Надорский горный чабрец

Приступы, как назло, всего чаще случались именно подле Ричарда — либо при мысли об оном — и вскоре оруженосец к неприятному удивлению Рокэ вынырнул из облаков, где извечно витал, и косился на монсеньора, который не рассчитывал на такое внимание от обычно рассеянного своего палача. Сам он понял суть своего недуга и его природу всего через неделю-другую отрицания, столь упрямого и тупого, что пристало бы более как раз очередному Окделлу. Понял именно по тому, что за мысли и чувства, как правило, предваряли отвратительное ощущение тесноты в груди, быстро переходящей в боли и спазматическую попытку то ли неровно вздохнуть, то ли все-таки выдохнуть что-то. Это «что-то» пока было слишком мало и еще не имело цветов — но уже слишком укоренилось, чтобы можно было исторгнуть его прочь, попросту продышав свое горе от еще одного случая равнодушия, как у всех в этом мире, не первого — но последнего как у немногих. Юноша, только что поджимавший обветренные губы с гневным презрением, или только что отвернувшийся, чтобы радостно сдать дежурство при персоне Проэмперадора ближайшему порученцу и спешить наболтаться со своим разлюбезным Оскаром, или просто скучавший отчаянно в обществе замершего над картами сродни грифу на дереве монсеньора — останавливался, распахивал глаза, чуть брезгливо, сочувственно морщился, глядя на заходящегося в натужном, отчаянно сдерживаемом кашле Рокэ — безотчетно шагал вперед… Каждый раз Алва словом — или, если выдавить слово ему не удавалось, резким жестом — скорей отсылал его. Жалость он презирал, да и мальчик, скорее всего, был уже безнадежно влюблен, как и все благородные юноши славного стольного города… Лучше не рисковать. Ричард, кажется, обижался — ну и что с того. Через несколько дней прозвучало, однако, столь же робкое, сколь упрямое предложение. — Монсеньор, это все из-за пыли, я знаю, у меня тоже… — Т-хо… же?! Рокэ выдохнул это слово, а следом захотел и не смог — заковыристое проклятие. Неужели мальчишка заразился с ним вместе? Окделл опустил голову, признаваясь с нелепым стыдом: — Да, грудная болезнь, еще с детства. То есть, я ее перерос, а у Айрис осталась… У меня иногда еще только в груди как свистит, от волнения или от тумана. От пыли еще порой. Помогает отвар тимьяна, горного, такой растет в Надоре только. Разрешите, велю вскипятить вам воды, заварить? Он действительно помогает! Рокэ спрашивал себя потом — в какой миг семена волшебства, облепившие своды легких, обретают те самые вид и форму цветка, обязательно связанного с обреченной — обрекшей — любовью? Имя той неприступной холтийской красавицы, не дождавшейся — да и не ждавшей — больного теньента, означало «цвет сливы», и с этим дивным цветком, словно с именем, на устах умер бедный дурак, веривший, будто доблесть и честь отогреют жестокое сердце. А вот Рокэ достался чабрец. Или горный надорский тимьян, средство от грудных хворей, травяная серовато-лиловая пыль, заваренная руками участливого его кровника. Подавая обернутую тряпицей, чтобы руки не обжигала, потемневшую медную чарку с пряно пахнущим бесполезным отваром, Дик дотронулся невзначай до пальцев, опаляя сильней, чем смогла бы нагретая медь… И не замер, и ни мало не вздрогнул, ни на долю мгновения этим прикосновением — не взволновался. Рокэ, только что наконец отдышавшийся, очарованно наблюдая за внезапно заботливым своим хлопотуном, резко скорчился в новом приступе сухого кашля. Кипяток у него из рук отняли и отставили. К счастью, в армии столь приметливых более не сыскалось, ну а Ричард при всей своей провинциальной наивности был все-таки не дурак, и слушков о хрипящем подобно закоренелому нюхальщику сакотты Первом маршале не пронеслось. А ведь в армии вечно болтали. Восполнять пустоту в природе инстинктивно взялся Феншо, не придумавшем ничего лучше, нежели обратиться к классической для пустозвонов мелодии «командир наш уже не тот» и — как изнамекался Алве молодой Понси — настойчиво напевающем теперь в розовые надорские уши о преклонном возрасте и неумеренном винопитии Алвы. Рокэ, в свои почтенные тридцать шесть не готовый к смерти от старости, от подобных докладов раздраженно отмахивался. Лишь, пожалуй, жалел, что не может позволить себе и впрямь захлебнуться хорошим вином — дабы не довелось захлебываться кровавыми лепестками. Но для смерти любого порядка был пока еще недосуг, и они продолжали ползти вдоль реки, дразня барсов вальяжной наглостью. Рокэ выделил человека из личного отряда и послал его передать весть о кончине теньента; написал несколько поручений и отправил заодно с одной из последних на долгое время депеш для Квентина записку домой к Хуану. Отвратительно было не то, что он умирал, а то, что не имел представления, сколько времени ему осталось. Как ни странно, но определиться в этом важном вопросе помог все тот же Ричард. Его оруженосец не бросил затеи с завариванием травок. Очень скоро поняв, что сам Алва о них даже не вспоминает, юноша преисполнился то ли обидой, то ли праведным негодованием, и продолжил из собственных рук подносить господину своему и недругу сей чудесный напиток. Рокэ, ради разнообразия оценив чисто северное прилежание, пил, почти не насмешничая. Пусть питье ему не помогало, но порадовать юношу было приятно — тот совсем по-детски светился, когда чувствовал себя полезным. В свою очередь, Ричард, ощутив ослабление прежде твердой руки воспитателя, обнаглел и полез к монсеньору с вопросами о текущей войне. Тот, измученный очередным приступом, по рассеянности ответил оруженосцу прямо, после чего отвязаться от юноши стало ничуть не легче, нежели от степного ызарга. Большая часть вопросов его до зевоты была ожидаема и основывалась на познаниях генерала Феншо. Рокэ злило и одновременно радовало, что тот так и не вышел за рамки мышления капитана, сейчас именно таковой человек был полезен. И все-таки, позволяя юноше прохлаждаться с приятелем, он рассчитывал на уроки скорее политики. Феншо был своего рода патриотом, и там, где Люди Чести, прикормленные за Круг соседями, обещали раздать всю страну по кусочку, лишь бы только вернуться к власти, генерал, выкормыш подобравшихся к трону Ариго, уже понижал ставки, собираясь сохранить границы, и старательно сменял династию куда более дешевым способом — если Рокэ понимал правильно. Болтовня его была опасна в столице, но полезна для Ричарда Окделла, явно не осознававшего, что враждующих лагерей в современном Талиге куда больше известных ему исторически двух. Увы, следовало ожидать, что генерал и на ниве политического просвещения окажется неэффективен — или настолько медлителен. — Изумительно, — бросил Рокэ отрывисто. — От потомка Джеральда я скорее бы ожидал дословного цитирования формулы Договора. Верно польза, которую принесли ваши предки короне, вами больше вменяется нынче во грех? Что ж, щедро — отказаться от нескольких поколений разом. Впрочем, кто чем богат. Герцоги Колиньяр, случается, рассыпают в грязь жемчуг, еле-еле пришитый к подолу плащей, чтобы произвести впечатление, а вы — пращуров. Щеки юного Окделла вспыхнули, словно закат, соболиные брови сердито сошлись — хоть пиши с него только что услыхавшего о предательстве Рамиро Алана. Уж конечно, Рокэ лукавил. Он и сам в этом возрасте проклинал поколения Алва и прежде Борраска, что ему приходилось заучивать на зубок долгими скучными днями. Зато после пришлось пожалеть, что преподали ему не все. — У меня на столе лежит текст Золотого Договора с заметками, — собираясь дать мальчишке отдых от своего общества, заявил Рокэ, — можете взять, ознакомиться, если только не брезгуете. Но слепым неудобно драться, а драться нам предстоит. Ричард заколебался, упрямец. — Это был приказ, юноша. А потом позовите ко мне Его Преосвященство епископа Варастийского и моих полководцев. — Ваших, монсеньор? — уточнил любопытно Окделл, ненадолго забыв про обиды. — Не… не всех? Иногда он бывал просто умницей. Например, отличал генералов, притащенных Алвой, от сброда Ариго. Вовсе не одобрял их, лишь знал, что отличие есть, и бесхитростно не притворялся, будто не видит оного. — Да, моих, тех, которые не дадут скиснуть вину, — фыркнул Рокэ. — Прикажите прислуживать Тоньо. Вас я не приглашаю, у вас встреча с семьей в лице Джеральда и его золотого детища, что сейчас портит кровь моей злостной персоне. Не дурной повод с ним примириться, вы так не полагаете? Засопев, словно еж, Ричард буркнул: «слушаю монсеньора» и посунулся к его столу в поисках списка с Договора, присланного мэтром Инголсом. Примечания там были не до того откровенные, чтобы мальчик сумел догадаться о выводах мэтра, но весьма заковыристые, если все же вчитается — может заинтересоваться. Рокэ прикрыл глаза. Отсылать его не хотелось, но порой приходилось. Вот, что было в недуге весьма неприятно — он заставил больного признать всю серьезность повода. Если раньше Рокэ уверял себя, что всего лишь не прочь затащить мальчугана в постель, то сейчас приходилось замечать, как досадно ему постоянное стремление Ричарда рассердиться на эра, как бесит его предпочтение, отдаваемое другим, и как хочется под любыми предлогами держать юношу рядом. С Диком было забавно и… славно, что ли? Легко, светло и волнующе. Он был очень понятен и одновременно практически непредсказуем. Кто бы ждал, например, что сын Эгмонта станет отпаивать его убийцу не ядами — впрочем, Окделлы никого не травят, они предпочитают кинжалы — а лекарствами, собранными в эгмонтовых же горах. Пусть лечение не помогало, но наивная чистосердечность участия словно бы облегчала дыхание Рокэ и сама по себе. Пока это участие длилось. А после… Он пытался сдержать приступ, хоть задержать до момента, когда оруженосец отойдет от шатра подальше. Просто не получилось. Ричард даже еще полога не откинул — так и замер беспомощно, глядя на корчи Алвы. Рокэ, было, махнул ему — отправляйся, мол, восвояси — но тот то ли не понял, то ли решил иначе. Топоток подкованных сапог по циновке, и в выставленную предупреждающе руку Первого маршала сунули — вовремя, хоть без спроса — вынутый из рукава оруженосца платок. Все свои припасенные поутру Рокэ уже извел, и прижал сейчас ткань к губам, пробуя заглушить кошкин кашель. Сделал новый сипящий вдох — нос и рот моментально наполнил незнакомый и узнаваемый запах Ричарда, толком неописуемый, но желанный, свежий, терпкий. Еще один вдох вышел даже более жадным — а потом горло просто разорвало болью, Рокэ кашлял, давился и кашлял, пока не сумел исторгнуть на промокшую ткань то, что так щекотало гортань. — Монсеньор, это листья, — растерянно, почти жалобно сказал Ричард. — Только… кха!.. Только не прикасайтесь! И держитесь… подальше. — Я знаю! Монсеньор, это… это как в старой сказке о проклятии водяной девы, длящемся год и день? Это правда бывает? Рокэ поднял на него глаза.