Намерения святы

Фёдор

      На следующее утро уже не выли так надрывно ветра Сибири. В окно блёклыми лучами заглядывало холодное зимнее солнце. Николай спал, уткнувшись в подушку. Весь завернулся в одеяло, обнял его кончик, словно мягкую игрушку, и чему-то улыбался во сне. Как всегда безмятежный и невинный. Душу не мучают кошмары предыдущих дней, нет нужды просыпаться от них ночью, в слабой надежде укрыться от собственных страхов к Фёдору прижиматься, комкать пуховое одеяло и вздрагивать от шорохов тихих.       Николай к стене отвернулся. Сонно, неразборчиво промычал что-то, почувствовал, как Фёдор с кровати поднимается, да так и не проснулся. Глаза открыть сил никаких не было. Да Фёдор и не просил. Прокрался бесшумно по ковру пушистому и скрылся за дверью, тут же прикрыл её, чтобы сон чуткий не нарушить.       По полу в гостиной холодом тянуло, ногами босыми неприятно на паркет было наступать, приходилось невольно на носки подниматься, чтобы не морщиться от каждого шага. Фёдор завернул на кухню, прищурился от яркого света. Солнце в глаза било, не скованное никакой занавеской, падало зайчиками на застеленный скатертью стол, на котором распускались розоватыми пятнами цветки груш. Скользило по белому корпусу дребезжащего по ночам старого холодильника. Пыталось надавить на магниты, запугать бликами, да только они не поддавались. Фёдор потёр глаза костяшками. Перед ними тут же рассыпались в темноте белые мушки, но так же быстро исчезли, оставив после себя только залитую яркими лучами кухню. Прямо как летом. Как будто сейчас стоит он не на своей кухне, а в домике тихом. Сейчас Татьяна Семёновна выйдет, предложит варенье из крыжовника к чаю, блинов с маслом напечёт, сядет напротив, да заговорит своим голосом тихим. Ни о чём заговорит, так просто, то про погоду, то про мужа своего, Афоню. Что забор никак починить не соберётся или, что курить много стал.       Только Татьяна Семёновна на порожке кухни не появилась. Фёдор по-прежнему один стоял, а за окном верхушки тополей алмазами переливались. Не хотелось туда. Там мороз, верно, ещё пуще прежнего, обманывает небом ясным, обещает пригреть, да только ложь это всё. Хочется к Коле вернуться, забраться под одеяло обратно, прижаться к телу тёплому, в макушку уткнуться и задремать. Ещё бы часы не тикали противно, указывая стрелкой половину десятого. Тогда можно было бы и в постели мягкой утонуть, и к Колиной груди крепко прижаться, и позавтракать потом вместе. Как обычно. Да времени на это нет уже, а любовь свою будить за зря не хочется.       С металлическим скрежетом прошёлся по решётке над конфорками чайник. Фёдор воду включил, под кран подставил, а сам в стену смотрит. Плитка тоже с грушами, только к ним ещё яблоки подмешались. Отцвели уже, созрели, на бежевом фоне красновато переливаются. Уютно здесь, на кухне тесной. Особенно по утрам, когда тихо ещё в доме, не слышно под окнами машин, разъехаться все успели, и соседи не докучают. Стой себе так, набирай воду мутноватую от хлорки в чайник, да гляди на груши с яблоками. Тоскливо только немного становится, детство вспоминается невольно, потом и молодость, правда воспоминания быстро проносятся, словно их и нет почти.       На окно синица прилетела. Несколько раз подпрыгнула, смахнула лапками снег с подоконника и клювом в окно постучала. Фёдор на звук обернулся, спугнул резким движением, поставил чайник на плиту, а сам за стол сел и к сигаретам потянулся. Сам не любил, когда на кухне накурено, но всё равно продолжал. И окно не открывал, и на балкон не выходил иногда. Прикурил от спички, на неё же дым выдохнул густым облаком, погасив огонёк маленький. Слышно было, как захлопнулась соседская дверь, потом шаги на лестничной площадке. Видимо не все уйти успели. Фёдор снова затянулся, вздохнул тихо. Потянулся к полочке с телефоном, прямо подле стола подвешенной, забрал ручку, со стола взял салфетку и начеркал быстро:       Коль, я в больницу пойду, плановый осмотр. Тебя будить не хотел, вернусь к 12.       Покрутил ручку в руках, подумал и дописал:       Люблю. Не сердись.       А Николай точно в конце концов рассердится, сколько ему не доказывай, что его сопровождение не всегда нужно. Не поймёт, что Фёдор искренне будить не хотел, расстроится, что пренебрёг компанией. Правда и отойдёт быстро. Разве что побурчит с пол часа, а потом сам же первый ластиться начнёт, как кот. Прижмётся, чай горячий заварит, в плед укутает.       Фёдор улыбнулся, сам не заметил, как уголки губ приподнялись. Всё-таки повезло ему. Несмотря ни на что, повезло.       Тихо свистнул на плите чайник. Фёдор поднялся, выключил, чтобы предотвратить громкий звук, достал чашку, заварку в неё кинул и кипятком залил. Неприятным показался искусственный аромат клубники с примесью чего-то ещё сладкого. Отвращение вызывали печенья в корзиночке, любезно оставленные Колей на столе. Сейчас никакой кусок в горло не полезет. Фёдор откинулся назад, упёрся спиной в стену, поднёс к губам кружку, сдувая с неё лёгкую завесу дыма, и закрыл глаза. Ещё десять минут. Ещё немного он посидит в тишине на кухне, а потом вернётся в гостиную, натянет на себя колючий свитер и выйдет на улицу.       Скрипнула где-то совсем рядом половица. Фёдор вздрогнул, обернулся, боясь увидеть Николая у дверей, но рядом по-прежнему никого не было. Старый дом решил напомнить о том, что живой пока, что тоже дышит, а потом опять затих. Только часы тихо стучали из коридора, отсчитывая минуты.              От морозного воздуха перехватило дыхание, стоило лишь распахнуть тяжёлую дверь подъезда. Под солнцем золотом искрился свежий снег. За ночь припорошило вычищенные днём ранее дорожки, сквозь белёсую пену проглядывал песок, рассыпанный неровными комьями. Из людей Фёдор заметил только нескольких ребят, тащивших по двору санки, да дворника с веником, видно собиравшегося снова счищать с тропинок снег. Из-под усов у него торчала сигарета, шапка надвинута на лоб по самые брови, куртка расстёгнута. По губам Фёдора снова скользнула улыбка. Он задержался на несколько секунд перед подъездом, а затем зашагал в сторону метро. Сейчас дворы выглядели совсем иначе. Не было ни страха, ни тревоги, одно сплошное спокойствие и ностальгия, скользящая по сердцу тёплой тоской. Крики ворон перестали нагонять ужас, лай собак, казалось, стал звонче и добрее, даже вышки уже не гудели так зловеще, как в сумеречной тиши.              В голове почти не осталось мыслей. Окружающий мир сливался в одно сплошное ничего, где у людей в метро были одинаковые лица, а все улицы повторялись и походили друг на друга, как две капли воды. Фёдор понимал дорогу как-то неосознанно, поворачивал там, где нужно, срезал в привычных местах. Здание с потрескавшейся облицовкой появилось на фоне бледного неба уже через несколько минут после того, как он покинул душное подземелье с запахом креозота. В окнах горел свет, несмотря на ранние часы, у крыльца толпилось несколько мамочек с детьми, пытающихся затащить их внутрь. Фёдор лишь мельком глянул в их сторону, придержал дверь какой-то медсестре, выбегающий на мороз прямо в халатике, видимо чтобы покурить во время короткого перерыва. Внутри как всегда противно пахло медикаментами, кричал в одном из коридоров ребёнок. На регистратуре неторопливо выдавала карточки женщина средних лет с недовольным лицом, словно именно пациенты были виноваты во всех её проблемах.       Фёдор подошёл к маленькому окошку, вокруг которого тянулась кованая решётка с облезшей белой краской. Женщина подняла на него глаза, несколько секунд смотрела устало, прежде чем тихо произнести «здравствуйте», а потом протянула карточку по названной фамилии. Фёдор забрал объёмную книжку, где подшит был один корешок к другому, тяжело вздохнул, придерживая пальцем несколько выпадающих листков. И кабинет совсем рядом, очереди нет. Врач — давно знакомый мужчина, уже не смотрящий сочувственно и не пытающийся приободрить. В его кабинете не пахнет лекарствами, не трещат противно грязные лампы на потолке, всегда тепло и как-то по-домашнему.       После тихого стука открывается дверь. Здесь всё осталось таким же, каким было полгода назад. Только стол стоит чуть дальше от окна, а ещё на стене висит обогреватель с рисунком китайского дракона. От него расходится тепло, окутывает кушетку и стул для пациентов. В тепле после холода снова клонит в сон. Говорить уже не хочется, как не хочется и слушать о чем говорит, начавший седеть, врач. Ничего нового он всё равно не скажет. Только, может быть, выпишет другие лекарства, упрекнёт за курение и порекомендует бросить, а толку то. Фёдор это уже слышал. Много раз. Поначалу действительно следовал рекомендациям, старался, надеялся что-то изменить, но смысла не было. Болезнь постепенно пробирается дальше, что ни делай — от неё не избавиться. Вот и сейчас то же самое. Только в голосе чуть больше осуждения, заключение вызывает лёгкий приступ тревоги, назначенный срок жизни становится чуть короче. Врач быстро пишет мелким почерком рецепт, продавливает кончиком ручки буквы на маленьком листке бумаги, заполняет его названиями и временем. Фёдор пытается разобрать написанное, сидит подперев щёку кулаком, рядышком, постукивает кончиком ботинка по боковой стенке массивного стола. На прощание обещает зайти в аптеку по дороге домой. На пыльных часах с выцветшем рисунком под стеклом стрелка только-только перевалила за одиннадцать.       На морозном воздухе неприятным покалыванием оседал в лёгких дым, немели пальцы, несмотря на то, что их укрывала тёплая ткань перчаток. В кармане Фёдор сжимал помятую бумажку рецепта. Боялся, что выпадет из-за неловкого движения, поэтому ещё сильнее сминал, теребил краешки, проверяя не выпала ли. На запястье давили ручки тяжёлого пакета. В нём и продукты и лекарства.       Фёдор кинул окурок себе под ноги, наступил ботинком, вдавливая в снег. Стоило поднять голову и видны были уже родные окна. На кухне сдвинуты тюлевые занавески, темнеет знакомый силуэт, обрисовывается постепенно всё чётче. Николай стоит с распущенными волосами, не отходит от окна, словно всматривается в фигурку Фёдора на фоне снега. От взгляда этого неуютно становится. Как будто видно уже, как хмурится он, поджимает губы в попытке обиду изобразить. Неловко, по-детски, словно притворяется только и из образа выходить никак не хочет. Но всё равно видеть его сейчас не хочется. Потому что молчать будет, взглядом ясным жечь первое время.       Скрипнул под ботинками снег. Фёдор наконец-то взгляд опустил, нащупал в кармане связку ключей, сжал её в руке. Из груди невольно вырвался вздох. Перед Николаем объясняться не хотелось.       В подъезде как обычно полумрак, в коридоре тоже, никто не выходит встречать.       — Коль, пакет хоть забери! — окликнул Фёдор, стягивая одной рукой шапку. Послышались неторопливые шаги, Николай вышел, окинул недовольным взглядом. Руки скрещены на груди, волосы по-прежнему струятся по плечам взлохмаченными прядями. Но никакого приветствия, никаких объятий. — Не смотри так на меня, написал же, что будить не хотел.       Пакет забрали, но ответа всё так же не последовало. Оставалось только тяжело вздохнуть, скинуть с плеч пальто, стянуть осточертевшие сапоги от которых болели ноги и пойти за Николаем на кухню. Тот принялся ворошить пакет, сразу выкинул на стол лекарства, мельком просматривая новые названия. Явно ничего не понимал, кроме того, что изменилось количество таблеток и стеклянных пузырьков. Фёдор приобнял со спины, прижался щекой к плечу, скользнув ладонями по груди.       — Коль?       — Что врач сказал? — Николай вытащил из пакета коробочку с пирожными, тихо фыркнул, бросив на Фёдора недовольный взгляд, и всё же накрыл его ладонь своей.       — Всё хорошо, просто другие препараты выписал. — около минуты на кухне слышно было только шуршание пакета. — Они почти такие же.       По губам скользнула натянутая улыбку. Говорить, что предыдущие не помогали не хотелось. Вообще не хотелось волновать Николая лишний раз, вот Фёдор и отмалчивался. Чтобы не слушать в очередной раз про курение, про безответственность, про переживания. И сам всё прекрасно понимает.       — Мог бы и разбудить. — Николай снова фыркнул, но улыбнулся. Приобнял руки, повернулся и поцеловал в кончик носа, растрепал чёлку, сбив её на лоб. — Так тебе лучше?       — Лучше.       Фёдор уткнулся в тёплую грудь, обнял под руками, закрывая глаза. И врать Коле тоже не слишком то приятно, но пока он верит, всё хорошо. Пусть уж лучше ни о чём не спрашивает, ни о чём не догадывается, а он уж как-нибудь разберётся. Всё само собой образуется, болезнь отступит рано или поздно, главное верить.