В светлом ахуе

Такого внезапного поворота их общей судьбы, как рождение детей, оба не ожидают от слова совсем. Врачи своё мнение на этот счёт высказали довольно чётко и с единодушием тех самых девяти из десяти дантистов в рекламе зубной пасты. Поэтому, когда здоровье Мишино, и без того не самое крепкое, начинает вдруг резко барахлить, оба, проанализировав имеющиеся симптомы, думают невольно о худшем, а уж в кабинет УЗИста и вовсе заходят, как на эшафот, дыша через раз и дрожа осенними листьями на ветру. Андрей, уже дважды Мишу почти потеряв, боится панически того, что третий раз окажется роковым. Миша же боится не столько смерти как таковой, сколько боли, а ещё боится за Андрея. Тот и так первое время после всей этой заварухи с ранением на безумца похож был, когда днями и ночами сторожил его у больничной койки. Миша знает, что Андрей до сих пор иногда, просыпаясь от кошмаров посреди ночи, ловит его за запястье, так, чтобы чувствовать пульс, и вслушивается чутко в мерный звук его дыхания. Готовятся они заранее к худшему, оба, пусть и делают друг перед другом вид, словно ничего такого особенного не происходит. Поэтому чувство, что испытывают они в тот миг, когда врач сообщает им с улыбкой о развивающейся благополучно беременности, словом «шок» назвать — значит здорово преуменьшить. Гораздо ближе к сути подобраться можно было бы, сказав, что они попросту в ахуе оба. В светлом ахуе, говоря еще точнее. Непонятно им, как оно вообще могло так получится, от слова совсем. Нет, конечно, как детей делать, знают прекрасно оба, как и понимают, что может случиться подобное, когда вы регулярно сексом занимаетесь без защиты, со всеми вытекающими и втекающими последствиями, как в прямом смысле, так и в переносном. Вот только на них, вроде как, правило это не распространялось. Миша же даже цитировал касательно них со злой самоиронией цитату из «ДМБ», ту самую про движение и отсутствующий результат. Врачи им говорили железно, что шансов нет и не будет никаких. Оттого Миша запретил для себя даже тень надежды, чтобы душу не бередить. Поэтому со всеми симптомами имеющимися грешили оба на рак какой-нибудь, а тут вдруг на вопрос, так ли это, врач им, усмехнувшись по доброму, сообщает, что рака заделать чтобы, они в тайм план не уложились, зато будут у них девы, целых две штуки. Андрей всё понимает сразу считай, даже не смотря на шок, а вот Миша, от всей этой мистической темы далекий, какое-то время ещё, загнавшись, пытается понять… Какие ещё девы? Что еще за новомодную болячку ему удалось подхватить? Осознание к нему приходит наконец только тогда, когда врач, его реакцию интерпретировав как-то по-своему, говорит, хмурясь, что если уж беременность эта нежелательная, то аборт делать нужно не сегодня — завтра, потому что срок уже солидный. — А вы точно уверены, что это именно беременность? — осознав всё и осмыслив услышанное где-то в паре минут напряженного молчания, спрашивает Миша дрожащим от волнения голосом. — Точнее не бывает! — отзывается врач более чем уверенно. — Но нам сказали, что это невозможно… — продолжает Миша беспомощно как-то, — что шансов нет… Доктор только пожимает плечами со снисходительным: «Ну значит ошиблись». Жаль только, что на подобные «ошибки» шанс выпадает только один как правило. Всё же роды таки проходят не без приключений. К счастью хоть врач попадается компетентный, и отделывается Миша не критичной кровопотерей и шоком. Ну и ещё тем, что больше он… Ну как это сказать… Не полноценный омега, а так… Впрочем, когда однажды сам Миша Андрею о том говорит, мол тебе, наверное, со мной тяжело, нет у меня течек, и детей больше родить уже не смогу, Андрей ему откровенно крутит у виска и долго распинается пылко о том, что любить его готов любого, что не считает его никаким ущербным, и вообще и так уже благодарен ему безумно за сыновей. Мише тяжело в это всё поверить но он старается… Второй «ошибки» быть у них уже не может, зато первая появляется на свет с золотом на листьях, и аж в количестве двух штук. Красивые здоровые мальчишки, глазастые, щекастенькие и ужасно похожие на мать, чему Андрей, впрочем, несказанно рад. Анфиса, та самая медсестра, которая пацанам стала кем-то навроде крёстной, улыбаясь говорит, что в будущем эти два хмыренка разобьют не одно сердце, и оказывается права. Но пока же мальчики только растут. И если внешность у них очевидно мусина, то вот характер однозначно батин. Непоседливые очаровательные шалопаи, крайне изобретательные по части шалостей. А ещё ласковые, шумные и игривые оба, словно щенята лабрадора. Шума и суеты от них обычно немерено: то спорят, то дерутся, то сплетничают о чём-то, похрюкивая от смеха в маленькие кулачки, то поют, родителям подражая, то о чём-то без умолку болтают. На семейство их порой степенные белопольтовщики из-под нимбов своих смотрят осуждающе. Одна такая дамочка даже говорит Мише однажды прямо в лицо, что вот мол её дети, например, всегда ведут себя тихо и прилично, и когда Андрей уже готовится мадам эту спасать от сокрушительного гнева своего вспыльчивого благоверного, Миша, вопреки ожиданиям, усмехается только и парирует с улыбкой: — Зато у моих детей есть детство! Если Мишу спросить он, как впрочем и Андрей тоже, считает, что шумные и не всегда послушные, но зато счастливые и обожающие родителей дети гораздо лучше детей удобных, но несчастных. — Я не хочу, чтобы наши мальчики боялись тебя, как мы боялись папу, — признается однажды Миша Андрею тихо. Пусть с Юрием Михайловичем отношения у них теперь несравненно лучше, чем были, но говорить об отце Мише всё ещё тяжело. Слишком уж глубоки раны, и понадобится ещё немало времени, чтобы они затянулись светлыми грубыми рубцами, совсем как тот, что прячется теперь у Миши под татуировкой на запястье. Из-за ранения с татухой, как и со свадьбой, приходится повременить. Миша и диплом то сдаёт в индивидуальном порядке, сидя на стуле. Рана затянулась, но шрам зудеть и болеть будет еще долго. Впрочем, жаловаться им грех. Тут, как говорится, спасибо, что живой, ну а с остальным справятся. Справляться приходится трудно, долго и всем вместе. Так, например, в один не прекрасный момент они обнаруживают вдруг, что Миша теперь боится толпы. Они так-то поначалу внимания не обращают на то, что Мишка, из больницы вернувшись домой, на улицу теперь и носа не сует. Недели две только спустя, наслушавшись за время это самых разных отговорок, неладное что-то начинают подозревать. А потом, в один не прекрасный день, когда Андрей, растеряв остатки терпения, на прогулку его выводит не иронично за ручку, они заходят в ближайший супермаркет купить воды, и пока Андрей расплачивается на кассе, Миша успевает у ног его внезапно осесть без сил на землю, руками закрыв лицо и задыхаясь. — Андрюх, с этим что-то срочно надо делать! — хмурясь, скажет ему Шурка, первый, кому Князь расскажет о том, насколько на самом деле у них всё, мягко говоря, не хорошо. — Как он жить то будет дальше, если его десяток людей трястись от ужаса заставляют? С одной стороны Андрею стыдно, что он проблемы эти скидывает на такого же мальчишку желторотого, как сам Мишка, но с другой Шура с Мишей знаком полжизни, и может знать и видеть то, что от самого Андрея пока сокрыто. Вопрос о том, как тогда Миша будет выступать, они даже не поднимают. Для начала Мише помочь надо хотя бы просто жить нормально снова научиться. И не надо думать, что это — так, мелочь. Им за «мелочь» эту придётся бороться долго и упорно, с переменным успехом и откатами. А вот когда в этом сражении им удастся наконец одержать победу, настанет черед нового ещё более сложного. Миша захочет вернуться на сцену… По закону жанра, ну или заветам Божьим, который, как говорят, троицу любит, на третий раз обычно всё должно получиться. Но не получается. В первый раз Миша заднюю даёт ещё в гримёрке, во второй почти вылезает на сцену, но за кулисами прирастает к полу, в третий таки выходит, но продержавшись минут пятнадцать, трястись начинает, как стиральная машина, путается в словах, задыхается, а потом и вовсе замирает на месте, обхватив руками голову, пока Андрей не уводит его оперативно в гримерку отпаивать чаем и убеждать усердно в том, что ни он, ни ребята не злятся на него и ни в чем его не винят. А вот четвертый раз выдаётся удачным. Уже облажавшийся и начитавшийся в интернете критики, Миша таки берет себя в руки, и на голой злой решимости доказать всем, что что-то ещё могёт, нет, не даёт феерическое выступление, но выступает вполне достойно. После концерта его всего трясет от напряжения, но сделав этот шаг, дальше идет он уже смелее, пока действительно не превращается вновь окончательно в живое воплощение бури: дикое, хаотичное и страстное. В тот день, зажмурившись, он падает спиной в море чужих рук, словно в ледяную воду ныряет, и смеётся торжествующе, покачиваясь на волнах обожания. Андрей смотрит на него, улыбаясь, и наконец вздыхает спокойно, радуясь тому, что всё наконец-то встало на свои места. Ещё одной проблемой становится для них Юрий Михайлович. Весьма весомой такой проблемой. Впрочем, теперь уже не для Миши. С сына Михалыч нынче разве что пылинки не сдувает. А вот что касается зятя… Горшенёв старший его княжескую персону так-то невзлюбил сразу: мало того, что надерзить посмел ему в первую же встречу, так ещё и на малолетку полез. Тут правда надо подметить, что будь это какой другой малолетка, Юрий Михайлович и бровью бы не повел, совершеннолетний же, а остальное не его дело. Но тут речь шла о его собственном сыне, которого, несмотря на то, что со стороны выглядеть оно могло диаметральной противоположностью озвученному чувству, он все-таки любил, и любил сильно. Не сложись обстоятельства подобным образом, без разговора того более чем откровенного, Полковник Горшенёв выскочку этого и близко бы к сыну не подпустил. Но не попрешь ведь против любви такой, когда оба друг без друга с ума сходят, вот и Михалыч смирился сперва, признав, пусть и неохотно, что с Андреем Мише явно лучше стало. И жили бы они и дальше себе спокойно, но тот случай на площади все старания Андреевы по выстраиванию мало-мальски человеческих отношений с тестем разом перечеркнул. Не особо любил его Михалыч раньше, а теперь взъелся на него пуще прежнего. Ух сколько же пришлось выслушать Андрею «ласковых» слов в свой адрес: про то, что это из-за него Миша чуть не умер. Да только должного эффекта слова эти возыметь не смогли. Куда уж им, если Андрей сам себя винил с ещё большим остервенением. И правда ведь виноват был. Много тогда вариантов было изменить всё: самому под нож кинуться, попытаться пацана того обезоружить, сразу Мишу своим передать, чтобы увели под белы рученьки и под надзор отцовский передали в целости и сохранности… Но нет, он вариант самый простой выбрал — бездействовать себе позволил, и вон как всё обернулось. Чудом ведь Мишу спасли, сами врачи об этом сказали, а ведь чуда могло и не случится… Точку в их дрязгах поставить в итоге приходится самому же Мише. Получается так, что он однажды их спорящими застает и обоим высказывает всё, что о них думает. Не плохое, как можно было бы подумать, а наоборот. Говорит, что обоих любит и ценит, что оба нужны ему каждый по своему, и наконец, что пусть враждуют они и из-за него, каждый думая, что знает, как лучше его защитить, но от вражды их ему только страдания и достаются, боль и вечная нервотрёпка. «Вы меня сами опять между двух огней толкаете встать!» — говорит, и обоих словами этими заставляет головы виновато понурить, а потом и руки друг другу нехотя пожать в знак примирения. И пусть не сразу всё между этими двумя налаживается, но уже хотя бы с мертвой точки сдвинуться получается, а значит всё не безнадёжно, и есть шанс однажды всем им стать действительно крепкой и дружной семьёй. Меняется многое, когда известно становится о Мишиной беременности. Пусть между собой родственнички его и друзья и цапаются порой, но теперь объединяются в едином порыве заботиться сначала о нём, а потом ещё и о малышах. С внуками тот же Юрий Михайлович, вопреки опасениям, куда лояльнее, чем с был с сыновьями. Может и с трудом, но и он все-таки на ошибках своих учится. Ну а Андреевы родители и вовсе мальчишек грозятся разбаловать, все-таки долго пришлось им от сына-повесы внуков ждать. Так что дети растут, как у Христа за пазухой. Хотя, конечно, и тяжеловато становится, когда приходит время для них поступать в школу, а родители их, уже звезды теперь, круглый год мотаются по гастролям. — Всех денег не заработаешь, — говорит Миша однажды, хмурясь, когда они корпеют над составлением очередного гастрольного графика, — а детство быстро проходит, и я не хочу, чтобы для наших детей оно прошло без нас! Андрей с ним соглашается полностью. Приходится тур подсократить, гастролировать больше в родной Ленобласти, а выезжать больше всего куда-то, когда у детей каникулы, чтобы можно было брать их с собой. Это всё ещё не идеально, но всяко лучше, чем видеться с сыновьями раз в месяц, медленно, но верно превращаясь для них в почти чужих людей. Мише собственного опыта печального хватило. Всё же до сих пор, как бы не старались все они, но как трещины остаются на склеенном стекле, так и в отношениях его с родителями то самое важное, что пропало когда-то очень давно, что-то, что помогало им друг друга понимать, так и не восстановилось полностью, и вряд ли уже восстановится. Слишком давно уже они шанс этот упустили, позволив ему ускользнуть распускающейся ниткой на вязанном полотне. А теперь только и остаётся, что сожалеть, понимая, что некоторых вещей исправить никогда уже не удастся. Там, где у них есть хорошее настоящее, прошлое, тяжелое, тревожное и одинокое, всё ещё останется на своём месте. Став взрослым и богатым, ты можешь купить себе хоть сто тех самых дорогих машинок, о которых в детстве мечтал, но это, увы, не изменит того, что в детстве у тебя этой машинки не было. Как не крути, а всему есть своё время, и Миша очень старается с детьми своими не повторить тех же ошибок. Чтобы однажды не увидеть, вернувшись с гастролей, что и между ними уже трещина успела пробежать, и больше они друг друга не понимают. Чтобы глухонемые могли поговорить, им нужен свет, как писал Рождественский. Чтобы быть близкими людьми, надо любить и связь свою укреплять и поддерживать, не позволяя разрушать её недопониманию, недомолвкам, обидам и равнодушию к чужим проблемам. Их дети растут счастливыми, и пусть «Король и шут» — ещё одно их детище, уже сделал их легендами, но главным своим достижением Миша считает именно это, и любят они с Андреем друг друга и детей своих все-таки больше, чем весь свой рок-н-ролл.