Конец Александрийской библиотеки

Воланд приходит в их дом раз в вечность. Вечность сокращается с сотни ночей до пары. Вскоре розы не успевают выпить утреннюю росу, как он возвращается. В первый раз Воланд приходит, когда Маргарита сидит на диване, обняв роман, как любовника. Она спрашивает: — Почему ты не пишешь еще? Ей мало одного, она жаждет новых слов, от которых индевеют пальцы и пылает душа. Она выучила его наизусть, и Пилат слишком поизносился, одежды его вытерлись, как чернила смазались от пальцев там, где не существовало покоя. Мастер смотрит на нее, и вся она — острые линии и выверенные углы коленей, локтей и губ — являет собой отсутствие неги. Покой не дает ему пищи, ей — жизни. Розы, которыми полнится сад, лишены мелких шипов. Он не знает, как ей ответить, только ласкает взглядом тонкие пальцы на сероватой бумаге. В дверь стучат набалдашником трости, и в Маргарите происходит мгновенная перемена, когда она поднимается с дивана разжатой пружиной. Во взгляде ее то ли адское пламя, то ли чудовищный лед. Воланд отряхивает в прихожей иней с высоких сапог и улыбается тонко. — Не скучаете, моя королева? — спрашивает он, поводя плечами под промерзшим до твердости пальто. Мастер не сводит взгляда с него, он — с Маргариты. Душу колют шипы, голову обвивает полупрозрачной повязкой розовый яд. — Что вы, Мессир. Мы прекрасно устроены. И Мессир полыхает глазами, скидывая пальто на руки Мастеру. Все еще не глядит на него, берет под руку Маргариту, и лопатки ее сходятся под легким платьем, и поясница прогибается пуще прежнего, и голова поднимается высоко и легко, будто она только и ждала случая, чтобы снова стать королевой — а Мастер посмел отказать ей в такой малости. Пальто обжигает холодом пальцы, холод крадется выше, и покой трещит, но не трескается: стены этого дома хорошо выучены его охранять. Мастер спешит за ними, повесив пальто. Воланд сидит на диване, поигрывая из ниоткуда возникшим вином. Маргарита сидит на другом краю, вся — воплощение царственности и довольства. Между ними оставлено место, на котором гордо возлежит кипа листов. Мастер не думает и не смеет нарушить картину. Вместо этого он берет кресло и ставит его напротив. Наливает вина и себе, смотрит на Маргариту — она качает головой. Пальцы Воланда скользят по бумаге, будто ласкают любовника, у края задевают ладонь Маргариты. Она, конечно же, не отдергивается, даже не вздрагивает, лишь по лицу ее скользит отсвет неясного чувства. Выражение это Мастеру незнакомо; ясно лишь то, что оно слишком далеко отстоит от покоя. Воланд впивается в него острым отточенным взглядом, и стены трещат оглушающе. Мастеру кажется, что дом содрогается до самого основания, но Воланд уже переводит глаза на Маргариту, за краткий путь успевая сменить угрозу на мягкость. — Вам стоит лишь попросить, моя королева. — Что вы, Мессир, вы так добры к нам. Дом прекрасен, и розы в саду пахнут чудесно. Вы дали нам больше, чем мы осмелились попросить. Ее голос тверд, а речь напевна; если бы Мастер писал стихи, он не замедлил бы посчитать размер и перенести их на бумагу, стопки которой громоздятся, кренясь к окну, в его кабинете. — Розы придумал не я. Что же, я просто хотел убедиться, — Воланд не договаривает, вместо многоточия отпивая вина. С небрежной грацией он тянется и ставит бокал на столик к початой бутылке. — Мне пора возвращаться. Угроза покоя застревает у Мастера в горле, и слова сквозь нее проходят трудно и горько. — Ваше пальто еще не просохло, — говорит он, не узнавая свой голос. — Обождите. Я перенес бы его к огню, но пламя не приносит пользы шерсти. Воланд откидывается на спинку, утопая в мягкости, и вытягивает ноги. Его взгляд, обращаясь к Мастеру, не несет больше угрозы — только веселую насмешку. — Над чем вы работаете сейчас, дорогой Мастер? — спрашивает он буднично, будто они собираются так каждый вечер, и каждый вечер он приходит невесть откуда в продрогшем пальто и оставляет на крыльце снежные отпечатки сапог. Будто каждый день с утра, когда розы только начинают пить ночную росу, Мастер идет в свой кабинет и перебирает книги в библиотеке, которая не могла бы в нем поместиться, но ни одна из них не трогает его под кожей. Все они лишь оставляют на пальцах идеальное количество пыли. От отчаяния и безделья он начал изучать шумерскую клинопись. — Читаю эпос о Гильгамеше, — говорит он. — Интересно, что осталось от оригинала после того, как он прошел жернова перевода. — Стоит ли нам ждать роман про Иштар? Маргарита смотрит на него широко распахнутыми глазами, и пальцы ее вовсе не по-королевски сминают на бедре платье. Возможно, она представляет себя древней богиней — возможно, Иштар пугает ее, как не пугал никогда дьявол. — Полагаю, Утнапишти окажется более мудрым выбором. Маргарита разглаживает темно-зеленый шелк на ноге, опуская дрожащие веки. Бледные пальцы сияют на ткани, словно она вновь использовала волшебный крем. Другая ее рука все лежит на романе, и мизинец перекрещивается с мизинцем Воланда. Рукописи, может, и не горят, но бумага пылает жарко. — Зачем же тогда не взять Ветхий Завет? — Воланд тянется за бокалом, расплетая пальцы с Маргаритой; жилет задирается, и Мастер видит, как мокрая рубашка льнет к пояснице. — Ной не обретал бессмертия. — Как знать, как знать. — Воланд сверкает взглядом, из которого на миг проступает бездна веков; странно, что больше не трещат стены. Мастер думает, сколько еще таких домов было создано. Он старается не помышлять о процессе и физике: он не слишком-то сведущ, но подозревает, что ни в одной существующей книге не найдет ответа на этот вопрос. — Не земного, по крайней мере. Жить в окружении смертных, зная о собственном бессмертии… — Мастер качает головой, и в том, что начиналось как отговорка, проблескивает мимолетно смысл. — Уединение не спасает его, так ведь? То, что кажется Гильгамешу высшей наградой, является для него неотвратимой… — он чуть не говорит «пыткой», но осекается вовремя, находит другое слово, — реальностью. Он не может обмануть ни Маргариту, ни Воланда; первая слишком хорошо знает его, второй — людей. Он закрывает глаза, залпом допивая вино, слышит шаги и представляет, как уходят они теперь рука об руку: владыка в холодном пальто и вечно прекрасная королева. — Бедный мой, — говорит Маргарита, целуя его лоб прохладными губами. — Почему ты не поговорил со мной? Мастер распахивает глаза, упиваясь ее видом сильнее, чем чистым спиртом, и кладет ладонь ей на бедро, где всего несколько минут назад ее пальцы комкали шелк. Она закрывает глаза, и на лице ее, не скрытые пудрой, проступают следы борьбы. Бой этот мучителен и иссушающ, и спустя несколько десятков секунд Мастер отдергивает руку, царапая подлокотник. — Почему ты не поговоришь со мной? — спрашивает он, не ожидая ответа. — Что-то умерло во мне, — говорит она, берет бутылку и делает глоток прямо из горла, свободная и не скованная более приличиями, — когда я стала ведьмой. — Как? — спрашивает он, едва шевеля губами. — Я почувствовала себя живой. — Она пожимает точеными плечами, будто нет ничего странного в том, что она говорит. В этом месте плохо приживаются оксюмороны; они распадаются на мириады мерцающих вероятностей. Она делает еще один глоток вина, губы плотно обхватывают тонкое темно-зеленое горлышко, скользят по нему до края. — Одиночество перестало гнаться за мной. — До этого, что же?.. Она наклоняет голову немного по-птичьи, немного по-ведьмински, и снова гладит роман. Смотреть на нее сейчас — как совершать порочное бесстыдство. Он думает вдруг: она никогда не была женой его, он никогда не был ее любовником. Он был отцом романа, как она была его матерью, а Воланд — крестным отцом. Когда роман был рожден, соитие утратило священную необходимость в ее глазах. Для Мастера оно не утратило ни привлекательности, ни священного трепета. Она, быть может, слышит его мысли — или думает схожим образом, подхватывая и понимая там, где сам он бредет в потемках, — и ладонь ее ложится ему на плечо. — Ты держалась с ним за руки, — говорит он и морщится от обвинения, которое замещает вопрос. — Мы держались за твое творчество, — поправляет она, ничуть не смущенная. — Он зовет тебя своей королевой. — На ближайшую сотню лет. Мастер качает головой. — Неужели ты не замечаешь? Она обхватывает его за подбородок, вглядывается в его глаза, и острые плечи ее округляются, когда она признает: — Я не знаю, о чем ты. — О том, как он на тебя смотрит. Ты могла бы пойти с ним — могла бы просить о чем угодно, он выполнил бы не в своей обычной манере, но с чувством. — Но я бы не пошла. И мне не о чем просить — кроме как о том, чтобы в твоих глазах зажглось вдохновение, но я не уверена, что его власть простирается так далеко. Мастер закрывает глаза, прижимаясь щекой к нежной коже ее запястья. — Уже поздно, — сдается он, — пойдем спать. Они спят на разных сторонах кровати, Мастер — ближе к окну. Он подозревает, что во сне нет никакой необходимости здесь, и они просто потакают старой привычке. Необходимости нет и в еде, и в вине, и в розах. Его лица касается лунный луч, и он не может уснуть, представляя, что будет, если Пилат не сойдется во мнении с Иешуа на столь непрочной тропинке. Второй раз Воланд приходит, когда стены покоя обрушились и погребли под обломками мир и приличия. Дом этот очень прочен, раз все еще сдерживает буйство внутри. Мастер сходит с ума — не тихое сумасшествие, какое успел он познать во время земной жизни, но что-то иное, дикое и почти звериное. Он читает про Утнапишти, и ярость грызет его изнутри. Глиняные таблички, такие аккуратные, без сколов и трещин, будто были созданы только вчера, мелькают перед быком гнева карминово-красным. Мастер замахивается коротко и кидает одну на пол. Она бьется с глухим тихим треском, черепки разлетаются в стороны. Мастер рычит, бьет еще и еще, на полу уже сотни крупных кусков и тысячи мелких, и Маргарита врывается в кабинет, чуть ли не выбивая дверь. Хватается за табличку, дрожащую в его пальцах, и в глазах ее ужас, пересыпанный горечью. Мастер кричит — не на нее, но она отвечает, ее крик срывается на шипение, словно она настоящая ведьма, породнившаяся со Змием. Он кричит — на нее, вспоминая перекрещенные мизинцы. Целых табличек вскоре не остается, черепки под каблуками колются плохо; Мастер сбегает на кухню, хватает бокалы из горного хрусталя. Маргарита поднимает чайник расписного фарфора. В дверь стучат набалдашником трости, и Маргарита медленно опускает чайник, смотрит на него, потом на помятое, порванное у колен от быстрого бега платье, проводит по вздыбленным волосам. Губы ее дрожат то ли от смеха, то ли от слез. — Я открою, — говорит Мастер, на полпути к двери понимая, что руки у него все еще заняты бокалами. — Что собираетесь отмечать, дорогой Мастер? — спрашивает Воланд вместо приветствия. — Надеюсь, я не прервал вас? — Конец Александрийской библиотеки, — неловко находится Мастер, отступая от двери. — Вы еще можете присоединиться. Воланд кажется искренне удивленным. — Как? Вы что, сумели?.. — Он смотрит на Мастера, наверняка подмечая и помятый воротничок, и всклокоченные волосы, и перекошенный жилет, который Мастер неловко одергивает одной рукой. Мастер хмурится, смотря на него в ответ, и спустя несколько мгновений тяжелой тишины Воланд хохочет, бесстыдно выставляя напоказ бледную шею. Узел платка приспущен, и под воротником тонкими росчерками виднеются ключицы. — Вы сумели меня удивить, — говорит Воланд, чуть отдышавшись. — Что же вы сделали с библиотекой? Уголья гнева подергиваются белесой золой стыда. Мастер разводит руками. — Боюсь, она недосчитается нескольких бесценных квадратов глины. Десятков, быть может, я не успел отметить. Жестом фокусника Воланд вытаскивает из-под пальто бутылку вина. — Раз уж вы прихватили бокалы, давайте начнем в прихожей. До библиотеки мы всегда успеем добраться. Вино льется в хрусталь звонко и жадно. Воланд забирает бокал у Мастера и касается краем его, не столько боем, сколько необычной лаской. Они устраиваются на диване в гостиной, и между ними не лежит непреодолимой стеной роман. Мастеру стыдно, и Маргариты все нет. Она спускается, когда Воланд успевает втянуть его в легкую, касающуюся сразу всего и ничего беседу, а раскаленные угли в душе остывают до черного с редкими искрами красного. На Маргарите другое платье, и волосы собраны, против обыкновения, в свободную косу. — Мессир. — Она прячет взгляд, когда Воланд поднимается, чтобы поцеловать ее руку. — Моя королева. Как поживаете? Они перекидываются любезностями, которые раньше казались Мастеру совершенной бессмыслицей; сейчас же они словно занавесь, скрывающая от него какую-то тайну. Они стоят близко — ближе, чем следует, — но душа у него слишком устала, чтобы разгореться заново. «Мог ли я… не Маргариту?» — мысль отряхивает в его голове грязные сапоги. Она отвратительно бесцеремонна; Мастер гонит ее с порога поганой метлой. Воланд галантно подвигает Маргарите кресло, наливает вина и садится обратно; Мастер чувствует исходящее от него тепло, в этот же миг понимает, как близко придвинулись они друг к другу, и чуть ли не отлетает на другой край дивана. Мысль хихикает, прижимаясь толстым носом к окну. — Вы тоже помогали в разорении Александрийской библиотеки? — уточняет весело Воланд. Маргарита сверкает глазами, как умеет она одна, и нарочито застенчиво перекладывает кончик косы на плече. — Сначала я думала ее спасти. — Что же заставило вас переменить свое намерение? — Если моему Мастеру для вдохновения нужно разрушить древнейший эпос, я только счастлива помочь. Воланд зажимает бокал между колен и заговорщически потирает руки. — Если разрушение древнейшего эпоса будет значить, что мы сможем прочесть еще один удивительный роман, я готов поспособствовать его исчезновению из вашей библиотеки. Щеки Мастера наверняка сравнялись по цвету с вином, которое они пьют. — Вы переоцениваете влияние эпоса, — бормочет он, не в силах придумать реплики достойнее. — Что же оказалось недооценено? — спрашивает Воланд, и взгляд его похож на острые сахарные щипцы. Маргарита бледнеет, цепляясь за тонкую ножку бокала. — Это и впрямь Александрийская библиотека? — переводит тему Мастер, будто спотыкается во время вальса о ножку стула и вынужден изогнуть партнершу под неудобным углом. Воланд загадочно подносит бокал к губам, и это сразу и достаточный ответ, и немой укор за причиненное неудобство. Может быть, думает Мастер, стоит сбросить всякое притворство и в открытую позволить ему вести. — Не волнуйтесь за эпос — чтобы уничтожить его, придется постараться посильнее. Уж вы-то знаете, что рукописи не горят. — Зато эти — прекрасно бьются, — упрямо парирует Мастер. Воланд смеется коротко. — Не желаете ли проверить? — Почему бы и нет. — Мастер встает и в противовес собственным мыслям протягивает руку Воланду, помогая ему подняться. Его ладонь сухая и жилистая, пальцы оставляют на коже горящий призрачным огнем след. — Только учтите, там дьявольский беспорядок. Губы Воланда изгибаются в кривой ухмылке. — Вряд ли, мой дорогой. Я осмелюсь предположить, что беспорядок там исключительно мастерский. Моя королева, вы составите нам компанию? Маргарита долгую секунду водит пальцем по ножке бокала, поднимает взгляд и улыбается чуть бледнее обычного. Она, должно быть, устала. — Если не возражаете, Мессир, я предпочту не ходить с вами. Воланд наклоняется, чтобы снова поцеловать ей руку, и у Мастера не находится ни одной возмущенной мысли. Внутри что-то дрожит и рвется. — Что вы, моя королева. Любое ваше слово… — Все хорошо, Мессир, — отвечает она легко, и он снова прикасается губами к ее пальцам — сейчас Мастеру видится, что почтительно, будто она оказала ему какую-то честь. В кабинете пол похож на неудачные археологические раскопки. Вечность расколота на куски, щерится остатками клиньев. Воланд склоняет голову, обозревая поле боя, и чему-то улыбается. — Вы действительно постарались, — говорит он наконец и поворачивается к Мастеру. — Хотите продолжить? — Мне жаль, что я настолько… потерял самообладание. В моих руках было бесценное сокровище, а я оказался так ослеплен, что по своей воле обратил его в прах. Воланд смотрит на него с непонятным выражением, более всего походящим на… нежность? Мастеру с самого утра чудятся сегодня химеры. — В ваших руках действительно находится бесценное сокровище, — отбросив обычную иронию, произносит Воланд серьезно и поддевает черепок носком сапога, — но не это. Это вам пока не под силу уничтожить. Черепки взметаются в воздух, складываясь в квадраты, клинья находят свое продолжение и завершение, срастаясь, и улетают прочь с пола, направляясь в свое хранилище. Мастер перестает дышать, и в ушах звенит тонко и гулко. Он знал, но еще одно доказательство кружит голову и навылет простреливает колени. Воланд поддерживает его прежде, чем он успевает упасть, прижимает к себе за поясницу, и от жара голову ведет еще пуще. Адское пламя поджигает его душу, и Мастеру не под силу противостоять этому. — Чего же недостает вам? — не отстраняясь, шепчет на ухо Воланд. Его голос тих, и потому приказ в нем слышится слишком отчетливо. — Говорите свободно. Приказ решительно невыполним, но Мастер пытается. — Если вы не знаете, то почему не отходите от меня? Если знаете — тем более, почему? От смешка Воланда прядь волос щекочет висок. — Сочтите это за мою слабость. Мастер закрывает глаза и всю силу человеческой воли вкладывает в шаг назад, прерванный дьявольской волей на половине. — Но Маргарита… — произносит он жалко. Для его собственных ушей это звучит попыткой прикрыть наготу в чистейшей воде. Он слышал в гостиной достаточно и добровольно ушел оттуда. — Не отказывайте в уме этой женщине, — строго выговаривает Воланд. — Уж тем более не смейте упрекать ее в отсутствии проницательности. Слово за вами. Слюна во рту вязкая и тугая, он сглатывает натужно и прикасается пальцами к чужому жилету. Прикосновение длится вечность и ощущается смертельно неотвратимым. — Я жаждал покоя, — говорит он честно, — но оказалось, что его недостаточно. В нем слишком явно отсутствие страсти. Ее я желаю. Воланд щелкает языком, не вполне довольный попыткой. — Если бы я заключал с вами сделку, я бы нашел тысячу изъянов в вашем ответе и воспользовался бы каждым. На ваше счастье, мое отношение к вам иное. Мастер утыкается лбом в твердое широкое плечо. Он никогда в жизни не переступал определенной грани в словах — написанных или произнесенных. Сейчас он мертв для всего остального мира, и грани должны были остаться далеко позади вечности. Они все еще сильны в его разуме. Воланд ждет терпеливо, недвижимый и молчащий, и от этого во сто крат хуже. — Я желаю, — говорит он наконец, едва шевеля распухшим языком по пересохшему нёбу, — чтобы вы отвели меня в спальню и взяли. Так, словно вечности не существует. В ответ на это Воланд обхватывает его подбородок жесткими пальцами и целует пьяно и жгуче, проталкивает в его рот огонь, шипы и слюну. Он задыхается, и колени снова дрожат, и про спальню, возможно, было излишне — ему бы лечь хоть на этом деревянном полу. Мастер комкает в кулаках чужую рубашку, выпрастывает полы из-под пояса брюк — так недостаточно этого обнажившегося кусочка кожи, чуть влажного от пота, бархатного на ощупь. Он вдавливает туда пальцы, будто хочет проникнуть внутрь, вспороть ее, убедиться, что под тонкой преградой течет не вино, но живая яркая кровь. Воланд отрывается от его губ, опаляя их жарким смешком. Перебирает волосы на затылке, вцепляясь сильно, когда Мастер тянется ближе, слепо и ищуще. Один поцелуй не может утолить его жажды, но однажды почувствовав, он не может лишиться его. Это по-дьявольски жестоко, и Воланд смеется снова. — Тише, мой дорогой Мастер, — урчит он, перекатывая на языке «р», как маленькие леденцы, и Мастера пробивает дрожь. — Иначе как мы доберемся до спальни? Тон его игрив, но руки его непреклонны — держат за волосы и рубашку, не пускают ближе, как до того не давали отступить даже на шаг. Мастер дрожит и чуть не взрывается весь подобно сверхновой. Воланд берет его за руку, почти по-детски, слишком обыденно: так малыш тащит маму, чтобы показать ей отражение в луже или облезлую кошку, уж точно не любовник ведет любовника в спальню, чтобы предаться греховной страсти. От библиотеки до спальни двадцать шагов, и первые десять они проводят в молчании. Мастер считает каждый в надежде отвлечься и образумиться, но сумасбродство танцует внутри головы, подкидывая картинки одна откровеннее другой. — Ты снова несколько удивил меня, — говорит Воланд на одиннадцатом, и Мастер сбивается с шага от этого «ты», от легкости, с которой Воланд перепрыгивает эту пропасть. — Чем же? — выходит хрипло. Воланд оборачивается, и взгляд его такой шалый, что Мастер до всяческих слов понимает: будет обнаженная пошлость. — Я думал, тебе больше захочется взять меня. Даже, знаешь ли, подготовился. Во рту у Мастера мигом становится слишком много слюны, он давится ей и, кашляя, запинается о собственный ботинок. Он мало знает о содомии — никогда не считал себя склонным к ней — но и того обрывочного хватает, чтобы внутри взметнулся ворох откровенных картин. Он приваливается к стене боком, и дышит хрипло и сорванно, как измотанная собака. Он бы упал на колени здесь, но Воланд снова подхватывает его, тихо смеется на ухо. Его длинные пальцы трут тазовую косточку через брюки, и Мастер думает, что вконец лишится рассудка, если это продлится секундой дольше — оно длится. Мастер поворачивает голову и впивается в бесстыдную шею, лижет ее жадно, по-волчьи цепляет зубами и тянет, как никогда не позволил бы себе в трезвом уме. Воланд, очевидно от вечности выживший из ума, выгибается, сам вжимая плоть в его зубы, мычит коротко и делает шаг от стены. Мастер следует за ним, как приклеенный: разве найдется у него сил отказать белой коже и тонким жилкам под ней, которые можно пересчитать языком? — Впрочем, — продолжает Воланд как ни в чем не бывало и делает шаг, и еще один, — я могу взять тебя даже вагиной. Мастер от неожиданности ведет его дальше, и смаргивает ослепительную темноту с век, и цепляется руками за его плечи. Язык забыл все синтаксические конструкции и использует буквы только для того, чтобы выписать их на коже. — Что… Как… Но… Воланд — помилуйте — подхихикивает и отходит достаточно, чтобы подмигнуть. Удивление мешается со страстью, и тут уж некогда думать о вечности и красивых словах: Воланд толкает спиной дверь спальни и манит его за собой. Только перешагивая порог, Мастер чувствует неотвратимость — будто до этого была лишь игра, и можно было откреститься в любой момент. В спальне тепло и уютно горит ночник. На кровати с откинутым покрывалом сидит Маргарита в одном пеньюаре. — Не смущайтесь на мой счет, — говорит она, замечая и мгновенно замершего Мастера, и медлящие руки Воланда. Воланд улыбается тонко и расстегивает жилет, пуговица за пуговицей, точными скупыми движениями. — Желаете посмотреть шоу, моя королева? — спрашивает Воланд, и никогда еще титул не звучал так изысканно-порочно. Мастера пробирает дрожь — отнюдь не ревности, нет. Он чуть ли не вырывает с мясом последнюю пуговицу на своем жилете. Маргарита смеется и царственно склоняет голову. — Если вы желаете его показать, Мессир. И Мастер не знает подробностей бала — Маргарита никогда не делилась с ним, а его фантазия не может в точности повторить реальность фантасмагории, — но сейчас ему чудится еще больше обнаженных тел и еще больший порок, раз Маргарита настолько свободна. В жизни он не желал ничего так сильно, как добраться до ее высоты и воспарить рядом. Рубашка, которую он тянет через голову, чудом не застревает горловиной под подбородком. Воланд никуда не торопится, отстегивая старомодные манжеты и воротничок. — Раз Мастер не против, то мне тем более невместно отказывать вам в такой малости. Он расстегивает рубашку, с каждой пуговицей обнажая все больше бледной, лунно светящейся кожи, и на последней Мастер протягивает вперед руки, забывая обо всем остальном — хватается за холодный кругляшок и тянет к себе, ведет по худым бокам выше и стряхивает с плеч шуршащую в тишине ткань. Воланд смотрит на него насмешливо-одобрительно, и в черных зрачках горит явственно вызов. Мастеру довольно этих игр невысказанностей и полунамеков; он вечность провел в ожидании ласки и страсти. — Потрогай меня, — не то просит, не то требует он, и Воланд толкает его на кровать, становясь меж его широко разведенных бедер, все еще преступно стиснутых брюками. — Но королева Марго просит шоу, — парирует Воланд и медленно тянет ремень; удивительным образом скольжение язычка из отверстия настолько порочно, что перед глазами прыгают звездочки. Он думает, что все закончится, едва начавшись, когда брюки вместе с исподним медленно соскальзывают с узких бедер, обнажая сначала темные волосы, а после и гордо вздымающееся естество. — Но… — заикается Мастер, готовый было к тому, что упоминал Воланд ранее. Воланд дергает краешком губ и переступает, снимая до конца брюки. — И снова не угодил? Моя королева, я не думал, что Мастер ваш так привередлив! Мастер чувствует себя ребенком, которого строгий учитель стыдит при маменьке, и прижимается к прохладной простыне запылавшей щекой, накрывает рукой глаза. — Не замечала за ним такого. О чем вы, Мессир? — Заставил меня изменить набор с женского на мужской — и снова теперь недоволен. — А вы так можете? — В голосе Маргариты изумленное восхищение, и Мастер вполне ее понимает. — Я еще и не то могу, — загадочно отвечает Воланд, — но, пожалуй, оставим научные изыскания на другой раз. Мне кажется, мы несколько утомили Мастера. «Утомили» — неверное слово. Измучили, может, или довели до края. Запытали, загнали… Кровать проминается, и руку отводят с лица сильные пальцы. Мастер жмурится, чувствуя в уголках глаз закипевшие слезы и губы, которые собирают их слишком нежно и мягко. Все грани от этого лопаются с хрустом, как скорлупа грецкого ореха разделяется от ножа, обнажая терпкое ядрышко. На него наваливаются вдруг робость и ватная беспомощность, отпихивают в сторону и задор, и гордость, и страсть. Он и хотел бы поднять руку, дотронуться, хоть расстегнуть проклятый ремень, пребольно давящий пряжкой в живот, — да не может ничего, кроме как принимать легкие касания губ и пальцев. Лежать так страшнее, чем прыгать с балкона на бетонную гибель. По телу туда-обратно бродят растерянные мурашки. — Тише, не бойс-ся, — шипит Воланд, чутко угадывая его настроение, накрывает собой, и Мастер растворяется в шорохе простыней и скольжении теплой кожи. Он не замечает и осознает одновременно с бесконечной ясностью, как исчезают с него брюки с бельем, как горячо и умело губы скользят по его телу, как пальцы колдуют что-то внутри, и он не желает знать, не желает ни разгадывать фокус, ни узнавать заклинание — вдруг он узнает, и все волшебство рассыплется на черепки древнейшего эпоса. Пока он закутан в нестрашную, совершенно конечную вечность — конец ее будет наиприятнейшим, но он отказывается торопиться, и Воланд никуда не спешит, шепчет на ухо то на русском, то на немецком, то срывается на арамейский с латынью, и слова танцуют по стенам и простыням мягкими перьями. Его голову поднимают — Маргарита кладет ее себе на колени, отводит со лба мокрые пряди прохладными пальцами. Мастер хочет поцеловать ее руку, переплести с нею пальцы, но все так же не может двинуться. Это напугало бы его, заставило бы вспомнить о смирительных рубашках и выедающем ум электричестве, но тело качается на тугих надежных волнах и молит об отдыхе — и Мастер наконец слышит и понимает его. Иной покой, совершенный в своей завершенности, охватывает его, и Мастер выгибается дугой от того, как полно и туго он заполняет и тело, и душу. Вечный миг он стоит на острие самой высокой горы и обозревает весь мир со всей его смешной, странной и страшной судьбой, пока под пальцами мелькают жизни и смерти — и добровольно шагает в пропасть, позволяя вечности окропить себя и вознести в бессмертие. Он кричит, и крик этот возвращает его обратно, где он лежит, потный и липкий, головой на коленях Маргариты, а чреслами опирается о бедра Воланда. Душа пьяно и сыто трепыхается в груди, и он наконец может поднять руки и поцеловать сначала запястье Маргариты, а после — костяшки Воланда. Он не знает, что положено чувствовать и говорить в таких случаях, и текст рассыпается под его пальцами, скручивается спиралью в его голове… — Матвей, — позвал задумчиво Воланд, медленно распрямляя ноги и морщась. Больная давала о себе знать. Марго, как всегда светлая, поднялась с постели без лишних слов, чтобы принести им пару мокрых тряпиц. — Мастер, — все еще невнятно, но уже непреклонно поправил Матвей. Марго вздохнула тяжело, лишив Воланда этой возможности: ему не хотелось попугайничать. Настаивать, а уж тем более объяснять, ему не хотелось тоже. — Как знаешь, — выбрал он самую нейтральную из всех вероятностей. — Хотя тебе подходит. Матвей привстал на локтях, все еще осоловевший — и такой трогательный в своей растрепанности. Пошевелил пальцами, будто впервые заметил их, и перевел взгляд на Воланда. — Я видел… — начал он, осекся, не в силах подобрать слова, — я чувствовал… Воланд чувствовал, как его губы расползаются в широкой улыбке. То, что ему был известен План, вовсе не означало, что никто из уже-не-смертных не мог его удивить. Мастер удивил его третий раз за три часа, и это выглядело уже не случайностью, а затертыми строками Плана. Они иногда перекидывались с Иешуа такими сюрпризами, чаще — к обоюдному удовольствию. Лунный луч приветливо коснулся щеки, скользнул на грудь Матвея, все еще покрытую остывающими бисеринками пота, и запутался в пышных кустах роз. — Мне нужно записать, — наконец решил Мастер и бросился к трюмо, вытаскивая из ящика бумагу и писчий набор. — О чем же? Мастер уже выводил лихорадочно прыгающие буквы. — О разрушителе Александрийской библиотеки. Воланд расхохотался, больно стукнувшись об изголовье кровати.