу, чтобы она не кинулась на него, приняв за врага.       — Пули необычные. В них магия. Я чувствую, как она меня отравляет, — болезненная слабость ее голоса скребет ужасом по костям.       — Мы скоро будем в Сиэтле. Потерпи всего час. У Ваймака есть шаманка, она сможет...       — Не сможет. Послушай меня. Нет! Заткнись! И слушай! Не останавливайся. Продолжай бежать дальше. Никому не доверяй. Я всему обучила тебя, ты справишься. Твоя сила — это проклятье. Не дай проклятью нового хозяина, иначе весь мир сгорит дотла. Продолжай бежать! Ты понял?! Поклянись! Дай мне клятву! Сейчас же!!!       Судорога в его горле комом перекрывает доступ воздуху.       — Не надо... Не умирай, — кое-как выдавливает он.       — Поклянись, четвертый!       Это старое недо-имя, номер по рождению, данный ему Натаном в Гнезде, нанесенный чернилами на правой щеке, выскобленный с кожи руническим лезвием после побега.       Да, у него не было имени, был только номер. И то, как Мэри произносит его сейчас, будто это его настоящее имя, будто оно имеет власть над ним, выбивает хриплый выдох из легких и заставляет возненавидеть женщину в два раза больше. Она не имеет права использовать его. Не имеет права. Как она могла?       — Нет. Мы не даем клятвы. Ты научила меня этому.       Мэри горько и болезненно всхлипывает и начинает задыхаться. Ее сердце трепещет, запинается несколько раз и останавливается.       Тишина, которая наступает после этого, почти сводит его с ума.       Мэри умерла.       Он знает это. Ее больше нет.       Сейчас ее окровавленное тело начнёт тлеть и распадаться хлопьями пепла, оставив на обивке сидения украденной машины лишь кровь и одежду. И пули. Те самые, что отняли ее бессмертную жизнь.       Её душа отправится с Проводником по реке Сандзу на справедливый потусторонний суд, затем, очистившись от грехов, она пройдет цикл перерождения и забвения и снова вернется на Землю через неопределенное количество времени в случайном обличии. Он знает это, знает так хорошо, потому что решил сохранить эти воспоминания. Его душа намного старше нынешнего тела.       Он продолжает ехать по трассе, не сбавляя скорости, смотрит только вперед, стараясь не вдохнуть порхающий пепел. Но теперь некуда торопиться, не так ли? Нет смысла бежать, сломя голову, к Ваймаку, в его Нору, к его лисам-отбросам. Лучше даже наоборот, ни в коем случае там не появляться, не вмешивать их в его сражение.       Мэри больше нет, и ее пепел кружит по машине, оседает на пластике, обивке, липнет к стеклам.       Он теперь совсем один.       Молнии вокруг поврежденного браслета становятся мощнее, сверкают чаще, приборная панель авто мерцает, реагируя на перепады напряжения электромагнитного поля.       Буря из злости, обиды и страха в его душе настолько противоречивая и сбивающая с толку, и он не может решить, что делать дальше.       Что, блять, делать дальше?       Он один.       Мэри больше нет, и он один.       Один против Натана, Лолы, Ромеро, Ди Маччио, Ичиро, Кенго и всего блядского Эвермора.       Он один, и это самое страшное.       Никто ему не поможет.       Особенно если сейчас грозовой хвост выйдет из-под контроля, потому что тогда его сразу засекут. Пара часов, и здесь соберутся сливки эверморских ищеек, стреляя из своих модифицированных пистолетов какими-то магическими пулями, которые могут убить лиса.       И если бы его просто убили, это еще полбеды. Он нужен им живым.       Он не хочет возвращаться в Эвермор. Он не хочет снова подвергаться экспериментам, мучаясь от невыносимо болезненных пыток и тяжелейших тренировок управления силами.       Он хочет вернуться в свою прошлую жизнь. Где отец и мать — хорошие люди, где они жили в достатке и благополучии в собственном поместье у подножия горы, возделывая новые земли. Где он ребенком часами бегал по лесам, знакомясь с легендами, где он юношей вступал в сражения со злыми духами, защищая эту землю вместе с настоящим Хозяином гор.       Где Эндрю любил его, а не ненавидел.       Где Эндрю любил его, а не кого-то другого.       Воспоминания о девятихвостом лисе такие яркие, что причиняют невыносимую боль, заставляя задыхаться. Как он вообще додумался сохранить память при реинкарнации? Как он вообще, обычный человек, умудрился переродиться со своим же лицом, но в теле лиса-оборотня?       Когда-то давно он мечтал стать лисом, но только для того, чтобы их с Эндрю отношения не были незаконными. Чтобы они могли любить друг друга свободно и вечно.       Судьба решила исполнить его мечту в своей извращенно-мудаческой манере. Вот, ты же хотел быть лисом? На, получи, распишись. Потеряй Эндрю, умри, переродись в неволе и расти без имени, лишись всего, что было тебе дорого в прошлом, стань подопытным кроликом для кровожадных властолюбивых садистов, жаждущих еще больше силы, а потом убегай, убегай, убегай. Ни нормальной жизни, ни спокойной смерти. Наслаждайся, не забудь поблагодарить за щедрость.       Сейчас его телу всего двадцать четыре года. А у него уже три хвоста — кровавый, водный и грозовой. Грозовой! Он ошибка природы, его не должно существовать. Его тело слишком молодо, чтобы владеть такой силой. Хвосты вырастают раз в сто лет не просто так. Но эксперименты с кровью Морияма, шаманскими ритуалами Натана и особенностями его собственной души сделали его уникальным экземпляром, единственным выжившим ребенком-подопытным с насильно "пришитыми" в Эверморе хвостами. Худший расклад из всех возможных для реинкарнации.       Мэри в этом виновата.       Мэри согласилась родить Натану ребенка и отдать в качестве уплаты долга.       Мэри, глупая наивная молодая лисица, обладательница одного кровавого хвоста, стала его новой матерью.       Мэри, что последние десять лет бежала вместе с ним, отказавшись бросать даже после того, как стала бояться его до чертиков.       Мэри, что обучала его искусству лжи, навыкам угона и вождения автомобилей, манипулированию, скрытности, владению новым оружием, воровству, убийству, медицине, возможностям их общего кровавого хвоста и множеству других вещей.       Мэри, которая только что умерла, заслонив его от пуль, предназначавшихся не ей.       Он так сильно ненавидит её.       Так сильно ее теперь не хватает.       Будто один из его хвостов вырван с корнем.       Осталось мало времени. Он это чувствует. На небе сгущаются свинцовые тучи, собираясь обрушить ливень на ничего не подозревающий город.       Смешно, прогноз погоды вам точно соврал, но вы простите синоптиков, они не знали, что он будет ехать по этому шоссе, его браслет будет сломан, а его мать умрет. Доставайте зонтики и молитесь, чтобы вас не поразила молния.       Времени мало, и он не знает, что делать дальше.       Он не вернет себе контроль над хвостами, он один, растерян, расстроен, он горюет и ненавидит, он в ужасе. Дерьмовый расклад для любого, кто сейчас попробует приблизиться к нему хотя бы на милю. Голос Мэри в голове орет на него и проклинает за глупость.       Прячься, беги, не останавливайся, спасайся!!!       Но Мэри умерла. И ее голос ничего больше не значит.       Так что, пошла ты, Мэри!       Нужно минимизировать потери. Он — ошибка, но не монстр, он не хочет убивать невинных людей, разрушать их мирные жизни, отнимать у них близких. Ему нужно уединенное место, чтобы пережить взрыв его магии, подальше от людей и их сооружений. Он вызывает в памяти карту местности, прикидывая, где он сейчас едет, и сворачивает по лесной дороге направо к побережью. Лучше всего будет увести грозу в море.       Остановившись на безлюдном пляже, укрытом с одной стороны скалой, а с другой лесным массивом, он отрывает дрожащие пальцы от руля. Кровавая корка присохла к оплетке, и ощущение такое, будто он собственную кожу на ней оставляет. В каком-то трансе он запоминает, как собирает с соседнего сидения и складывает четыре пули, убившие Мэри, в карман куртки. Он пытается выйти из машины, и слышит это — в деталях улавливает треск отрывающегося от виниловой обивки собственного окровавленного тела. Кхрррхрккк, ужасно режет по чувствительным ушам, взрывается в мозгу.       Пепел Мэри вновь поднимается в воздух, поймав поток ветра из открытой водительской двери, и он быстрее вываливается на улицу и закрывает ее. Его тело тяжелое и закостеневшее, мышцы скованы судорогой и долгим сидением, руки и колени дрожат, когда он отходит на несколько десятков футов от машины-гробницы.       Он один здесь.       Никого больше нет.       На секунду он представляет, что он вообще один в этом мире.       Море перед ним шумит, накатывает легкими волнами, под ногами хрустит гравий, и есть в этом своя завораживающая безмятежность.       Но безмятежности нет в его сердце.       В этой жизни ее никогда там и не было.       Тучи продолжают сгущаться, черно-фиолетово-коричневые, они наседают над морской гладью, где-то внутри них проблескивают крошечные молнии. Гром пока не беспокоит, но скоро буря ударит во всю свою мощь.       Его дыхание тяжелое и отрывистое. Вокруг него летают заряженные частицы, умоляя подчинить их, зазывая превратить их в силу, способную уничтожать и сжигать города. Он чувствует движение электромагнитных полей, чувствует бесконечное напряжение, как заряженный пистолет у своего виска, как руническое лезвие напротив ярёмной вены. На лицо падает первая капля дождя, самая тяжелая, не удержавшаяся в облаке. За ней спешит еще одна, и еще, и еще. Холодный дождь, как слезы неба, омывает его горящее лицо, смывая кровь и пот. Миниатюрные молнии окружают его руки, распространяясь на торс, захватывая себе больше его тела. За спиной расправляются хвосты, прекрасные, призрачные, светящиеся.       Он — грозовой кицунэ, которого не должно было существовать.       Они исчезли с лица земли более шести сотен лет назад.       Но Натан и Ичиро своими экспериментами добились успеха. А потом и провала. Потому что грозовой хвост должен быть девятым, последним, завершающим. Но никак не третьим у молодого лиса, не разменявшего даже свою первую сотню лет, чье тело физически неспособно сдерживать такую силу и осознанно управлять ею. Браслеты помогали, пока один не повредился. А теперь уже поздно. Мэри мертва, а его скоро найдут.       Он снова оборачивается к машине, что стала саркофагом его второй матери, которую он не мог назвать мамой. Но они провели вместе десять лет, и это что-то значит.       Последнее, что он может сделать, это отдать дань уважения ее душе.       Он смотрит, смотрит на машину, представляя внутри ее тело, концентрируется на электрических частицах вокруг, заряжая их собственной силой, подчиняя своей воле, закручивая их в вихрь потока.       Он задерживает дыхание на несколько секунд, а затем выдыхает, отпуская себя.       Первая молния с оглушительным, разрывающим барабанные перепонки грохотом врезается в автомобиль, будто в громоотвод. Стекла разлетаются вдребезги, начинается пожар, огонь пожирает искореженный кузов, взмывая высоко в небо, подпитываясь бензином. За спиной в воду бьет вторая молния, третья, четвертая, но это уже не важно. Важно, что машина, в которой погибла Мэри, уничтожена.       Он - эпицентр бури.       Ливень омывает тело, хвосты восхищенно трепещут за спиной, переливаясь и напитываясь энергией.       В горле рождается музыка, погребальная песня, дань ушедшей в небытие душе лисицы.       Его научил Эндрю. И петь ее больнее, чем он думал.       Первые строки получается только прошептать, он старается попасть в ноты слабым дрожащим голосом. Припев он поет громче, почти кричит, надрывно, но все равно себя не слышит. Шторм бушует над ним, тучи сталкиваются друг с другом в войне небес, рождая уничтожающие раскаты грома. Молнии бьют в воду, в землю, в деревья, разрывая их на щепки, создавая пожары, которые сразу же тушит бесконечный ливень. Песня заканчивается, последнее слово произносится, и теперь на месте ненависти к Мэри в его сердце пустота и скорбь.       Он чувствует себя таким сильным сейчас. Таким могущественным. Бессмертным. Полноценным. Свободным. Маленькие молнии вокруг тела образуют кокон непробиваемой энергии. Здесь и сейчас он может испепелить любую угрозу его жизни, будь то Натан, Ичиро или даже блядский Проводник Кенго. Он силен и прекрасен в своей силе, он единственный во всем мире, и у них не получится остановить его.       Пусть приходят.       Он не сдастся в плен.       Он заберет с собой всех, кого сможет, пока его тело не разрушится от собственной мощи.       Он отворачивается от останков автомобиля и смотрит на горизонт, где черное небо встречается с дикими морскими волнами. Ветер завывает вокруг него, разбрасывая дождевые капли, врезая их в воду острыми стрелами. Какое невероятное зрелище — шторм, созданный грозовым кицунэ. Такое никто из людей никогда не видел. Даже большинство ныне живущих лисов такое не видело. Пусть насладятся зрелищем, пока могут. Он закрывает глаза и разминает шею, разводя руки в стороны, призывая силу и управляя грозой, как своим собственным хвостом.       Сколько времени проходит, он не знает, может, минуты или часы, а может, целые столетия. Он почти забывает, кто он такой и где находится, он сливается с природным потоком, становясь чистой электрической энергией, текущей по лей-линиям, опоясывающим планету. Он чувствует каждую частичку, каждую каплю воды, каждую свою молнию. Этого так много и так недостаточно одновременно.       Сдвиг в полях предупреждает его о двух могущественных сущностях, что быстро приближаются к нему с юга. Девятихвостый лис и Проводник. Но это не погоня.       А значит...       Хотя, уже все равно.       Его больше нет, он не существует. Он — стихия и сила, он ветер, дождь и молнии. Он не видит и не слышит ничего вокруг себя, стоя на пепелище своей очередной короткой жизни.       Умирать не страшно, он уже делал это.       Руки опускаются. Голова запрокинута к небу. Он познаёт истинное значение свободы здесь и сейчас, и это так прекрасно, так опьяняюще, что никогда не хочется больше возвращаться к прежнему себе.       Только одно сожаление он позволяет оставить своему сердцу.       Всего одно, это ведь можно? Это ведь совсем немного. Пусть ему разрешат крепко впечатать в свою душу одно единственное сожаление и погрустить о нем. Эндрю. Его Эндрю.       Дикий прекрасный лесной дух. Безупречная легенда. Хозяин гор. Могущественный девятихвостый лис. Белокурый, златоглазый, невысокий, но стройный и сильный, красивый, великолепный, его Эндрю.       Он так и не смог вернуться к нему.       Так и не сумел понять, почему его прогнали на самом деле.       Так и не узнал всей правды.       Одно единственное сожаление. Можно ведь? Можно?       — Абрам! — Он слышит чей-то голос, пробивающийся сквозь какофонию звуков грозы и взрывов.       Это его имя? Он не помнит. Или помнит? Да, точно, его имя из прошлой жизни. Этого имени не существует в этой реальности.       Абрам давно покоится в могиле. Умер на руках Эндрю. Его здесь нет.       — Абрам!!! — Голос надрывается криком, и он подозрительно знаком, будто оживший фантом.       Может, он слишком глубоко ушел в свои воспоминания?       Вдруг он силой мысли достал из прошлого этот голос и превратил его в жизнь?       Почему воспоминание-Эндрю так кричит? Он никогда не кричал. Он не помнит, чтобы Эндрю повышал голос даже на своего непутевого глупого близнеца, творящего всякую чертовщину.       — Абрам, открой глаза! Прошу, открой глаза и посмотри на меня!       Жаль, что он давно уже не Абрам. Ему нравилось быть Абрамом, когда с ним рядом был его Эндрю. Они так сильно любили друг друга, что было почти невозможно поверить. И это оказалось ложью. Эндрю был всем миром для Абрама, могущественный бессмертный девятихвостый лис для маленького слабого человека. Они были вне закона сразу, как нарушили табу.       Их разлука была лишь вопросом времени.       Они были невозможны с самого начала.       — Все равно из этого ничего не выйдет. Однажды ты мне надоешь.       — Говорят, я интересный.       — Кто сказал тебе такую глупость?       — Ты и сказал. Не тревожься об этом. Я приму все, что ты захочешь мне дать. Большего мне не нужно.       — Заткнись и поцелуй меня.       Абрам поцеловал.       Абрам бы сделал всё, что угодно, если бы Эндрю только попросил.       Всё, что угодно.       Эндрю попросил его уйти.       Эндрю сказал, что он ему больше не нужен. Что он встретил свою истинную пару. Что Абрам всего лишь человек, который умрет через каких-то тридцать-сорок лет и оставит его одного. Ему, бессмертному существу, Хозяину гор, не нужен кто-то вроде Абрама.       Абрам ушёл.       — Я прошу тебя, открой глаза. Я здесь, Абрам, посмотри на меня, это Эндрю, давай, прошу тебя!       Он открывает глаза, повинуясь зову сердца.       Сначала непрерывно мерцающие молнии белоснежной пеленой застилают взор, но он усилием воли ослабевает их, чтобы обрести зрение. Моргнуть несколько раз и обернуться, потому что его Эндрю никогда не просил таким голосом, треснутым, будто свежая корка льда на горном озере, раздавленная неосторожным шагом.       Он смотрит и...       И да, это Эндрю. Настоящий, живой, реальный, насквозь мокрый из-за дождя, призвавший все свои хвосты, чтобы не умереть под ударами молний.       Не сон и не галлюцинация.       За его спиной топчется Ваймак, но это неважно.       Эндрю здесь и зовет Абрама.       Но вот Абрама здесь нет.       Только он — грозовой кицунэ без имени.       И Эндрю не знает, что он все помнит.       Реинкарнация не так работает.       Но, блять, попробуйте сказать это его сердцу, его душе! Скажите им, что он не должен сейчас прекратить шторм тысячелетия и просто обнять Эндрю, крепко прижав к себе.       Вокруг все затихает.       Молнии не вспахивают землю, не вспенивают воду разрядами.       Ливень останавливается и превращается в тихий спокойный дождь.       Раскаты грома прекращают мучить слух.       Тишина падает на пляж свинцовой плитой, накрывая и обволакивая. Воздух пахнет сыростью, огнем и озоном.       — Эндрю... — Он слышит свой хриплый голос и не узнаёт его.       А затем всё схлопывается, горизонт качается и пелена мрака захватывает его в свои умиротворяюще-бесчувственные объятия.