Конец Александрийской библиотеки

Воланд приходит, и сегодня он лучится довольством, а не только своей обычной загадочностью. Он не достает вина и шампанского не припас тоже. Губы его привычно касаются ее пальцев, поднятый взгляд привычно говорит: «Позже, моя королева». Маргарите довольно его обещаний; вечность не упивается временем. Ей почти не сложно привыкнуть к вечности, держать спину прямо, не просить и не требовать. Ее воспитывали на совесть, а сейчас она устроена лучше, чем осмелилась бы мечтать. По утрам ее ждет в уборной нагретая кем-то вода, а не подернутый ледяными складками таз. Со времен Екатерининского училища пальцы частенько ныли, будто заново вспоминая оздоравливающее умывание. Ей невместно просить: желание свое истратила она на роман. Понтий Пилат износился, и кровавый подбой вытерся до черного. Мастер думает о новом романе, черкает по листам — особенно яро в те ночи, когда Мессир остается у них до утра и распаляет жаром остывающие уголья его воображения. Приобщение к тайне требует сил и жертвы. У нее не осталось ни того, ни другого. — Моя королева, — говорит Воланд, растянувшийся на диване, как сытый кот, — у меня есть для вас поистине королевский подарок. Мастер смотрит на него с любопытством и некоторой опаской. Маргарита на него посмотреть не может, лишь склоняет почтительно голову. Ей страшно и вовсе не интересно. — Благодарю, Мессир, этого вовсе не стоило, — отвечает она послушно, зная точно, что он прочитает между строк больше, чем она вложила туда осознанно. — Что вы, что вы! — восклицает довольно он, хлопая в ладоши, словно заправский фокусник. — Мой дорогой, вы не против, если я украду у вас Маргариту Николаевну на несколько мгновений? — Голос его становится холодным, когда он добавляет: — Конечно, как хозяин этого места, вы всегда можете запретить… Мессир не любит отказов; он все равно поступит по-своему, а отказавшему придется поплатиться за самонадеянность. Маргарита знает это не потому, что знакома с Мессиром вечность — ей доводилось встречать людей, которые так желали походить на него и никогда не смогли бы сравниться. Их мастер неглуп; она как сквозь вату слышит его согласие, пальцы у нее вдруг становятся холоднее льда, и ноги отказываются служить хуже, чем после бала. Она цепляется за подлокотники кресла, стремясь подняться, пойти с Мессиром туда, куда он прикажет. Она так сосредотачивается на этом простом действии, что совершенно теряет из виду и комнату, и тех, кто находится в ней. У нее почти получается: разгибаются ноги, выпрямляются дрожащие от усилия руки — Мессир трогает ее за локоть и говорит: — Нет нужды, моя королева, наш дорогой мастер решил прогуляться. И Маргарита падает, сдирая колени о шерстяной горячий ковер. Мессир кладет ладонь на ее волосы, перебирает пряди медленно и несколько лениво. Она хочет завыть, вцепиться пальцами в его сапоги. Растерзать ковер на клочки. Она не смеет сделать ничего из этого, пока он молчит. Если это будет его подарком, она будет вечно ему благодарна. — Подарок подождет, — говорит Мессир задумчиво. — Ну же, моя королева, вы были так терпеливы, что вызвали во мне восхищение. Однако вам нет нужды сдерживаться. И не было уже очень давно. Горло раздирает напополам сухое рыдание. Ей хотелось выплакать все глаза — они кажутся суше, чем дрожащий под июльским солнцем асфальт. Горячее, чем ее голова в то растворившееся в вечности и потому застывшее навсегда первое мая. — Говорить правду легко и приятно, — сообщает ничтоже сумняшеся мужчина, чьего имени она не успела узнать, чье присутствие отвело от нее руку смерти. «А еще глупо, так глупо, вы глупец и безумец!» — хочется закричать ей в ответ. Ей страшно, так страшно. Теперь она ни за что в жизни не желает знать его имени. Незнание этого — бесстыдная в своей ненадежности защита, что никак не поможет ни ей, ни ему. Ей так страшно идти с ним рядом, но он говорит так приятно и складно и совсем ничего не боится, сумасшедший он человек. Москва словно теряет свои очертания, плывет, сбрасывая с себя оковы железных лесов и забывая про искалеченные мостовые. На несколько томительно опьяненных минут она забывает обо всем на свете, и только кричащие про белогвардейцев мальчишки заставляют ее опомниться. Боже, что же придумать ей. Их видели люди; она не признавала в них тех, но они прошли несколько сот шагов, пока она пребывала в забытьи, и не может быть уверена. В этой стране нельзя быть ни в чем уверенной. Ей не стоит больше встречаться с ним, она станет его погибелью. А он ведь показал ей искрящуюся светом жизнь. Глаза все сухи, словно слезы перевелись в них вместе с жизнью, словно вина выпила их, выхлебала, и оставила Маргарите лишь сухое отчаяние, царапающее изнутри горло. Она хватается за колено Мессира, за его теплую, такую нестрашную, знакомую руку. Насколько хватит его терпения? Сколько еще она может позволить себе задыхаться у его ног? — Не думай об этом, светлая моя, — говорит Мессир. — Время здесь не имеет значения. Колени горят, а в голове расползаются черви, выедают слова. Откуда здесь черви, здесь только черти и обитают. Спина ее гнется, и нет больше сил распрямить ее, выстоять — сил не хватает и на единую слезу, принесшую бы ей облегчение. Боли слишком мало, чтобы счесть ее за искупление. Мессир говорит снова, и в голосе его грусть. — Тебе нечего искупать. Она смеется осипшей вороной. Как он, знающий все людские грехи, читающий в душах темные, перечеркнутые трижды строки, может так думать? — Тебе нечего искупать, — повторяет Мессир, и в голосе его сталь. — Ты уже все искупила. Она верила в него раньше, чем увидела воочию. В это поверить решительно невозможно. Он не терпит мольбы — и слабости тоже не терпит. Она готова поступиться всем, лишь бы внутренний ад разросся снаружи. — Мессир, — хрипит она, выталкивая из легких прокопченную, застарелую ложь, — умоляю. Я не могу. Рука исчезает с ее волос, и ей кажется: она погибает. Он уйдет сейчас — он лишь обхватывает пальцами ее подбородок. В его взгляде нет холодного сияния ярости. — Вспомни о Понтии Пилате, — говорит он. — В этом романе — вся моя жизнь. — Маргарита не привирает. Она читает эти странные главы и узнает в них себя. Ей до одури нужно узнать, что случится с Прокуратором Иудеи, до потери рассудка важно. Если он обретет покой — если мастер дарует ему свободу, — то и ее участь не может быть безнадежна. Слова имеют великую силу, и она еще никогда не обращалась с этой силой так осторожно, замирая на каждом слоге. Напишет не то — погибнет он. Не напишет вовсе — погибнет она и заберет с собой Вячеслава. Милого, доброго, верного партии Вячеслава, готового ради нее перегрызть несколько жадных глоток. Господи, какая же она дура; ей стоило убить себя в то звенящее первое мая. Ей стоило совсем не выходить из дома в тот день и умереть в покое. — И слова твои были так осторожны, что только чудо не позволило им прийти за тобой следом. Помутившийся ум плавает, как бляшка жира на холодном бульоне. Мессир говорит понятно — смысл доходит до нее через репризы белого шума. — Я не понимаю, — признает она слабо. Воланд качает головой. — Понимаешь. Ты знаешь все факты, но пытаешься переупрямить их. Отпускать грехи — не моя стезя. Если тебе нужно это, выйди к лунной дороге и позови. Он тебе не откажет. Она знает, что не дойдет до сада. Не сможет сделать и шагу; ей кажется, она лишится сейчас всех чувств, так туго сжали они ее грудь. Они вырастут, непокорные, разорвут слабое тело, овеют лепестки роз хмарью и развеются без следа на рассвете. Таков будет конец ее, неспособной ужиться с бессмертием. Мессир безжалостно фыркает и забирает руки жестоко. Она тянется к ним, как пролетарий к отдельной квартире. — Вы совершенно неспособны сдаваться, — утверждает наконец Мессир, и Маргарита не берется разбирать, доволен он или разочарован. — Это полезное умение, вам стоило бы научиться ему вместо того, чтобы изводить себя тем, причиной чему вы не были изначально. Слова галькой прыгают по ее студенистому разуму, не проникая вглубь. Ей так хочется, чтобы он проник ей под кожу, чтобы вывел на оголенных нервах бескомпромиссным огнем: причиной вы не были изначально. Превратил бы эти слова в клеймо, раскалил бы его в печи и прижал бы к ней, корчащейся от боли. По букве выжигал бы, пока она не обессилела бы совсем, и продолжил лишь после того, как она пришла бы в себя. Он больше не дает ей рук, не кладет их ни на голову ей, ни на щеку — это самая страшная пытка, которую он только мог бы изобрести, и он читает в ее душе, как в детской книжке с картинками, и задирает удивленно брови. — Какое клеймо, помилуйте — вы и кнута не выдержите сейчас. И не то что моего — пошлого человеческого кнута. Ей хочется возразить, крикнуть, что она выдержит — из его рук выдержит все, все примет, как принимала уже и кровь, и спирт, и смертельный яд. Мессир встает, стряхивая ее руку со своего колена — единственное, что еще придавало ей сил. Она падает набок, захлебываясь в его гневе. Он зол теперь, но даже трость исчезла куда-то: она видит лишь два сапога, и один из них совершает шаг в сторону. Мессир не говорит ни единого слова, ни единого звука; клеймит ее недостойностью. Из ее горла вырывается вместе с кашлем влажное рыдание, и сквозь песок в глазах начинают сочиться слезы. — Это не я, — бормочет она в бреду, — это какая-то другая женщина. Это какую-то другую женщину посадили в машину и ласково наказали писать раз в месяц доносы. Это другая женщина кивала, зная: откажется — ее заберут, и больше никогда она не увидит солнца. Это другая, другая, другая женщина думала покончить с жизнью, когда настало время передавать третий донос. Им просто не повезло носить одно тело, и зваться одним именем, и иметь одного слишком интересного партии мужа. У нее был лишь роман, и в саду оглушающе пахло розами. — Не смейте врать, — раскатывается стаккато голос Мессира. Маргарита царапает ногтями ковер, не в силах ослушаться, и грудь ее болит от надрывного кашля, и желудок сжимается в тяжелый кулак. Слезы скребут по щекам, и она наконец выплакивает все глаза и изрывает воем все сердце. — Бедная моя, — говорит мастер, стирая с ее щеки воду, — бедная, что же ты не сказала. И ей оскорбиться бы, исполниться ярости за то, что Мессир обманул, что мастер узнал это так и сейчас, только все это — сущие пустяки, малая плата за то, что песка в глазах более не осталось. Кто-то подхватывает ее на руки, и голова ее клонится к чужому плечу. Это Мессир, и он больше не гневается, она не впала в немилость и заходится от этого в новом рыдании. Мастер держит ее за руку — он тоже не злится, лишь укрывает одеялом, когда Мессир опускает ее на кровать и прикасается губами ко лбу. — Отдыхайте, моя королева, — говорит он, и она слишком далеко зашла в своей слабости, потому что бездумно открывает рот и просит: — Не уходите. Останьтесь, прошу, — просит она, не видя ничего и кутаясь в звенящее облегчение, — вы еще не рассказали мне про подарок. — Любое ваше слово, моя королева, — отвечает Мессир, и Маргарите вдруг чудится, что он совершенно серьезно. — Не чудится. Верьте. Она верила в него раньше, чем увидела воочию. Поверить сейчас единственно необходимо. Кровать перестала быть двуспальной после того, как они впервые провели вместе ночь. Головой Маргарита лежит на груди мастера, а со спины ее прикрывает от всего мира Мессир. У мастера сердце стучит спокойно и ровно, как никогда не стучало: все, растревоженное, заходилось. — Я хочу узнать твое имя, — шепчет она, не уверенная, спит он или нет. Она знает ответ: Мессир звал его так однажды. Но услышать имя голосом мастера важнее всего на свете. — Ты так долго запрещала мне его называть… — Рука мастера пробирается по ее плечу и чертит там то ли «М», то ли «W». — Что я принес его в жертву — тебе и роману. — Я не хотела этой жертвы. — Знаю. Спроси меня. Спроси, как сделала бы это тогда. Из Маргариты выливается еще немного слез. — Так вы известный писатель? — спрашивает она, и губы у нее горчат. — Как вас зовут? Он улыбается ей в макушку. — Матвей. А фамилия мне уже ни к чему. Пьесу все равно сняли с постановки. Мессир крепче прижимает ее к себе, не убирая с живота теплой, надежной руки. Маргарите кажется, внутри нее что-то смещается и оживает немного. Она задает безмолвный вопрос. — Хочешь знать, почему у тебя не могло быть детей? — спрашивает он в ответ. Ей кажется, она начнет плакать снова. Теперь, когда на ресницах больше не собираются барханы отчаяния, ей сложно остановиться. Она думает, все уравновесится в ближайшую вечность — и мысль эта не отдает больше гулкой пустой надеждой. — Конечно, Мессир. — Твоя кровь так сильна, что не терпит смешения. Истинная королева, — говорит он со странным восхищением. — Время на Земле таково, что истинным родам пора прерваться. — Мы же уже не на Земле, — замечает она; в мысли этой нет никакого смысла. Мессир коротко смеется. — Нет, конечно, и потому ты все равно не сможешь выносить и родить младенца в понимании смертного. У Маргариты сбивается дыхание, и она слышит, как и у Матвея сердце начинает частить. Она не знает, от предвкушения или восторга ноют измученные ребра. — Зато — и это, прошу, тот самый подарок, моя королева — вам дано право породить новый мир. Конечно, это совсем не так быстро, зато и не обременит вас так же, как человеческая душа, — он говорит больше обычного и звучит, как только может звучать существо, получившее в свои руки чудо, на которое и не смело надеяться. — На это уйдет около сотни лет, если считать по-земному. Маргарита привстает поворачивается к нему, изучая его лицо. В голове роятся неоформленные вопросы, которые слишком рано задавать. Мессир выглядит так, словно подарок этот не для нее — но от нее. Впрочем, это лишь проблемы семантики, незначительные в измерении покоя. Рождение нового мира не трогает ее так, как выжидающий и словно не до конца уверенный взгляд — вероятно лишь потому, что концепция слишком абстрактна, а глаза слишком близко. — Вы будете отцом, Мессир? — спрашивает она, зная, что это достаточный ответ для него. Он смеется и мотает головой по подушке. — Вы еще многого не знаете, моя королева, — тянет он, разливая по комнате мед голоса, — только для мира нужны хотя бы трое. У Маргариты немного кружится голова и судорожно сжимаются бедра, когда она представляет процесс, быть может, излишне ярко — Мессир жмурится и трогает ее за руку, прерывая стремительный полет картинок. — Вы все мыслите, как земная женщина, — журит он незло, — если мир зачинается в боли, смысла в нем чуть. Тянуть дальше невежливо, и она чувствует, как дрожит что-то в Мессире. Ей странна и непонятна их связь, установившаяся после бала. Он может смотреть ее мысли, она — ощущать его не совсем человеческие, многогранные чувства. Она не стала бы рвать ее, и его это тоже не беспокоит. Маргарита целует, едва касаясь, его приоткрытые губы. Скреплять контракты по-римски кажется ей честнее и чище. — Благодарю за подарок, Мессир, — шепчет она. Она видит и чувствует, как в Мессире зажигается настоящая, человеческая почти радость, и предвкушение заставляет его снова хлопнуть в ладоши. Мастер — Матвей, может, через пару бессмертий она привыкнет и к этому имени — улыбается ей в лопатку, и этого более чем достаточно. Она устроена лучше, чем осмеливалась мечтать, и впереди ее ждет любопытная вечность.