Кинопробы

— Мальчики, там Любка молочко для нас сберегла, съездите, а? И денежку возьмите. — Не надо деньги, ба. Сейчас съездим, — кричит Андрей уже со двора, готовя свой велосипед. Гроза скоро. Поселок затих, только собаки лают в чужих дворах. Чувствуют страшное и недоброе. — Ты со мной, Мих? — Спрашиваешь. Вон погода крутая какая, ё-моё. Велосипед всего один, и Мишку приходится усадить на заднее седло. Андрей очень быстро и ловко ездит на велосипеде, привык скакать по Купчинским буеракам. Столько лет прошло, а так и не разучился. — Миха, мы щас ебнемся, сильнее прижмись, а. Мишка вздрагивает от этой просьбы. Как-то неловко. Но он прижимается крепче, грудью к его спине. Андрей как горчишник — на улице прохладно, зябковато, дождь был совсем недавно, по плечам бегут мурашки. А от Андрюхи тепло. Миша обнимает и кладет голову на плечо другу. Это расслабляет, и Мишка перестает думать всякую чушь. Ему просто хорошо, и сердце топит в теплой эйфории. Из-под колес на тапки летит грязь, пара неприятных капель даже на шорты попали — ну и что? Колеса слегка поскрипывают, а дорога не такая уж и кривая, волнистая скорее. Поэтому велосипед едет по ней как по волнам, иногда только камешки гравия попадают под раму и глухо стукают. Мишку клонит в сон, веки тяжелеют. Где-то вдали началась гроза, и они вместе уезжают от нее подальше, продираясь сквозь стаи мошкары. — Миха, ты там уснул? Держи крепче. Всё-таки Андрей не справляется с управлением, у Миши-то тоже тушка не легкая. Ребята падают, и падение происходит будто в замедленной съемке. Они накренились вбок, колесо велосипеда подскользнулось на расквашенном гравии. Мишка больно ушибся коленом о землю, запутался в ногах. Пару метров прокатился по земле, запылился и так и остался лежать в траве рядом с дорогой. Андрюхе тоже наверное досталось, Горшок не успел увидеть. Трава мокрая, холодит спину и ноги. Ладошки, колени ободраны, прям как в детстве. Это приятно и ностальгично, Миха приглушённо смеется, морща нос. Андрей нависает сверху и смотрит на Мишу такими прозрачно-голубыми глазами. — Ты как? — А ты? — У тебя кровь на щеке, — хрипит Мишка. Он глупый, ну такой круглый дурак, который не контролирует своё тело, но рука сама тянется к скуле Андрея, касаясь кожи рядом. Андрюха шипит, и Миха одергивает пальцы. Трава высокая, их точно никто не заметит — думает Миша, когда Андрей наклоняется ниже и целует его. Нежно, влажно и самозабвенно, словно под воду нырнул и пропал. Руки грязные, но сейчас не до этого, Миха кладет ладонь Андрею на шею и пачкает кожу в грязи. Когда Андрюха отстраняется, его взгляд охуевший. — Поехали туда? — спрашивает Миша. Андрей помогает подняться, и кажется, туда они едут еще быстрее. На окраине поля колосья перемешаны с противопожарной полосой. Ноги вязнут, в желудке свернулось щекотливое чувство. Мише, кажется, всё под силу теперь. Немного поодаль посёлка совсем маленький заброшенный домик. Здесь никто не живет уже лет тридцать, он стал больше похож на сарай, а может это и есть сарай, ведь внутри никакой мебели кроме рассыпающегося стола. Стекла закоптились пылью и грязью, из-за туч совсем темно. Андрей прислонил Мишку к бревенчатой стене, со стен посыпался песок. Петрикор давно пропитал дух домика. Гром гаркнул совсем близко, фиолетовая вспышка грозы лизнула Андрея по лицу, и Мишка только теперь обратил внимание, как тот волнуется. Он сам волнуется не меньше, он и сам дрожит, губы его тоже мелко трясутся. Да и в ногах правды нет. — Миш. Это ветер или губы Андрея так шепчут? — М? — Ты здесь? Мишка кивает, наклоняется и тянется ближе, как теленок. Ноги отнимаются, когда чувствует, что ему отвечают. Андрей, блять, Андрюха. Одним своим присутствием все внутренние органы Горшку перемешивает. Андреевы руки лениво сцепились в замок у Мишки на затылке, пальцы с волосами сплелись. Гром грохочет на протяжении секунд пятнадцати не переставая, мешаясь с молниями. Хлынул ливень, и крыша быстро сдалась под его напором. Дорожки воды полились на волосы, за шиворот, Миша с Андреем пытались от них улизнуть, пока не поняли, что бесполезно. Кожа к коже — горячо. Под одежду, под влажную кожу, осторожно прижимаясь, лаская. Андрей стонет пока стеснительно, приглушенно, и его стоны сливаются с раскатами грома. Кончает сначала он, потом Мишка и сам, глядя на трясущегося в оргазме Князева. Гроза отдаляется, а Миша все никак не может отпустить его, прижимает к себе за плечи, не может перестать думать, что это было какое-то помутнение. — Я хочу, чтобы теперь было так, — осмелев, говорит Миша, почти шепчет. — Я тоже, Мих. По дороге обратно за молоком к коровнице Любе всё-таки заехали. Попали под сильный ливень и промокли до нитки, поэтому возвращаться домой было легче — и так намокли, чего бояться дождя? Совсем у ворот, когда слезли с велика, Андрей оттянул Мишу за угол и поцеловал напоследок, пока не зашли. Всё-таки охуенное это чувство — целоваться под дождем. С Андреем. В дом зашли задумчивые. — Мальчики, что-то долго вы, я уже распереживалась. Гроза же там. Нельзя в грозу из дома выходить. Бабушка оглядела их и охнула: — И чумазые все, ты посмотри! — Прасковья Валерьевна, все нормально, просто с велика навернулись, ё-моё. — Ну с кем не бывает. Сильно ушиблись? — Уже всё дождь смыл, ба. Андрей мягко обнимает бабушку, стараясь не запачкать. — Пойдемте тогда хоть парно́го молочка вам налью. Пока за окном шумно хлещет ливень, Мишку захлёстывает волнами счастья.