Второй круг

      На третьем этаже постоянно была какая-то перестановка. Мебель, которой и так было ничтожно мало, крутили. по крохотному холлу. Сначала парты стояли в ряд вдоль окна, потом скучковались у стены, теперь разделились.       На обшарпанной скамейке сидет мальчик лет тринадцати. В растянутых спортивных штанах и свалявшейся серой толстовке. Хмурые брови сдвинуты, а глаза темные, но ещё совсем детские.       — Это не спец.школа, Егор, ты это главное пойми — Марина Семёновна говорила тихо, точно боясь спугнуть и без того неверно подростка.       Егор туго скрестил руки. Под обоим глазами у него красовались здоровенные сине-желтые круги, как бывает, когда заживает сломанный нос. Лицо скрывали темно-русые волосы, длинные, остриженные вод горшок.       Егор был закрытым, озлобленным на весь мир новеньким. Так редко в дом приходили дети старшего отделения. История обычная: мать била, отца не было, старший брат прошел детдом, умерла бабка, а пацана в интернат. Побудь тут быть неозлобленным на весь мир. Да ты каждый кусок его возненавидишь. В школе драки, воспитания ноль, агрессия, а потом взъелась мать и сломала сыну нос, схватив за волосы и ударив головой о деревянный подоконник.       — Не спец.школа? Да чем лучше то? Жизнь такая, хоть иди вешайся — рычит Егор. Воспитатель закатывает глаза. Она знала ещё старшего брата Егора, Володю. Такой же колючий, пятнистый от побоев, нервный, немного философ и художник. Таких детей безумно жаль, особенно тех, которые попадают сюда целыми семьями.       Дверь перед лестницей отлетела к стене. Люся пнула ее ногой так сильно, как только могла. На руках у нее была совсем тощая и мелкая девочка лет шести, в кофте на замке, которая едва ли доходила ребенку чуть ниже локтей.       — Марина Семёновна, передайте пожалуйста Галине Ивановне, что если она ещё раз моего ребенка за волосы таскать будет, я ей руки вырву и обратной стороной вставлю — прошипела Люся и крепче обняла сестру.       Сенечка растирали по щекам слезы и прижималась к Люсе.       — Она тебе не дочь, а сестра. Сорокина, ты себе позволяешь лишнего. Думаешь, живёшь здесь на вольном праве, можешь распоряжаться кто тут что может, а кто не может? Сеньку в младшее отделение вернула бегом, не хватает мне ее тут на этаже. Администрация запрещает им сюда ходить — вскипела воспитатель.       Руки сами потянулись, чтобы забрать младшую девочку.       Люся только нахмурилась и почти зашипела, отгородив ребенка от женщины.       — Значит переводите меня в младшее отделение! Или её в старшее.       — Рот свой поганый закрой и не ори на воспитателя. На втором этаже ни одной койки свободной нет.       Марина Семёновна была не такой уж и плохой, просто немного импульсивной. И так быстро рушился ее образ милой и понимающей воспитательницы, стоило хоть немного покачнуть ситуацию.       — Люся, я тебя не узнаю, всегда была такая хорошая послушная девочка, что с тобой стало? — Марина Семёновна сменила тон, но Люся уже кипела не хуже электрочайника.       — Потому что ребенка моего бьете. Самим не противно?       Воспитатель скривилась. Работать в старшем отделении тяжело. Обиженные жизнью, рано повзрослевшие подростки, озлобленные на каждую живую душу создавали круги, слишком резко делили людей на «своих» и «чужих». С ними физически тяжело справляться. В младшем отделении работать было тяжело морально. Поначалу говорил материнский инстинкт, детей жалко, особенно маленьких и замученных. А потом становится все равно, приходит тупое безразличие. Если грызть себя за каждого интернатовского ребенка, то слишком быстро психика даст сбой. Проще не любить и не привязываться ни к кому.       Старшим не хватало крепкой руки, может даже своевременного подзатыльника от человека, который не станет их жалеть, но уж точно будет любить. Каждому ребенку нужен был тот, кто хотя бы не станет относиться к нему как к рабочему материалу. Тяжёлые дети, дикие, злые. А главное — безразличные, закопанные по горло в своих проблемах. Такие же безразличные, как и воспитатели.       — Никто твою Сенечку не бьёт! Или у тебя какие-то вопросы к нашим сотрудникам? — все больше и больше надавливала на девочку Марина Семёновна.       — Я тут четыре года живу, у меня дохрена вопросов. Ребенка моего и пальцем не трогать, понятно?       — Условия мне не ставь, дрянь. Воспитатель уже хотела бы отвесить пощечину, но спасали камеры и Егор-свидетель. Рука так невольно замахнулась и замерла в воздухе. Сенечка снова захныкала.       Егор сидел на скамье тихо, пустыми глазами смотря то на воспитателя, то на девочек. Такие же ссоры, все то же самое что и дома. С поправкой на то, что это едва ли не колония.       — Такое же лицемерное драньство. Фу бля — фыркнул Егор и смылся куда -то далеко в коридор.