Надорский горный чабрец

Заразился он на войне. Еще в самом начале, пока войско плелось вдоль реки, раздражая иных ретивцев, пока Рокэ еще не спешил отходить из пределов досягаемости гонцов, ожидая вердикта Инголса, пока еще знакомился с адуанами и присматривался к Бонифацию — в чужих легких цвели цветы. Полковой лекарь предупредил о наличии у одного из солдат Южной армии странной болезни, возможно, даже заразной, Леонарда — а тот исполнительно доложил господину Первому маршалу. Господин Первый маршал, услыхав о симптомах, хмыкнул, но не смог не полюбопытствовать. Умирающий был теньентом. Диковинный разрез глаз неудачно сходился в его лице с носом картошкой, а кожа, когда-то белая или же золотистая, посерела в землистый от долгой тяжелой болезни. Полукровка-нухутец, очевидно, знал, что за недугом терзаем, и, бессмысленно тратя драгоценные вздохи, ругался на армейских начальников от проклятого капитана до проклятого Первого маршала, полагая, что единственно из-за их промедления не успеет завоевать сердце своей возлюбленной, возвратившись с войны героем. Осмотрев его слизистые и послушав дыхание — странное, словно мокрота в его легких была перемешана с чем-то твердым — Рокэ счел все претензии необоснованными. На месте сего молодчика он бы клял себя за невозможность погибнуть в бою, не более. Тем не менее, со всем вниманием выслушал байку о заграничной хвори, приказал проследить за полком, а молодчика поместить в стороне от других больных — кто-то в армии всегда был болен, кто-то всегда умирал еще до настоящей войны, порой даже до марша — лишь бы цифры не увеличивались, хотя больше всего болезнь ему напоминала обычную пневмонию. Он собрался уже уходить, когда влажная, отвратительно липкая и холодная рука теньента вцепилась в его собственную: — Господин, разрешите мне вылазку, — он задыхался и кашлял на мундирный обшлаг, но отнять руку Рокэ не смог, — разрешите, не хочу умирать, не хочу, напишу ей, нужно отличиться, пустите!.. Алва стряхнул больного обратно на койку: — Драться не с кем, мы слишком близки еще к Тронко. Отставить, сперва доживите. Поймал взгляд полкового лекаря, покачал головой: разумеется, не доживет. — Поправляйтесь! — Монсеньор, у вас кровь! — как всегда неуместно, удивленно, взволнованно — вечно чем-то взволнованно — указал ему вечером Дикон. — И… Юноша потянулся к его рукаву. — Не трогать! Рокэ только теперь заметил зацепившиеся за шитье вялые лепестки — крупные, ярко-розовые, красивые, если бы не бурые разводы на них. За обшлагом и вовсе нашлось соцветие. — Это слива, — теперь оруженосец нахмурился, — монсеньор, где в степи вы смогли найти сливу? — Вы спросили бы лучше, что за слива так поздно цветет, — Рокэ выронил смятый цветок, растоптал его сапогом. — Вот, что, юноша, чем задаваться ботаническими вопросами, принесите-ка мне касеры, и как можно быстрее. Осуждение, любопытство, и какая-то напряженная мысль промелькнули в одно мгновение, отразившись в прозрачных глазах — выразительное лицо Ричарда было тем, на что можно смотреть, как на бег облаков или танец огня, безотрывно, бездумно и почти бесконечно. — Почему я еще вижу вас? — Сейчас будет исполнено, монсеньор! — Ричард едва не вздрогнул, подхватился и ринулся исполнять приказ. Рокэ, поглядев вслед, возвратился к себе в палатку, отложил перевязь, после этого стянул кошкин мундир. Поразмыслив, снял и рубаху. Позвал Тоньо, отдал ему тряпки с наказом упрятать подальше и не доставать из мешка до конца всей кампании. Когда Ричард с касерой нашел его, велел лить на ладони. — Бонифаций осудит вас за растрату, словно за смертный грех, — улыбнулся мальчишка, обрадовавшись, вероятно, что эр не намерен спиваться, а всего лишь привычно блажит. — Монсеньор, что вы делаете? — Мориски так поступают, верят, жидкий огонь может смыть с рук проклятия умирающих, болезни и лихоманки. Мне ль бояться проклятий, но болезнь была бы некстати. — Умирающие? — В большой армии всегда есть умирающие, даже если войны еще нет, — повторил ему Рокэ, и поймал новый взгляд, любознательный и удивленный, — зато есть протухшая каша и, что куда страшней, маркитантки. Полковых женщин лучше беречься, если дороги нос и жизнь. О, а теперь он смутился. И впервые заметил, что его монсеньор полугол. Глаза тайного эсператиста скользнули по медальону, что висел между вставших от вечерней прохлады сосков, по поджарому животу и дорожке волос… ничего. Даже уши не вспыхнули. — Монсеньор, еще распоряжения? — Нет. Скучно с праведниками. — Позовите мне Тоньо, пусть даст мне другой мундир. Сами можете быть свободны пока. — Слушаю, монсеньор. — Почему я вас все еще вижу? Не то, чтобы он возражал, но дразнить юношу было все-таки интересно. Вот: угрюмость обиды, возмущение, вот задетая гордость, вот упрямство и негодование. — С позволения монсеньора! И как ветром сдуло его, только топот подкованных в Тронко сапог прозвенел по иссохшей земле. Забавный он все же кабанчик. Полукровка-теньент утром умер. Рокэ распорядился докладывать, если чьи-нибудь еще легкие неожиданно переродятся в цветочный горшок, но пока обошлось. Можно было забыть сей досадный случай и углубиться в пришедшие наконец выкладки мэтра Инголса. Очень вовремя: уже по-собачьи брехал — пока в сторону — истомившийся от безделия и амбиций генерал Феншо-Тримейн, уже щурился с интересом Эмиль, чуявший, когда Рокэ задумывал каверзы; и уже ожидающе взглядывали на «Прымпердора» признавшие вожака адуаны. Ждали все, кроме Ричарда — тот, пока что невинно счастливый своим первым походом, просто впитывал самую жизнь, наслаждаясь ей так, как умеет лишь юность. Купался в холодной реке, а потом пил надорский чабрец; все свободное время пропадал допоздна то все с тем же Феншо, то с Эмилем, после тихо зевал по утрам; и похоже, готовился принять с радостью равно проигрыш Рокэ и его победу — отменная ситуация для того, кто еще не прозрел свою смертность и причастность к одной из сторон. Впрочем, что ему, поросенку, сделается… Рокэ думал, что все обошлось. И лишь стылые воды Рассаны винил поначалу в том, что сам вот уже несколько дней по утрам иногда покашливал. Как случилась болезнь, Рокэ понял, это было несложно, право. Как случился с ним Ричард — вот что не удавалось понять. Начиналось как шутка. Квентин весьма зло пошутил, сперва вызвав мальчишку для учебы в Лаик, а после запретив принимать его службу. Затем Рокэ решил позабавиться, предложив место оруженосца юноше вопреки пожеланиям кардинала — над самим же Квентином по-дружески пошутить, слишком уж неприглядная складывалась ситуация, слишком Его Высокопреосвященство кичился своей властью, которая, как помнил Алва, изрядно преувеличивалась… Только сам юноша, Ричард из дома Окделлов, был смертельно серьезен в стремлении уцепиться за любой шанс остаться в столице — и, должно быть, еще отомстить. Так что герцог наивных семнадцати лет посмотрел на него с чистой ненавистью и прижался шершавым ртом к поданной ему руке. Ни подавленное восстание, ни кровь его отца, Эгмонта, не смогли помешать ему принести клятву — если вовсе не помогли. Рокэ взял его в дом, потому что — куда же деваться? Он хотел пошутить — а судьба посмеялась над ним. Так в какой момент это случилось? На площади Фабиана, когда бледный мальчишка с лихорадочным взглядом посмотрел на него снизу вверх? Позже, когда, униженный отповедью недовольного положением дел — и от этого еще более злого на и так ядовитый язык свой — Алвы, кусал губы, но не опускал головы? Когда вскрытие скорозрелого гнойника на руке наживую перетерпел? Когда вместо положенной благодарности за спасение жизни сам вызвал его на дуэль — или когда застыл у огня, слушая чужеземные песни, и смотрел любопытно, пытливо, заворожено и задумчиво? С поручениями стал носиться, едва разразилась война… Ричард не был волчонком на псарне — он был просто волчонком, единственным в доме Алвы. Детенышем, вынутым из норы, совершенно беспомощным и естественным до безвинности в своей жажде вцепиться в кормящую руку, в своей смелости и боязливости. И случайные искры симпатии и восхищения, и невольная жгучая благодарность его тоже не были ни расчетливы, ни двуличны. Этим ли он пленял, заставляя собой любоваться — безумными ли метаниями от восторга к презрению и от ненависти до жалости, что пока еще так очевидно читались в его глазах? Или все-таки дело в самих тех глазах — штормовых из-за гнева или вечерней усталости, но отливающих густой синью от радости при свете ясного дня? В нежной коже и шелковых выгорающих в степи прядках? Гордой отцовской поступи и совершенно не эгмонтовских, музыкальных красивых руках? Рокэ знал, что желает мальчишку, и не видел трагедии в этой поначалу совсем ненавязчивой страсти. Ему было приятно вечерами воображать, как легко бы он мог соблазнить эту глупую, непонятливую и неопытную еще праведность… и парадоксально нравилось получать на продуманные маневры неожиданные реакции. Ричард не был ни гением, ни прозорливцем, и не был вовсе святым, но он был еще очень невинным и от этого слишком живым. Алве даже первое время нравилось, что телесно юноша на своего прославленного развратника-эра не реагирует. Любовался, бывало, таких взглядов Рокэ ловил за свою жизнь достаточно — но ни разу не вспыхнул истомой, ни разу не вздрогнул смущенно и не потянулся алчно. Как бы монсеньор, играючись, ни выбивал почву из-под ступней юноши, как бы ни выворачивал свой образ злейшего недруга людей Чести и покойного батюшки, сколь бы ни вызывал искренней и невольной симпатии — граница всегда оставалась, настоящая, а не навязанная воспитанием, та, которую Дикон даже не осознавал. Впрочем, как он не осознавал и того, что на свой пол частенько заглядывается. Но кто бы не открыл глаза юноше в сем деликатном вопросе, это будет отнюдь не его монсеньор. А жаль. Как, когда Ричард Окделл случился с ним? И когда эта легкая, эта веселая страсть развилась в горькое сожаление безответной, отчетливо безнадежной влюбленности? Как она стала раной в груди, от которой порой вздохнуть больно, — но и жить без которой уже нежеланно? Цветы, подчиняясь диковинной то ли магии, то ли заразе, прорастали на ранах подобного рода — сказал полукровка-теньент. Поначалу Первый маршал не слишком поверил — но правда в словах была, да и почва нашлась. Цветы проросли в Рокэ Алве.