Надорский горный чабрец

— Монсеньор, вы что, взаправду? Она ж того, козлу молится. — Но сама-то ведь не коза… Относительно маленькой вдовушки Рокэ был, конечно, не прав — без одежды она превесьма походила на козочку — плоскозадая, резвая, тощая. Усадив ее на себя, Рокэ ловил косицы, украшенные разноцветными бусинами, губами, осторожно придерживал бедра, позволяя ей приспосабливаться к ощущению отступающей уже боли, приноравливаться к обладанию своим первым мужчиной. Утомившись терпеть, приподнялся и припал жадным ртом к светло-розовому соску, поиграл, поласкал, втянул глубже… Девушка обхватила его голову, прижимая к себе, запуталась пальцами в волосах, резко дернула, тихо ахнула — переводчика было в таком — не нужно. Рокэ чуть приподнял ее — пробуй же! — и опустил назад. Козочка в тот же миг перестала быть козочкой — изогнулась как кошка, мяукнула, цапнула коготками по и так искогтенным когда-то спине и плечам… Рокэ поднял опять — опускаясь, она потянулась к его лицу, вглядываясь, вбирая изумленным, восторженным взором, блестя темными, словно вишни, глазами… Рокэ стал целовать ее шею — не смотри, не смотри, чтобы после не вспоминать. Не любил он девиц, не желал за них отвечать, слишком много тревоги и робких надежд, слишком мало умений, а вот жажды — часто так мало. Но с бакраночкой угадал, рассмотрев под смущенно опущенными ресницами любопытство, за алеющими щеками — азарт. Ночь все длилась и длилась, а кошечка не выпускала из когтей добровольную свою добычу — гладила, изучала, заплела ему косу зачем-то, со своими потом долго сравнивала. Утомившись игрой, растянулась на его груди, начала напевать глуховато и тихо, как будто уютно мурлыкала. Рокэ сонно почесывал ее за ушком, пока не пришлось отвернуться — сырость, ночью спустившаяся на селение, добралась до его бедных легких, пришлось скатываться с остро пахнущего, хоть и на удивление чистого ложа, устланного шкурами и шерстяным покрывалом, вынимать из обшлага небрежно скинутого мундира платок, задыхаться в него. Вдовушка потянулась за ним — вышло жестом остановить. Приступ длился недолго — лишь посвистывало в груди, когда, спрятав платок, Рокэ начал опять одеваться. С того вечера Ричард больше не делал ему отвар, верно, близко к сердцу приняв раздраженное «в глотке уже стоят у меня ваши травы». Хотя было ли это невольным самовнушением или нет, но, казалось, те все-таки облегчали потом першение. Впрочем, Ричард и в целом теперь по возможности стал его избегать. Ничего неожиданного, кроме разве того, сколь сильна оказалась причиненная этим обида. Смешно думать, что Рокэ и впрямь до сих пор надеялся — в тайне от самого себя глупо, детски надеялся, что признание что-то изменит. А казалось, давно перестал быть наивным мальчишкой, считающим свои нежные чувства едва ли не даром бесценным, неизбежно долженствующим вызывать у счастливицы — у счастливца — не менее чем благодарность, а паче того — ответ. Видно, даже кинжалы, доставшие его на Винной, не сумели убить того влюбчивого идиота, и тот все еще жил в Рокэ Алве. Девушка осторожно коснулась его плеча, подступив. Еще голая, но невинная, кажется, даже более, чем когда платье только сняла, она молча ему подала чарочку, мелкую, тостостенную, то ли выдолбленную из мягкого камня, то ли слепленную из дурной глины, с синеватым в потемках хижины молоком на почти плоском дне. Рокэ вынудил себя пригубить — соленое, козье, свежее. Замутило, захотелось на воздух из комнаты, пахнущей козами, молоком, сыром, ей, им — ими, и ее одиночеством, и обманом его дрянным. От него ей не будет детей — впрочем, это ли повод лишать вдову утешения? Даже странно, что жаль — у него от нее и других тоже уже не будет детей. Ничего у него уже не… Мне пора, — Рокэ мягко обвел ее нежное лицо пальцами, — не особо меня вспоминай. По тропинкам бакранской деревни идти было легко и как будто бы непривычно. А, ну да — никто в кои-то веки его не сопровождал. Ни Понси, ни старательный Жан Шеманталь, даже собственная охрана сочла, что от женщины-то соберано вряд ли выйдет раньше рассвета. А вот нет — соберано сбежал. Дик сказал тогда: «я не могу!» Так испуганно, так потерянно, Рокэ тут же поддался желанию его утешить: «Я вам буду премного обязан, юноша, если в будущем вы постараетесь как-то воздерживаться от объявления столь простых истин. Ну конечно, не можете. Впрочем, можете быть покойны — я не думал на вас покушаться». Ричард выдохнул, глупый: «Не думали? Так это не?..» «Это ясно как день. То ли личность моя отвращает вас, то ли не привлекают потомки Предателя, то ли просто вы предпочитаете светлокожим брюнетам загорелых блондинов — вам лучше должно быть ведомо! Не сказать, будто вы дышите ко мне ровно — Рокэ рассмеялся, когда Дикон и впрямь засопел, — но любовной тоски я в вас точно не замечал». Рокэ ждал тогда, видимо — возражения, удивления, возмущения, или снова сочувствия. Чего-то он явно ждал. Но дождался только: «Разрешите идти, монсеньор?» Дик был бледен, растерян, расстроен, и Рокэ отпустил его, усмехаясь привычно: «Идите. Кстати, освободите на сегодня заодно и Тоньо». …Он провел рукой по глазам, стоило опуститься за оруженосцем пологу. Чуть дрожащей рукой по до рези сухим глазам. Над горами висела луна, огромная и белесая, словно лужица молока в плошке. Рокэ шел, вспоминая оставшиеся от старшего брата стихи — нагло пренебрегающие любой принятой нынче формой и темой страстные зарисовки, об оливковых рощах, укрывающих выманенную невинность, о луне, об аллийском кочевнике и о дочери кэннского кузнеца. Карлос, видно, скучал по родной земле в Торке. Отец пренебрегал его виршами — Рокэ отчетливо помнил — а потом, как скупец, собирал те, небрежно записанные в девичьих альбомах, отправленные друзьям с письмами… Когда Рокэ однажды их показал ментору в Лаик, тот распек его по ошибке за отсутствие вечной идеи, за неследование великим мэтрам, долго превозносил Дидериха. Рокэ прежде любил старика Дидериха, но с тех пор просто для равновесия начал высмеивать его, иноземного, но такого прославленного в этой стране покойника, раз уж не в состоянии был рассказать о своем, о родном, но таком же далеком поэте, которого так и не понял. Рокэ видел следы мучений Ричарда над сонетами в утро той знаменитой дуэли, слышал отзывы мэтра из Лаик. Его строчки были неуклюжи, слишком много простецких словечек, слишком много напевности, слишком часто в почти геометрически верные и от этого тяжеловесные, словно мраморные колонны, строки проскальзывали, подобно плющу в развалины, неуместные восклицания, образы из старинных баллад или северных песен — Рокэ слышал надорские, не особо любил, но знал их. Стихи Дикона ему тоже не нравились — но свои-то и вовсе смешили. И казалось, он мог бы понять, как бы мог понять и рваный ритм канцон Карлоса, если бы попросил почитать, если бы услыхал… Но пришлось бы что-то отвечать, пришлось бы то ль высмеивать, то ли искать слова, чтобы как-то помочь — юность очень серьезно относится к таким дурацким занятиям, а Рокэ не хотел обижать. В остальном учил юношу сопротивляться нападкам без особого милосердия — он-то знал, до чего нелегка жизнь «потомка предателя» и намного ли легче случится жизнь сына бунтовщика? Но расспрашивать Ричарда о стихах или о мечтаниях он, однако, не станет, должно же быть у мальчишки в этой жизни нечто заветное, что никто из чужих не увидит и не сможет зря измарать. Шеманталь пробурчал что-то полууставно-приветственное, поворачиваясь на другой бок. На покрытой высохшим дерном крыше для Рокэ оставили расстеленные тонкие одеяла, рядом бросили необходимые вещи, включая сменную рубаху и несколько чистых платков. Дик старается или Тоньо, наконец, приметил? Ричард спал беспокойно и быстро проснулся, заслышав его — что же, под этакой-то луной спится худо и в возрасте менее чутком. Поздороваться с эром герцог Окделл уместным не счел — но смотрел ясным взглядом, немного задетый как будто. Неужели и вправду обиделся за вдову? Рокэ его тогда отослал, обратился к нему специально — смотри, мол, тебя мне не нужно, хватит уже дичиться меня, уж в постель я кого-то найду. Не сумел объяснить себе негодования или недоумения в распахнувшихся глазах юноши. Это эсператистские заповеди в том взыграли? Но ведь в Тронко мальчишка отнюдь не стыдился его похождений. Была ль то брезгливость к бакранке? Да, возможно… Нестреляный идиот, где ему еще знать, как мужчина, которого обнимает ледяными руками погибель, ищет жарких объятий и что жарче всего вот такие — простые, беззастенчивые, откровенные кошечки… Доживет — так поймет еще. Вспоминать о девице, однако, уже не хотелось. Рокэ вытянулся, раздевшись до штанов и рубахи, под походным тонким одеялом. До рассвета, пожалуй, продрогнет. Солдаты в таких случаях ложатся по двое, греясь спинами, но просить об услуге ни Ричарда, ни Шеманталя Рокэ был не готов. Как бы приступа не началось… Понемногу задремывая, вспомнил рыцарские романы, где верные оруженосцы неизменно спасали самоотверженно своих господ, в том числе и от холода в долгом пути — или хоть хоронили тех в случае славной кончины. После казни болвана Феншо лицо Ричарда напоминало искаженную горем театральную маску, вроде тех, что резали в Нухуте… Какое у него лицо будет, когда придет время хоронить Алву? Впрочем, у мальчугана тогда достанет совершенно иных забот, начиная, причем, с кардинала… Нужно будет пристроить его, что ли… да вот хоть бы к Эмилю под бок… Адъютантом бы к Савиньяку… Зябкая беспокойная дрема успела принести сон. В этом сне он касался своего мальчишки, своего оруженосца, как касался той юной бакраночки — и совсем по-другому. Не небрежными ласками направлял к удовольствию, нет — но сам под себя подминал, сам наваливался, припадал к жаркой плоти, грелся в сильных руках, на вкус пробовал чуть соленую из-за пота и пыли степной кожу с привкусом молока, не желал отрываться, не желал выпускать… «Эр Рокэ»… Да, хороший мой. Зови так, зови именем, так зови, как тебе угодно, дай мне право тобой обладать… — Эр Рокэ… монсеньор… Монсеньор! Опасное мгновение явь сочеталась со сном слишком гладко — рукой на плече, хрипловатым неуверенным голосом, просящей интонацией. Рокэ перехватил за запястье, распахнул веки и потерялся, обшаривая взглядом низко склоненное к нему лицо: приоткрытые обкусанные губы, ищущие глаза, незаметные издали бледные до прозрачности северные веснушки на носу и на скулах, распахнувшийся ворот… Словно обжегшись взглядом, Ричард тут же отпрянул. Рокэ выпустил. — Вы… вы стонали во сне, монсеньор. И к тому же, пора вставать! Вытянулся почти по-военному, вызывающе стойкий. Видно, эр его напугал. — Что ж… подайте воды, что ли… — Рокэ сел, огляделся вокруг, оценил утро, исчезновение с крыши Жана, потом понял, что легко мальчугана ему не спровадить. А надо бы. Сон еще горячил кровь — сильнее, чем ночь с девчонкой, уже как и почти что любые подобные ночи облекавшаяся в его памяти непонятной ему самому горечью. Дика — встрепанного и смущенного, стоило отослать, пока тот не заметил конфузного состояния Рокэ. Пусть вполне объяснимого после дивных бакранских обычаев, но… — Или просто пришлите кого-то, не имеет значения. Прикажите-ка, кстати, Тоньо приготовить прибор для бритья. — Тоньо руку поранил, сегодня дежурит Нандо. Господин Первый маршал, разрешите спросить? — неожиданно выпалил юноша, все еще не отводя взгляда от не решающегося изменить позу, скрывавшую детали его состояния, и от этого все сильней раздражающегося Алвы. — Разрешаю, если данный ответ мне позволит умыться в итоге. — Почему вы с косой, монсеньор? — Дик осекся и чуть покраснел. Рокэ вскинул удивленно брови. Это вот его важный вопрос? Поднял руку, провел по своим волосам — в самом деле, коса, уже, вероятно, растрепанная, все же не распустилась. Рокэ дернул за ленту, поморщился — больно. Улыбнулся смешливо: — Неужто мне не идет? Ричард глянул внезапно сердито: — Не знаю. Эр Рокэ, у вас лента запуталась! — И сам чувствую, — фыркнул Рокэ, безжалостно обрывая волосы, намотавшиеся на полосу замши с грубыми цветными бусинами. — Что вы делаете, там же можно распутать! — Ну раз так, не желаете ли послужить куафером? — фыркнув, предложил Алва. Он осекся, когда к волосам прикоснулись уже загрубевшие от оружия, но по-прежнему чуткие, длинные пальцы юноши. Это было бы дивным мигом — еще б Ричард не пыхтел так, да не высунул от азарта кончик розового языка. Но нет, миг был реальным до боли, и от этого был еще хуже — еще слаще стало сейчас. — Не такая уж толстая, — чуть обиженно пробормотал Дикон, нависнув над эром. Рокэ разулыбался безудержно: — Кто, простите? — Коса, монсеньор… — пробубнил Окделл, неаккуратно мазнув по его шее пальцами. Ах, ну да… Так вы собственник, юноша? Как собака, которая сена не ест сама, но уляжется на нем и станет охранять стог? Кусок замши был попросту вышвырнут с крыши, а руки Ричарда Окделла продолжали распутывать волосы Рокэ Алвы. Тот сидел, боясь пошевелиться, пока по его коже маршем бежали мурашки от того как ловкие пальцы на короткие и восхитительные мгновения зарывались в его шевелюру, так нечаянно, нежно касаясь, решительно уничтожая любой след от чужой вседозвленности… Чем тебя так задела бакранка? — Сударь оруженосец! Господин Прымпердор-то встал? — донеслось с земли зычное коннерово. Волшебные руки замерли. Встал ли… знал бы бедняга Коннер… Рокэ выдохнул, Дик словно бы задохнулся. Торопливо поднялся, отошел к краю крыши: — Господин Первый маршал приказал позвать денщика, Нандо Васкес, не видели, Клаус? — Да они ж на одну рожу все! — Так пришлите кого-то с водой для герцога, а Нандо я разыщу сам! Деловитый как белка, его юный мучитель слез с крыши, и можно стало вставать, позволяя горному морозцу исправить проблему. Рокэ, хмыкнув, потряс волосами, ловя отзвуки прикосновений. Неужто собака на сене?.. Он вдохнул сырой воздух, помрачнел, ощущая стесненье в груди. Впрочем даже если и так. Глупо думать, что Окделлу все же может потребоваться это сено. Думать, будто у Рокэ есть шанс.