Кинопробы

случайно падали звезды в мои пустые карманы и оставляли надежды

      Ночь теплая, хорошая, сидишь как в ванне душистой теплой воды. От Мишки пахнет пивом и яблоками, он такой уютный. Домашний, плюшевый, родной. Хочется обнять его всего, сжать крепко, ногами и руками оплести. Андрей понимает, что нельзя. И где-то в районе диафрагмы ноет так грустно и тоскливо, что даже, может быть, приятно — думать о том, что Миша сидит здесь, рядом, что до его губ — мгновение, до поцелуя с этими губами — бесконечная пропасть.       Всю эту гамму чувств Андрей искусно скрывает, его выдает только глубинный выдох, такой сладкий, когда дышал поверхностно, а потом почему-то вспомнил и вздохнул полной грудью. Пить пиво становится небезопасно, каждый раз после такая вот сентиментальная тоска в груди разворачивается.       На крыше среди ночи хорошо, и ощущение уединения с Мишкой еще сильнее квасит силу воли в труху — за ними никто не смотрит и кажется, будто всё можно, что если у Михи есть какие-то чувства, он хотя бы здесь, под не́бом, не испугается их раскрыть, но это иллюзия, и рамки общества действуют даже тогда, когда ты от него уже изолирован.       Андрей бы отдал всё ради того, чтобы вернуть прежнего себя, когда еще не потерялся, не дрочил на лучшего друга тайком, когда он не был так испорчен собственными мыслями. Когда ничего не должно было пойти не так. Во время, когда дружба была чистой и открытой, без томных вздохов и тихой, заболоченной влюбленности. А Мишка не дурак — наверняка чувствует, что-то у них не так, и всё неотвратимо катится в пизду. И как бы Андрей ни старался сохранить дружбу чистой, его чувства ведут к расколу. Какая аномалия — он хочет быть к Мишке как можно ближе, и это приводит к отдалению. Ссоры, недопонимания чаще, желание побыть в одиночестве, потеря связи, и весь этот набор происходит подсознательно.       Ты живешь и не знаешь, что за спиной начинается всепоглощающий пожар. Конец уже близко.       Все, что ему дозволено — сидеть плечом к плечу, бедро к бедру, и радоваться этому маленькому контакту.       Бедром к бедру на интервью, бедром к бедру на крыше под звездами, когда места вокруг полно, но части тела всё равно то и дело соприкасаются, склеиваются, магнитятся, будто сами тела подсознательно хотят быть ближе друг к другу. Плечом к плечу — на улице, в дороге, просто так, без контекста.       Хотя иногда Андрею кажется, что Мишка правда всё чувствует, и ему становятся противны прикосновения, что он понимает подтекст этих прикосновений, каким-то странным ментальным путём передаются мысли Андрея, и Горшок весь напрягается, съеживается и отстраняется, да сам понять не может, отчего так неловко. Ебучая его эмпатия. То состояние, когда дискомфорт не выразишь словами, ведь как только произнесешь причину вслух — поймешь, что причина тупая хуйня.       Порой вообще драка — единственный контакт. Андрей редко дрался, практически никогда, но с Мишкой он дерется всегда с ненормальным удовольствием, с удалью, слабины не дает, потому что поверженный Горшок с разбитыми губами и разлохмаченными волосами это тоже пиздец красивое зрелище.       В голове слайдшоу из кадров: Андрей прямо сейчас дёргает Мишку ближе за футболку, впечатывается глубоко и страстно, поцелуй шершавый-болючий, пахнет табаком. Этого никогда не случится.       В Мишке хочется раствориться, отдаться полностью, впитать весь его запах. Как наверное хорошо обнимать его вокруг талии во время... Этого никогда не случится.       Андрей готов даже бессовестно взять в рот, почувствовать соль на языке, терять голову от Мишкиного мускуса и делать всё от себя возможное, лишь бы доставить удовольствие. Даже этого никогда не случится.       У Миши лежат отросшие пряди на висках, лбу, шее. Его футболка белая-белая, и от нее отражается луна, мягко подсвечивая Мишкино лицо по контуру. Он лениво копается в кармане и достает пачку сигарет, потрепанную.       — Дюх. Будешь? — хрипло. И от его голоса мурашки по хребту бегут. Андрей чувствует, как волосы на затылке приподнялись. Горшок уже совсем взрослый, прям мужчина. Возмужал как-то совсем резко и незаметно, а вместе с ним и голос его — ещё более глубокий, бархатистый. Плечи стали шире, кости лица раздались и огрубели. По подбородку поползла мужицкая, брутальная щетина без проплешин.       — Давай, че.       Князев как всегда не подает вида, но старается запечатлеть каждую секунду, когда Миша достает сигарету, отдает ее Андрею. Как Андрей глухо чиркает зажигалкой, прикуривает сначала ему, потом себе. Огонек отражается у Миши в глазах — пляшет, маленький. У Горшка ресницы густые и пушистые, и смотря на них Андрей думает, что в Мишке ни одного изъяна, весь с ног до головы он сплошное очарование. В груди сжимается новая болезненная судорога, ощущается почти физически. Князев откидывает голову назад и выдыхает дым в небо, чтобы не драконить сердце Мишкой. Почему нельзя касаться его просто так?       Лёгкие заполняются дымом, дым мешается с болью, слегка ослабляет судорогу.       Эх, если бы можно было попробовать, коснуться его губ, посмотреть за реакцией, и если тот не примет, отмотать назад, вернуть всё как было. А ещё лучше отмотать на лет пять, и не влюбляться. Никогда, ни за что. Заморозить отношения в статусе дружбы и не мориться надеждами до изнеможения.       Андрей чешет собственную подросшую щетину, — бриться пора, — уже весь рыжеет. Русые волосы выцвели, август подходит к концу, и Андрей теперь весь пятнисто-рыжий. Миша говорил, что ему идет быть слегка заросшим, и теперь вне туров Андрей ходит так. Кожа зудит первые несколько дней, потом нормально и комфортнее, чем с раздраженной гладкой кожей.       Князев сам по себе человек жизнерадостный и наполненный жизненной энергией, но безответная любовь всегда с ним, сжигает, сжирает, шепчет фоном: не забывай, не смей. Это опухоль в мозгу, медленно и верно растет, пускает метастазы, вот и в легкие дала, и в желудке что-то копошится болезненно уже.       Делиться не с кем, разве что образно и вуалируя истинный смысл, а какой от этого толк? У Андрея есть всего лишь один лучший друг, который поймет практически всё, но этот друг сидит сейчас рядом. И Князев тонет, тонет, захлебывается в этом болоте. Боль со временем перестает приносить удовольствие, боль больше не вдохновляет.       — Там звезда упала.       Пусть он влюбится в меня.       — Че загадал?       — Я не верю во всю эту звездную хуйню.       Его руку, о которую он опирался на крышу, накрыла влажная Мишина ладонь.

мои колени замерзли, ты был счастливый и пьяный и что-то важное между