Надорский горный чабрец

В стародавние времена жила то ли морская дева, то ли вовсе дочь самого Унда, которая полюбила прекрасного рыбака… так рассказывал сказку теньент. У надорцев нашлась своя версия. Жила была некогда бедная, но честная девица-сиротка, торговавшая водорослями и моллюсками, и она полюбила красивого и удачливого рыбака. Тот же, то ли воспользовался дурехой, то ли лишь посмеялся над ней, в любом случае, итог вышел не в меру сентиментальный: девушка утопилась, но покоя не обрела. После собственной смерти она на протяжении четырех ночей заявлялась в страшных снах к рыбаку, напевая унылую песню о стянувших ее грудь и душащих ее самое речных травах… Не сдержав любопытства, Рокэ засомневался — моллюсками торговали на морских побережьях, а безвкусных речных перловиц по собственному же признанию Ричарда, собирали на его родине лишь крестьяне, да и в самые жесточайшие годы. Дик сказал так — и пристыженно отвернулся, словно видел подобное сам. — Остается предполагать, что надорская байка заимствована из Холты, — прокомментировал Рокэ. Неужели дела Надора были плохи настолько? На тройной налог Эйвон Ларак наскребал, отчислял свою часть содержания королевским войскам на границе, заменившим распущенных после бунта людей кузена. Приключился ль неурожай или графу пришлось поднять ренту на и без того каменистую, скудную землю? Юноша, сейчас хмурящий сосредоточенно брови, и от этого выглядящий куда старше и много серьезней, кивнул: — Мы же рядом. То есть… даже через Варасту иные заходят в Надор. И там дальше же… Дальше жестокосердный возлюбленный беспокойной утопленницы бросился, разыскал ее тело, и вправду, увитое водорослями, но едва прикоснувшись к ним, чтобы освободить труп, вскрикнул и захрипел, словно стал задыхаться, а затем пал без чувств. Уже вечером в темноте он очнулся и вернулся домой, дрожа и страшно кашляя, пока легкие его медленно наполнялись растениями. Девушку нашли и погребли по обряду, но проклятие уже сбылось, даже хуже — от бедного рыбака, что продолжил болеть и мучиться, оно передалось всем, кто мог ненароком коснуться водяных трав и ряски, исторгаемых бедолагой — и другими больными. Разумеется, заразившихся прогоняли, но болезнь все же распространялась со скоростью прилива. Люди стали бояться и вод, и даров их, все здоровые в отчаянии снялись и покинули проклятые места, хоть и это не помогло. Эпидемия продолжалась весь год. Через год же и день тот рыбак, брошенный в одиночестве умирать в своей лодке, скончался. После этого, кажется, страшное чудо закончилось — никто больше не заражался, даже те, что уже заболели, в большинстве начали поправляться. И лишь малая часть из них не излечилась — те, что, как и утопленница, страдали кроме этого и от неразделенной любви. Постепенно проклятие стало редкой болезнью. Водяная растительность также забылась — отныне больных убивали цветы и травы, прочно связанные в их сознании с тем, кто был ими любим. На спасение оставались у проклятых год и еще один день, если же до тех пор не добьются ответного чувства, или не совладают с собою, разлюбив недоступную пассию, то умрут в страшных муках. В сказках Ричарда, что он сумел припомнить, первое иногда случалось, а второе почти никогда. В большинстве же страдальцы прилежно страдали, вручая Создателю души и продолжая молиться о счастье своих зазноб. У надорцев в чести были длинные песни о самопожертвовании и любовной тоске, Рокэ знал это уже сам. — Верно, сказка холтийская, — отпивая поданного потрясенным оруженосцем вина, подтвердил Рокэ, — вероятно, заимствование давнее, от того она и так подробна. А холтийцы по сей день боятся селиться у моря, но уже постарались забыть, отчего. Что вы смотрите, юноша, будто выходца увидали? Если верить надорским побасенкам, до этого еще год. Это было прекрасно. Год — немалое время, хватит, чтобы устроить дела или — чем Леворукий не шутит — найти заговор или лекарство от паскудной заразы. Нужно только закончить войну поскорей, и тогда… — Кто же мог вас не полюбить? — неожиданно выпалил юноша. — Вами же восхищаются все, от придворных дам до простых горожанок, я же думал, она… — он осекся и яростно побагровел, осознав, наконец, что ляпнул. Зрелище было очаровательное, настроение Рокэ улучшилось еще больше: — Она? — небрежно переспросил он, скалясь в лихой улыбке, хоть в груди чуть теснило. Дик глядел на него с состраданием, словно вовсе не на врага, словно только сейчас осознал, что и Алва способны болеть и любить — и страдать от любви. Видел в нем человека, которого можно… «Она», значит, — подумал Алва. Дик глядел на него, как на чудо: потрясенно, во все глаза, с ощутимым сочувствием и — самой толикой ликования. — Ну же, юноша, чей же образ подсунуло вам богатое воображение? Кто по-вашему, устоял перед чарами всем известного греховодника и развратника? Ричард мялся и блеял про то, что, мол «не его дело» и что «не смел порочить»… — Ну, порочить, по всему судя, не посмели не вы, а я, — хмыкнул Алва, — договаривайте уже, мне и впрямь любопытно. Услыхав ответ — тихий, почти застенчивый, боязливый и нежный — Рокэ громко расхохотался. Он смеялся над Ричардом и над собой. Он смеялся над королевой. Он смеялся над жизнью и над своей смертью. Хохотал, пока вновь не закашлялся, оставляя на белой материи продолговатые мелкие листья. Что ж, спасибо, хоть не вереск или чертополох, от надорцев такое сталось бы… — Хватит, — выдохнул он, успокоив дыхание. — В разговорах с вашими приятелями вы смолчали о том, что я болен. Полагаю, что умираю, тоже сможете умолчать. Позовите моих полководцев, оруженосец. С проклятием моим ясно, а теперь хватит глупостей, нам пора бы начать воевать. — Вы вернетесь с победой, и она вас полюбит? — юноша засиял, будто новенький талл. Ну надо же. Не ревнует? — Нет, Окделл, — Рокэ, тщательно вытерев руки, потянулся и легко встрепал отрастающие без пригляда Людей Чести волосы Дикона, ощущая, как тот замирает настороженно под его пальцами. — Сомневаюсь, что это поможет. Любви не покупают чужими смертями, знаете ли. Ее в принципе не покупают, кроме, разве что, благосклонности наших прекрасных дам из числа маркитанток. Но война-то как раз меня любит, и не вежливо еще больше откладывать наше с этой эрэа свидание. После этого Дик изменился к нему. Продолжал приносить отвар, мямля в качестве оправдания что-то о собственной детской хвори и сорванном кашлем горле. Иногда подолгу задерживал на эре пристальный взгляд. Вероятно, терялся в догадках относительно личности неизвестной эрэа. Отвлекал, как умел, внимание собеседников, если видел, что Рокэ борется с новым приступом — тот под этой неловкой заботой частенько его побеждал. И хоть хмуриться Дикон меньше не стал, но, казалось, практически бросил злиться на монсеньора за все подряд, от падения дома Раканов и до фамильярности с адуанами. Даже как-то присел к одному костру с ними, забыв про высокомерие, и затеял беседу о Холте и холтийском поверье насчет опасности моря. Бонифаций поведал об этом с большим одобрением, прозревая в смягчившимся нраве норовистого оруженосца руку, собственно, его эра. Впрочем, Дикон в ответ на подтрунивание Рокэ лишь смутился и буркнул, что ничего нового все равно в тот день не узнал — тут же вскинувшись и заверив запальчиво, что в расспросах был осторожен, будто Алва его обвинял. — Вы радеете за мою жизнь, юноша, с таким пылом! Я, право, смущен! Что сказали бы ваши друзья? — Рокэ был в отвратительном настроении в этот вечер, и третировал своего невольного, бессознательного мучителя. — Я ведь… приносил клятву, — Дикон взглянул смущенно и сердито, почти что как в прежние времена. — Клятва… стало быть, из-за нее вы не рады, что достаточно лишь подождать, и бельмо на глазу Людей Чести исчезнет само? Юноша заиграл желваками: — Это… это неправильно! Вы же… вы Первый маршал! Вы не можете… умереть… так. Рокэ коротко хохотнул: — В этом нет ничего особенного. Все военные, разумеется, предпочитают если и умирать, то в бою, но не так уж редка для них смерть от поветрия, от прокисшей похлебки или гнилой воды, от гангрены на небольшой ране, от случайно взорвавшихся боеприпасов… Прозаичная смерть с кровохарканьем или поносом. И такая моя кончина, кстати, ваших друзей тоже должна скорее порадовать. Или вы полагаете, они жаждут воздать мне последние почести, как в имперских легендах воздавали достойным врагам? Сейчас не те времена — если те времена действительно были когда-то. — У нас с вами дуэль, — пробубнил в ответ Ричард неуверенно, но упрямо. Рокэ всласть посмеялся и все же подумал: а он мог бы простить меня. В эти дни чудилось, что Дик Окделл по какой-то неясной причине и вправду готов простить своему кровнику многое: лишнюю откровенность и резкие шутки, тонкие оскорбления и унижающий облик героя отвратительный кашель, доходящий до позывов рвоты, отнятую дуэль и едва ль — на какое-то время хотя бы! — ни заколотого отца… очень многое. Кроме, разве, своего Оскара. Алва так и не понял, набился ли Феншо-Тримэйн в друзья герцогу Окделлу, полагая, что, пускай и опальный, род последнего все же до сих пор слишком влиятелен, чтобы таким знакомством можно было пренебрегать. В пользу этого говорил выбранный им мишенью для совместных шуток и проказ Манрик. Или все-таки генерал продолжал приглядывать за щенком Талигойи по просьбе Ариго? Катарина на Феншо жаловалась, но всерьез ли она говорила, никогда было не понять. Могла лишь отводить от себя подозрение. А от него? Чем не шутит Чужой, да могла! Если уж Ворон Алва буквально умирал теперь от любви, неужели Ее Величество уж совсем не способна была хоть немного проникнуться бравой бестолочью? Рокэ льстил себе мыслью, что — вот им, например, смогла. Не всерьез, никогда не всерьез и не насмерть, конечно… Странно, но ему нравилось это — вдруг понять, что он все еще может, способен еще — насмерть, искренне. Что не все эта жизнь в нем сожгла… Если все-таки притвориться, что у Рокэ есть вера в людей, можно предположить, что Феншо в самом деле всего лишь невинно нравилось общество искреннего, заглядывающего товарищу в рот мальчугана. Дикон тоже был очаровательной бестолочью, а его детское ожидание славного будущего заражало против воли и здравого смысла. А уж как он умел восхищаться! Иногда Рокэ даже жалел, что приходится постоянно подрезать белоснежные крылья восторженных его фантазий, но куда хуже было представить, как они его подведут, и чем это закончится. Рокэ сам-то уже не был Ласточкой, ну а вепрям летать не положено вовсе. Потому глаза юноши рядом с циником эром гасли, а подле болтуна генерала — все ярче и ярче сияли. Да он смеха-то Ричарда — искреннего, свободного, беззаботного смеха, — до того как тот близко сошелся с Феншо, пожалуй, что и не слыхал. Удивительно ли, что мальчишка его не простил? Даже не попытался понять. Зато заговорил откровенно и без фанаберий, улучив время наедине — только глупостей наговорил, вытряхнув на и так совершенно взбешенного Рокэ ворох собственных — взрощенных славным Оскаром — оскорбительно вздорных догадок. Оказалось, что Рокэ решил расстрелять генерала из-за ревности к Ее Величеству. А ведь кажется, он так и не сказал юноше, что вполне равнодушен к той. Нет, когда-то она его несколько интересовала — хитрый, ловкий противник, опытная любовница — но была больше вызовом и приключением, чем желанной женщиной. Окделл все еще разорялся, неуверенный, какой из аргументов подействует меньше: тот что про «недостойно мужчины и дворянина» — вздумал эра учить, и впрямь! — или тот, что про «вы же сами сказали, чужими смертями любви не получишь». — Достаточно, — рявкнул Алва, ощутив подступающую мигрень. — Ваш Феншо много мнит о своей персоне, за это и пострадал. Мне весьма наплевать, чью там нежную склонность он приписывает себе — хотя, юноша, на правах монсеньора разрешите напомнить, что мужчине и дворянину за подобные речи в отношении венценосной особы следует вызывать болтуна, не потворствуя. Генерал погубил людей. О последствиях собственной эскапады он был осведомлен. Сделал ставку и проиграл. Это все. — Но и вы нарушали приказ! Рокэ бросил разглядывать вытертое тиснение на кожаной фляге с касерой и взглянул на него. Вот как? Стало быть, он бы прав. Ненависть герцогини Окделл зиждется не единственно на смерти Эгмонта. Мирабелла, урожденная Карлион, не преминула рассказать. Ричард выпятил подбородок: — Оскар тоже мой родственник! — Верно, и тоже по матери. Впрочем, в этой стране даже я прихожусь вам какой-то родней. Но не важно, вы правы, — он провел рукой по глазам, — и я приказ нарушал. Но в отличие от генерала, нарушая его, я знал, что за этим последует казнь. Окделл чудом смолчал, но смотрел вызывающе, и Рокэ усмехнулся: — Да, я искренне так считал. И еще, как положено… дворянину, — он проехался по словечку голосом, словно по непристойности, — полагал, что моя жизнь — достойная плата за жизни сотен товарищей, обреченных моим командиром. А теперь объясните мне, какой важной причиной руководствовался обожаемый ваш генерал? Кроме веры в свою безнаказанность и амбиций? Дикон быстро сглотнул. Только что твердый взгляд серых глаз стал растерянным и… расстроенным. — Вы же знали, что он это сделает! — почти выкрикнул юноша. — Вы могли его остановить! Рокэ хмыкнул, потом осторожно сглотнул. В горле снова скреблось, но момент был ужасно неверный. Нельзя. — Если… — осознав, что Первый маршал даже не снизойдет до ответа на последнюю дурость, Дик заставил себя успокоиться и мучительно подбирал слова, видимо исчерпав все пристойные аргументы. Рокэ мрачно порадовался наконец просыпающемуся в мальчишке упорству, — если Оскар… он прав. Ей… тем, кто любит его, будет больно. Разве вы так жестоки, чтобы причинить боль… даме, сами же из-за которой… — В самом деле? «Из-за которой сам же» — что? Дик замялся, отводя глаза. Рокэ вдруг надоело и он проронил лишнее, поддаваясь усталости: — Это даже не дама, Окделл. О, какой полный ужаса взгляд округлившихся глаз. Этот взгляд бы на холст, зарисованный кистью Каро… На картину суда над Ринальди, к примеру. — А что до принесенного горя — то у сгубленных нынче солдат тоже были, наверное, близкие. О них вы не подумали? Ричард, кажется, вообще сейчас перестал думать об Оскаре, но промямлил: — Он достоин, наверное, наказания… суда, но… — И еще одно, — Первый маршал поднялся, показывая, до чего вся мистерия ему наскучила, — еще одно. Ведь и вы знали, как он поступит, не правда, корнет Окделл? Ричард вскинул глаза, но промедлил с отказом от этого обвинения. Точно. Мальчику все еще претит ложь. — Поразмыслите на эту тему, — бросил Рокэ, едва ли не каркая. В груди немилосердно жгло. — Даже если!.. — наконец-то нашелся с ответом? Но уже было все равно. — Вы свободны! Верный оруженосец каждый вечер исправно — ненужно — заваривал для него горьковатый отвар горной травки, а Рокэ не хватало воли перестать попусту изводить невеликий запас чудодейственного лекарства. Ему нравилась эта забота. Вздорный юноша начал терпеть его шутки и ласковые — на вкус Рокэ — издевки, то ли из человеколюбия, то ли просто взрослея. Стерпел, кажется, даже расстрел — Рокэ предупредил Савиньяка, и Эмиль не пустил Дика двинуться к приговоренному с дидериховским монологом и требованием расстрелять тогда уж их обоих. Вплоть до казни бириссцев Окделл все еще сопровождал его, бледный от недосыпа и душевных метаний, с пустым взглядом сомнамбулы. Лишь тогда сделал глупость — и не выдержал очередного урока. А теперь Рокэ Алва скалил зубы и болтал о пустом, ощущая свое бессилие. Не поскачешь же за ним в степь. Самое изумительное, что избавиться от проклятия дочери Унда можно было еще одним способом. Самым легким. Предмет страсти должен был умереть. «Если вы проследите, чтобы их оскопили, лишили одной руки, ослепили»… Он ведь может и не погибнуть. Интересно, а Алва сумеет его разлюбить — изуродованного и кастрированного? Хорхе, мудрый и вечно — Чужой знает, что конкретно — но тонко что-то понимающий, игнорируя рану, составил ему компанию, молчаливо поддерживая. Кто-то точно уже отрядил людей на его поиски. Вероятней всего, Эмиль. Дик — ровесник Арно, Савиньяк вполне представляет, на что может нарваться вчерашний унар. А ты, сударь Проэмперадор, делай вид, что не знаешь. И что тебе все равно. Тебе нравилось, что не нужно деликатничать с юношей, ты ведь мерзавец? Что ж, веди себя как мерзавец. А ведь могут не только кастрировать. Ричард — статный мальчишка, но и нежная миловидность юности не сошла еще полностью. В его возрасте Рокэ, кажется, был скорей страшненьким — большеротым и угловатым, вороненком и был. А вепреныш его… он сладкий. Шеманталь с Бонифацием изображали беседу. Интересно знать, адуаны хоть отчасти прониклись тем, как герцог Окделл пересилил себя, на равных обратившись к ним как-то с беседой мифах и сказках? Интересно, он так и не смог разобраться, кого именно Ричард считает достойным презрения. Юный герцог был вежлив с прислугой, и любезен с мещанами. Не грубил и навозникам. Ненавидел ли он Колиньяра? Феншо был ординаром, но Старая Знать не брезговала ординарами. Дик ни разу в присутствии Рокэ не обругал солдата, даже не замахнулся на нищего попрошайку, что однажды пристал на воротах почти к стремени Соны. Но он презирал адуанов, относился с иронией к Бонифацию и с какой-то обидой и симпатией к Эмилю… Впрочем, да, Савиньяки «предатели» и все же «ровня». Интересно спросить у него самого — сходным образом вел себя Эгмонт, а вот Килеан или Вальтер разграничивают людей на достойных их общества или нет, очевидно, совсем иначе. Джастин, помнится, привечал всех… Рука дернулась провести по глазам, сжать виски, но в присутствии Хорхе даже жестом пожаловаться на мигрень было идиотизмом. «Барсам» он может и не попасться. Сона — умная девочка, но дойдут ли они до реки, сколько у Ричарда было воды во фляге, не сглупит ли он, заночевав на земле, в окружении диких кошек и вездесущих ызаргов? Чтоб горел ты, Ринальди, в том Закате, куда попал! Даже дева найери, дочь Унда не смогла пересилить тебя, даже новое это проклятье… — Соберано, к вам молодой дор, дор Эмилио и… Рокэ взмахом руки приказал допустить. Значит, все-таки Унд был сильнее? Лейе Унде, раз так! — Рокэ! Нашлась пропажа! — возгласил Эмиль, чуть ли не волоча за собой Ричарда, будто бы заупрямившегося длинноногого жеребенка. — Сам вернулся, — примирительно заверил Курт. Ричард взглянул испуганно. Стало быть, отпустило, если сообразил, чем его выходка вполне может теперь обернуться. — Как вы вовремя, господа. Я как раз вспомнил, что задолжал поучительную беседу о Золотом Договоре своему оруженосцу. Эмиль переглянулся с Куртом. Хорхе, мудрой души человек, одобрительно улыбнулся. — Рокэ… — Вы ведь выучили урок, юноша? — с угрожающей мягкостью осведомился он. Окделл, тут же ощутив эту угрозу, глянул одновременно отчаянно и мятежно. Рокэ, кажется, чувствовал, как разит он него теперь — конским потом и собственным, степной пылью и степным ветром, жаждой, голодом и усталостью, непокорным испугом. Будь сейчас воля Алвы, он бы просто схватил идиота и дышал им, дышал, живым дурнем… Через миг он не смог дышать. Изумляло не то, что что Дик выручил его снова. Больше то, что его полководцы так резво исчезли, поверив в обычную выволочку. — Монсеньор, я готов отвечать по уроку! — Ричард выпалил это, заметив, как эр... Что? Сглотнул? Поперхнулся и тут же сдержал себя? Как уткнулся в стакан, полный касеры? Что за признаки юноша выучил — и почему не подвел своего эра прямо сейчас? Это ли было рыцарской верностью в представлении Дикона? Рокэ, не доверяя голосу, глянул многозначительно— Шеманталь первым засобирался проведать, вернулся ли Коннер. — С вашей раной нужно лежать, — укоризненно обратился Курт к Хорхе. Тот, болезненно поморщившись, согласился и даже позволил барону немедленно проводить себя. Эмиль фыркнул: — Не буду мешать, господа, — и ушел, не ища предлогов. Бонифаций откланялся тоже, многословный, как и всегда, Рокэ даже не слышал всего, Ричард что-то ответил — и полно… Это было нелепо, поспешно, скомкано, на мгновение Рокэ поверил, что все они попросту знают… Он пришел в себя только когда стоял уже, глухо давясь, на коленях перед своим собственным оруженосцем. — Я поэтому и вернулся, — бормотал виновато мальчишка, — вспомнил, надо же сделать отвар… Алва как-то смог отвоевать глоток воздуха, тут же потратив тот на бессильное: — В глотке у меня уже ваши тра… Он опять скорчился на земле. — Монсеньор, может, все же позвать лекаря? Вы же можете приказать ему сохранить вашу тайну, деньгами или угрозами. Раньше не было так… Раньше и вправду не было так. Раньше Рокэ не харкал отчаянно, выталкивая из глотки мелкие, но безжалостно раздирающие гортань цветики, не высмаркивал в полу поданной оруженосцем вместо тряпок рубахи бесконечные лепестки, не покачивался, дрожа, словно в худшем похмелье. И не думал еще пока, что не выдержит год. Понимая, что — выдержит, да. — Будет хуже, — невнятно пробормотал он, когда все, казалось бы, кончилось. — В легких еще нет гноя, и я не чувствую крови. Ричард, дайте свечу. — Сейчас! Крови не было, были цветы, пока немногочисленные, небольшие, и слава Чужому, что хоть не на соцветиях, это было бы слишком больно. Вероятно, соцветия остаются внутри. Ричард замер, уставившись на лысоватую землю, на серый степной песок, в небольших темных пятнах слизи, на рубаху в зеленых листочках и нежнейших лиловых цветах. — Но ведь это… Ведь это надорский… — Ричард, дайте платок. И воды. Но мальчишка не слышал. — Ведь это же мой… Но ведь… Рокэ тоже взглянул на рубаху. Он не слишком-то хорошо помнил, как выглядят эти цветы. В Кэналлоа как приправу и оберег употребляли листву, и листву он давно узнал. — Монсеньор… вы сказали…. — Дикон выглядел так, словно это он из них двоих тут был проклят. — Вы сказали сегодня… вчера… Словно у него тоже беда. Рокэ фыркнул. Брезгливо утер нос измаранной тканью. Прохрипел: — Хватит быть столь смертельно серьезным, Окделл. Лучше бы посмеялись. Эта шутка ужасно смешна.