Погрешность

Веритас Рацио приходит каждую пятницу ровно в семнадцать часов двадцать две минуты, в диапазоне между тридцать седьмой и сорок первой секундой. Он не пользуется лифтом и поднимается по лестнице в кабинет на четвёртый этаж без единого признака одышки. Вешает своё пальто на третий по высоте и второй по степени извилистости крючок на вешалке и неизменно предпочитает занимать правую сторону плюшевого дивана. Веритас Рацио просит не включать общий свет или настольную лампу в комнате и совсем не щурится, когда опускающееся за горизонт солнце из окна упрямо светит ему в глаза. Его взгляд почти всегда устремлён вниз, где, по обычаю своему, на неприметно тусклом круглом коврике одиноко стоит кожаный дипломат, который он никогда не успевает занести домой после работы. Веритас Рацио каждый раз снимает не менее четырёх тёмно-серых ворсинок со своей рубашки, когда поднимается с дивана, и недовольно вздыхает, по пути в прихожую находя ещё парочку уже на брюках. Он не хлопает дверью, а за ней всё так же игнорирует лифт, сворачивая в неосвещённый перегоревшими лампочками лестничный пролёт, исчезая из искажённого поля зрения дверного глазка. Веритас Рацио посещает психолога уже два с половиной весенних месяца, и Авантюрин совсем не понимает зачем. Однако вместо вульгарного любопытства и откровенной невежественности ему позволено заострять внимание только на размытых, смешанных друг с другом понятиях, чтобы не напирать, не вызывать лишних вопросов и как можно аккуратнее подобраться к сути. Потому что именно Авантюрин является психологом Веритаса Рацио. И, кажется, никого из них не радует этот факт. Конечно, “психолог“ – это и правда совсем громкое неуместное слово, требующее как максимум – умение профессионально копаться в чужих мозгах, а как минимум – наличие высшего образования, но именно под ним Авантюрин и скрывал свою… особенную квалификацию. Если говорить начистоту, то и помощь людям не являлась основной его целью, но так уж сложилось, что в большинстве случаев его слова оказывали положительный эффект на их сознание или действия. Кроме, разумеется, Веритаса Рацио. Наверное, будучи профессорами любой ветви царицы наук, будь то примитивная геометрия или математический анализ, от упоминания которого в коленях каждого уважающего себя гуманитария пробегала крупная дрожь и случалась паника, люди автоматически становились неподкупны для банальных невербальных намёков или задушевных разговоров, – Авантюрин, впрочем, всегда был приверженцем мнения, что и души-то у них как таковой вовсе не существовало – иначе объяснить ту холодность и незаинтересованность Рацио собственными ментальными проблемами не получалось. От Веритаса веяло преподавательским духом запрета, чётко выстроенными границами и неприятно оседающей железным привкусом на языке субординацией. Хотя если быть точнее в своих выражениях, то просто нехило так несло душностью. Каждый раз на их сессиях у Авантюрина в голове появлялось по меньшей мере четыреста девяносто семь мыслей о побеге из собственного кабинета, а ещё около восьмисот – о жалости к тем несчастным студентам, которым приходится иметь дело с Рацио чаще одного дня в неделю. У таких людей, как этот задушный профессор, несмотря на их ровно поставленный тон, логику повествования и несравненный ум, есть множество вредных разговорных привычек. Например, настойчивые просьбы не перебивать, даже когда никто ещё не успел сказать слово, разочарованные выдохи, саркастичные паузы, иллюзия закатывания глаз и, естественно, ненавязчивый кашель для привлечения внимания. Авантюрин бы не удивился, если бы Рацио просил его поднимать руку, если тот хочет что-нибудь спросить или сделать замечание. Конечно, это всего лишь элементарные инструменты для отстаивания базового уважения к себе и своим словам, но Авантюрин всю свою жизнь рос немного другими понятиями. Довольно приземлёнными и в достаточной мере исключающими любые намёки на уважение. И именно поэтому каждый раз он задаётся вопросом: «интересно, Келус вообще сообщил ему, какой я психолог?». Дело в том, что Авантюрин видел будущее. Любое прикосновение, контакт кожа к коже, и он уже знает всё вплоть до точного времени смерти, если, разумеется, в поле зрения жертвы на тот момент находились часы. И нет, ему ничего не известно о психологии, кроме как чтение языка тела и простейшая физиогномика для определения настроения и мыслей его клиентов. Он делает вид, что работает психологом, чтобы люди охотнее и проще относились к тому, куда именно они идут. Ведь намного легче сказать мужу “я к психологу“, чем “я к своему ясновидящему“. И как бы смешно это ни звучало, такая незатейливая афера приносила слишком много выгоды, чтобы вдруг вспоминать о совести и отказываться от прибыли в угоду праведности. Авантюрин никогда бы не подумал, что такой человек, как Рацио, добровольно придёт на приём к психологу, у которого даже не было личного сайта, а кабинетом служила небольшая однокомнатная квартирка, обустроенная в полуофисном стиле. И, как оказалось, пришёл он действительно по рекомендации их общего знакомого Келуса, вероятно, являющегося единственным другом как для Рацио, так и для Авантюрина. Парень посоветовал сходить Веритасу к психологу, чтобы что-нибудь сделать с его узколобой эмпатией, – по его мнению, если Авантюрин сообщит ему дату собственной смерти, профессор вмиг исцелится и начнёт хотя бы со снисхождением относиться к немного глупым людям, мол, жизнь коротка и полюби ближнего своего, – и заодно дал адрес вместе с рабочим номером подходящего знакомого «профессионала». И с тех самых пор Рацио приходит к нему раз в неделю. Авантюрин в самом деле не понимает зачем, потому что общение у них не заладилось ещё в самую первую встречу. Веритас тогда всем своим видом излучал скепсис, скучающе разглядывал психолога с ног до головы, игнорировал почти все вопросы, считая их глупыми и недальновидными, а в свою очередь говорил о совсем отстранённых от душевных травм и психоанализа темах: о критическом мышлении, работе в университете, значимости уровня интеллекта, а ещё об интересных научных статьях, которые бы пошли на пользу Авантюрину и его хромающей области познаний в собственной-то профессии. О своих проблемах или жизненных трудностях даже словом не обмолвился, и Авантюрин, уязвлённо задетый чужими нетактичными намёками, начал судорожно перебирать в голове более заумные и начитанные термины из книжек по психологии, чтобы не подавать вид, будто не мог разобраться в чужой голове. Как там было… дидактогения? Канцерофобия, экстрапунитивность, амбитендентность? И по закону откровенной подлости ни одно из них не помнилось по определению. В конце той злосчастной сессии Авантюрин искренне верил, что с Веритасом они больше не увидятся. Что впечатление о себе он оставил настолько не внушающее и неизгладимое, что такой придирчивый человек, как Рацио, никогда в жизни не оформит повторный визит. Но уже в следующий вторник его верная трудолюбивая секретарша Топаз положила на рабочий стол новое расписание, и одна из строчек в нём иронично именовалась «Веритас Рацио – пятница – 17:20». Авантюрин тогда искренне посмеялся, хоть ничего в этой ситуации парадоксально не несло в себе ни капли юмора. И если бы не природное любопытство, томящееся в груди из-за ожидания новой встречи, он бы отменил запись профессора ввиду неожиданного несчастного случая и, поджав хвост, переехал в другой город. Было бы легче, дотронься он до Рацио и посмотри в его будущее. Все, кто к нему приходил, действовали по надёжной, годами выверенной схеме: выливали шквал своих рассказов о несчастной судьбе, жаловались на жизнь и плакали, пока Авантюрин утешающе клал руку им на плечо или ладонь. Считывал будущее, давил на нужные точки и рассказывал о том, что увидел. По обыкновению своему, проблемы у людей были всегда одинаковы: любовь, деньги и, что не удивительно, пьянство. Авантюрин даже вывел для своего удобства скрипт с самыми душевными и наиболее подходящими фразами, которые следует сказать, чтобы никто вдруг не подумал, будто ему всё равно. Разделил на категории, распределил по степени слезливости и значимости для самых чувствительных и пользовался до тех пор, пока не происходили исключительные случаи. Например, та женщина, что часто приходила перед Веритасом. Помнится, она хотела иметь детей, но отказывалась рожать, потому что боялась, что её муж бросит их так же, как и предыдущий. Авантюрин увидел, что родить ей суждено двойню, а бросать её одну никто не станет, о чём и поспешил сообщить, встречая безграничное счастье в уставших бесцветно-блеклых глазах. Она благодарила его очень долго. Настолько, что таймер на часах истошно запиликал, оповещая о законченном сеансе, и, что ж, видимо, судьба и правда несправедлива, потому что Авантюрин так и не успел рассказать ей о том, что муж этот будет беспросветно пить и бить её с детьми до самого её несчастного финала. Всё, что творилось за пределами его оплаченного часа – не его проблемы. Авантюрин никогда не считал себя хорошим человеком. Однако, когда после той женщины в кабинет заходил Рацио, отчего-то сердце давило колючей совестью. Что-то в его взгляде не давало расслабиться. Выводило на чистую воду, сжимало рёбра тисками, и Авантюрин в такие моменты часто ощущал себя полностью раздетым и стоящим в центре пустой тёмной комнаты, в которой даже не разобрать, с какой стороны на тебя смотрят. С каким голодом пожирают и с какой жаждой испивают до дна. В своей бесконечно говорливой, виртуозной натуре он переставал находить нужные слова. Быть может, потому что сам Веритас не давал говорить, каждый раз предпочитая вести свой монолог на сеансе, но Авантюрин точно знал – он просто потерялся и не мог решить, как действовать дальше. Как вести себя, что отвечать и в какую сторону вести их игру. Угроза поражения ещё никогда так громко и затяжно не дышала ему в спину. Вероятно, запах изо рта у неё не самый приятный, но Авантюрин ещё не был готов поворачиваться к ней лицом, чтобы убедиться. Во всяком случае, не так быстро. Проблема крылась в том, что Рацио был до безобразия нетактилен. Не здоровался за руку, держал дистанцию и наверняка бы покинул помещение быстрее щелчка пальцев, если бы психолог вдруг рискнул подсесть к нему на диван. Авантюрин уже всерьёз подумывал учинить с ним спор и завязать драку, лишь бы дотронуться. Ему достаточно секунды, всего лишь мгновения, чтобы раскопать ту скрытую уязвимую нить, вот только почему-то он до сих пор не определился, что намерен с ней сделать. Играючи потянуть, поддразнить и оставить рваться самостоятельно или беспристрастно разрезать ножницами, наблюдая за ещё одной пошатнувшейся судьбой. Каждый раз, когда Рацио приходил, Авантюрину казалось, что выбор очевиден, но по окончании сеанса, провожая профессора до двери и наблюдая за его спускающейся вниз спиной через дверной глазок, отчего-то появлялся третий вариант, озвучивать вслух который не позволяла гордость. Впервые на памяти провидца кто-то безмолвно смог напомнить, что в груди у него так же, как и у всех, зияет дыра. Большая, холодная и, подобно рваной ране, истекающая чёрной вязкой кровью. Авантюрин всю жизнь прикрывал её поддельными дипломами и сертификатами по психологии, но, как оказалось, спина до этого всегда была открыта. И как теперь прятать её от Веритаса – задачка посложнее, чем дотронуться до него хотя бы пальцем. Рацио всегда сидит на диване прямо напротив Авантюрина, который не решался подняться из-за стола и устроиться хотя бы в мягком кресле, что стояло чуть поодаль от центра. Изящно ровная осанка, скучающий взгляд, безвкусно едкое высокомерие и голос… ох, монотонность должна быть вписана в восьмой смертный грех. Веритасу стоит только открыть рот, как Авантюрин сразу чувствует, что секунды превращаются в часы, стены начинают давить со всех сторон, а в лёгкие больше не поступает воздух. Его клонит в сон, но профессиональная этика не позволяет даже зевнуть, когда говорит клиент. Вернее сказать – гость. Авантюрин ласково зовёт их гостями, потому что для всего в его работе должно существовать особое понятие. Не терапия, а помощь. Не кабинет, а комната. Даже трогать людей нужно по-особому: не для взгляда в будущее, а чтобы оказать профессиональную поддержку. На профессионально выверенном конечно же профессионалами расстоянии. Авантюрин вообще любил эти “особые“ понятия. Так у людей создавалось впечатление, что им действительно оказывают специализированную помощь. Маркетинг всегда протекал в жилах этого страстного любителя забивать до отвала деньгами ту самую дыру возле сердца, и до появления Рацио в его жизни это, как ни странно, работало. По крайней мере, Авантюрин не жаловался, а Топаз учтиво делала вид, что ничего не замечает и забота о душевном равновесии начальника совсем не входит в её компетенции. Веритаса не прочитать ни по позе, ни по выражению лица. Авантюрину иногда кажется, что ему действительно скучно, но затем тот снова звонит с целью записаться на сеанс и вгоняет растерянного психолога в ступор. Однако он был бы самым бессовестным в мире лжецом, если бы сказал, что не рад. В какой-то момент визиты Рацио становились для него глотком холодной воды в полдень среди знойной летней пустоши. Тот самый исключительный, интригующий случай, для которого еще не вывели действенной формулы и не напечатали рабочий скрипт. Авантюрин не рискнул бы утверждать наверняка, но, кажется, его сводит с ума одна лишь мысль о том, что Рацио может испытывать то же самое. Всё же профессор не из тех людей, кто станет продолжать общение, если его не устроит хотя бы пятая доля их взаимоотношений. И если сам Авантюрин испытывал колкий азарт, томящийся у самого горла, ведя беспроигрышную лотерею на двоих, то Веритас, вероятно, пытался решить задачку со звёздочкой, какую обычно оставляют для самых любознательных и влюблённых в тяжёлые нестандартные случаи. Тем не менее Авантюрин всё же нервничал. На кону стояла его репутация и, возможно, даже кое-какое накопленное состояние, поэтому собственное минутное (а если быть точнее – часовое на каждой неделе) влечение не должно всецело угрожать его привычному образу жизни. Из-за этого провидец искусал себе все губы и не единично ломал короткие ногти на пальцах, запутавшись в своих планах и тактиках. Стоит только подумать о Рацио, как вся самоуверенность и гордость оступались и, едва не падая, спутывали все слова, которые Авантюрин намеревался сказать. Даже его дар начинал барахлить, заставляя трогать клиентов дольше привычного. Он просто не мог сосредоточиться. В одной из немногочисленных книжек по психологии, которые Авантюрин считал необходимыми для прочтения, чтобы легче было орудовать заумными понятиями, приводились пути решения его маленькой проблемы. Один из них гласил: «если существует неизбежный раздражающий фактор, нужно уметь от него абстрагироваться». И, боги, если бы Авантюрин мог абстрагироваться от еженедельного пятничного сеанса с Рацио, кто знает, чем бы всё это могло обернуться. Топаз думается, что у провидца как минимум началась бы ломка. Ещё одна проблема заключалась в том, что чем больше Авантюрин старался не думать о Веритасе и его греховной монотонности, тем меньше оставалось в его голове мыслей не о Веритасе. Попытки тщетны, коэффициент поражения неуклонно рос, как курс кредитов, а сам Авантюрин приходил в молчаливую ярость от понимания, что собственноручно способствует тотальному обесцениванию своего же мыслительного процесса. «Чем больше стараешься не думать о Рацио, тем больше думаешь о Рацио». Монотонный парадокс. Закон идиотов. Рацио назвал бы это инфляцией. — Вы слишком давите мне на грудь, — раздался чужой голос в затянувшейся тишине. Авантюрин сморгнул свою задумчивость и вернулся к реальности. Веритас привычно сидит напротив него, закинув ногу на ногу на плюшевом тёмно-сером диване. Выжидающе смотрит и, должно быть, ждёт ответ на какой-то вопрос, который психолог по невнимательности упустил из виду. Авантюрин судорожно перебирает в голове последние две минуты их разговора, но ничего из этого не вяжется со словом "грудь". Задавать вопросы Рацио носит запретный и непозволительный характер, но тот всё равно замечает "искру умственной неполноценности", как любил называть это у студентов, в его глазах и, устало вздохнув, снисходительно поясняет: — Ваш взгляд. Довольно коротко, но Авантюрин наконец понимает, что всё это время бесстыдно пялился на распахнутый до груди ворот чужой рубашки. Веритас всегда расслабленно отпускает на ней пару пуговиц, когда заходит в комнату. Должно быть, даже поглотителям воздуха иногда требуется дышать. Авантюрин наигранно прокашливается, делая вид, что безмерно пристыжен и ему очень жаль, а затем согласно кивает, поднимая взгляд. — Большинство моих гос… клиентов стесняются зрительного контакта, — он намеренно оступается в словах, чтобы отвлечь профессора от последующей лжи, — сорок семь процентов людей опускают взгляд ниже подбородка, если не собираются встречаться глазами. Я всего лишь в их числе, прошу простить, если доставил вам дискомфорт. Он улыбается, прикрыв веки, и едва удерживает разочарованный вздох, когда Веритас всё же замечает: — Халтурная статистика, в которую не включены даже слепые. Тот, кто выявлял её, не считал их погрешностью, впредь тщательнее подбирайте для себя литературу, доктор, — Рацио смеряет строгим взглядом книжные полки за спиной провидца, вероятно, пытаясь вычислить, какая из обложек гласила «самые идиотские и неподтверждённые данные, которыми можно запудрить людям мозги». Авантюрин хочет устало выдохнуть и незаметно посмотреть на время, но удерживается – он уже давно понял, что Веритас его тоже читает. — Не поймите меня превратно, мне всё равно на какую мою часть тела вы смотрите, — продолжает профессор, — я лишь хотел подчеркнуть, что давящий взгляд – признак не сосредоточенности. В университете у меня таких целая аудитория, я всегда знаю, когда меня не слушают. Авантюрин щурит глаза и понимает, что попался. Был расколот как орех и пал жертвой своего же оружия – наблюдательности. Потеря бдительности рядом с Рацио начинала носить смертельно опасный характер, и если он в скором времени не заглянет в его будущее, то игра, впервые на памяти, будет проиграна. Авантюрину срочно нужно задеть за живое. Обнаружить ту самую дыру за расстёгнутым воротом рубашки и заставить её болеть, иначе на него заведут дело о шарлатанстве. Где это видано, чтобы психолог считал ворон на своём же оплаченном сеансе? И вряд ли это будет единственным вопросом от прокурора в зале суда. Авантюрин уже было открыл рот, чтобы начать оправдываться, но Рацио его опережает: — Вы верите в гороскопы? Внезапный вопрос, от которого набранный в лёгкие воздух стягивается и подобно сигаретному дыму заставляет закашляться. Авантюрин сдерживает в себе этот порыв, гулко сглатывает и встречает на себе вопросительный бронзово-переливистый взор. — Предсказание будущего по звёздам, — зачем-то поясняет Рацио, задумчиво переводя взгляд на окно, за которым уже стремительно начинало темнеть, — по картам с разноцветными картинками, по рунам, купленным в онлайн-магазине с бесплатной доставкой. Скажите, для вас это имеет какой-нибудь смысл? Авантюрину мерещится искусный подвох, но распознать его, вопреки своему тщательно вытренированному чутью, не может. Да, он многое знает о подобных вещах, поскольку в начале его… так называемой «карьеры» приходилось притворяться медиумом, но всё это уже давно в прошлом. Особенно когда Рацио говорит об этом в таком тоне. Невольно атмосфера между ними начинает давить, и неясно: дело в неприязни Веритаса к эзотерическим атрибутам или же к самому Авантюрину. Что он вынюхивает? Провидец складывает руки на столе и добродушно улыбается, подбирая подходящий ответ. Казалось, что от этого вопроса зависит непозволительно много. Будто стоит сделать неверный шаг, и случится что-то непоправимое. Чёрт, Авантюрин весь горит предвкушением. — Знаете, господин Рацио, — лукаво тянет слова, заставляя профессора вернуть к нему взгляд, — мне часто приходится иметь дело с суеверными людьми. Магия планет, астрология, таро… как человека, заинтересованного в их душевном равновесии, меня не может не радовать тот факт, что наблюдение за звездами способно их успокоить и отвлечь от саморазрушения. Поэтому, думаю, да, в какой-то степени для меня это имеет смысл. Но не более, чем инструмент или рычаг… Авантюрин прерывается, поняв, что неудачно подобрал слова. — Давления? — договаривает вместо него Веритас, и даже сквозь упавшую на его глаза чёлку видна промелькнувшая в них искра. Она называется «ты попался», и Авантюрин звонко смеётся, ощущая себя превосходно загнанным в угол. — Можно сказать и так. Поймите, это всего лишь вопрос предпочтения. Честно говоря, психология и псевдонауки довольно плотно переплетены друг с другом, вам так не кажется? Люди склонны воспринимать размытые и обобщённые описания личности как полностью верные и касающиеся только их. — Эффект Бранума – один из величайших пороков человечества, — устало отвечает Веритас, закидывая ногу на ногу, — его нужно лечить, а не поощрять, доктор. Авантюрин откидывается на спинку кожаного компьютерного кресла и переводит взгляд на свою шляпу, мирно лежащую на краю широкого письменного стола. — Любопытно, профессор Рацио. Почему вас так беспокоит эта тема? — Считаю своим долгом избавлять страдающие нераскрытые умы от подобной чуши, что лезет из каждой щели. Есть большая разница в том, чтобы решить уравнение самостоятельно или заглянуть в будущее и узнать ответ из чужих вычислений. В конце концов, спустя поколения не останется никого, кто сможет понять этот пример правильно, а вымирание интеллекта в таком случае – лишь вопрос времени. Авантюрин хищно облизывается, не контролируя своё восхищение. В самом деле, Веритас – исключительный случай. Где-то в глотке застревает признание в том, что он может смотреть в будущее, а кончики пальцев покалывает от непреодолимого желания дотронуться и увидеть, к чему приведёт Рацио его избранный путь. Наверное, к чему-то намного более великому, чем любовь, деньги и пьянство. Провидец гулко сглатывает и вновь упирается локтями в стол, бессознательно стараясь приблизиться к Веритасу. Его тянет почти что физически, и отчего-то это влечение больно отзывается в кровоточащей дыре под сердцем. — Тогда скажите, профессор, — ему хочется шипеть подобно змею-искусителю, но на Рацио такие дешёвые трюки никогда не сработают. Веритас щурит веки в ответ, и вся обстановка в комнате становится до безобразия интимной и необъяснимо влекущей. Он знает, какой вопрос последует за этими словами. Знает, потому что сам вёл Авантюрина к нему, но отчего-то под рёбрами сладко тянет от предвкушения и оправданных ожиданий. — Будь возможность видеть будущее в самом деле реальной… — заговорщически продолжает провидец, и от взгляда Рацио его откровенно кроет, — неужели вы бы не поддались соблазну? Кажется, будто последнее слово растворяется эхом в месте, где звуковым волнам просто-напросто не от чего отражаться. Оно повторяется в голове, навязчиво раздражает слуховые рецепторы и звенит до тошноты громко и невозможно тихо одновременно. Авантюрин совсем забывает о своей притворной маске квалифицированного специалиста в области психологии. У него нестерпимо туго стягивается нутро, жжётся где-то под желудком, щекочет шею, а взгляд стремительно мутнеет, смазывая силуэт профессора в неразборчивое пятно. Рацио молчит около восьми секунд, а затем набирает в лёгкие воздух. Авантюрин же и вовсе забывает, как дышать. Интрига захлёстывает так остро и рвано, что ощущения напоминают предоргазменные судороги. Он уже давно стал замечать, что разговор с Рацио до головокружения похож на занятие сексом, но почему-то в этот раз Авантюрин слишком легко поддаётся. — Я… И чужой слегка дрогнувший голос тонет в заносчивом пиликанье таймера. Авантюрин хочет швырнуть телефон в стену и сжать пальцы на своём горле, но всё, что он сейчас может – виновато улыбнуться и подняться из-за стола. Всё случилось так быстро. Только что они оба стояли на краю обрыва по разные стороны от пропасти, а теперь им снова пришлось развернуться друг к другу спиной. — Не провожайте, — кивает Рацио и тоже встаёт с дивана, направляясь к прихожей. Авантюрин готов поклясться своей поддельной докторской степенью по психологии, что видел на лице профессора улыбку. Удовлетворённую, томную, настолько мимолётную и незаметную, что кажется, будто ему самому теперь потребуется психолог. Сердце в груди бешено колотится и не знает, сколько ещё крови влить в мозг, чтобы наконец вернуть трезвость мышления. Провидец держится за край пиджака на груди, не в силах отдышаться, во рту пересохло настолько, что хочется окунуться в ванну с холодной водой и выпить её до дна. Но как только дверь в прихожей захлопывается, к горлу медленно подступает скользкий ком паники. Он потерял контроль. Он нарушил все существующие правила и границы, которые только существуют в неосвоенном им мире психологии. Чёрт, да он же буквально провоцировал клиента на внутриличностный конфликт. Это можно смело приводить в доказательство государственному детективу по делу о мошенничестве. Что ж, права была Топаз, когда просила на всякий случай заранее искать себе хорошего адвоката. Авантюрин зачесывает рукой упавшие на лоб пряди и надевает шляпу, опираясь ладонью на стол. Очки привычно ложатся на нос, закрывая излишне привлекающий внимание своим ярким цветом взгляд. Придирчиво осмотрев себя в зеркале, Авантюрину думается, что он даже выглядит как обманщик: должно быть, у таких людей от рождения есть отличительная черта. Комната невыносимо давит своей пустотой и молчанием, напоминая провидцу о безбожно мерзком слове, начинающемся на «о» и сопровождающем его на протяжении всей жизни. Оно всегда шло рука об руку, ковыряло холодными пальцами задатки души где-то внутри и порой неосторожно пугало своей неизбежностью. Даже сейчас хочется от него убежать и спрятаться за бокалом вина и спинами фальшивых друзей. Вот только отчего-то противоречиво кажется, будто та невидимая дыра в груди, что всегда сквозила и шипела от боли, стала намного меньше. — Эх, мне совсем не пойдёт оранжевый, — шутливо вздыхает парень и отходит от зеркала, закрывая за собой дверь в кабинет.

***

Вместо полиции и бешеной своры детективов, Рацио вновь предпочёл беспокоить по поводу Авантюрина только рабочий телефон Топаз. Снова пятница. Снова семнадцать двадцать. В знак извинений за прошлый инцидент Авантюрин любезно предлагает чашку чая. Веритас никаких комментариев насчёт этого не даёт, но отчего-то на довольно формальное и не несущее в себе серьёзного смысла предложение вежливо соглашается, молчаливо дожидаясь, когда Авантюрин закончит мучать несчастную заварку на кухне. И пока кипяток в чашке стремительно окрашивается в мутный тёмно-каштановый цвет, провидец наконец осознаёт, что это может быть его первым и единственным шансом. Добродушная улыбка на его лице всегда настораживала людей, несмотря на то что в редкие моменты бывала искренней. Он старается не смотреть Рацио в глаза, подходя к нему с горячей чашкой в руке, и едва не цыкает, когда профессор просит поставить её на столик. Действовать приходится быстро и очень рискованно, но в своё оправдание Авантюрин может сказать, что Веритас не оставил ему выбора. Шаг, и вот он слегка шатается, безупречно делая вид, что запнулся о край напольного коврика. Ещё шаг, и рука с чашкой дрожит, разливая её содержимое в разные стороны. Последний неуклюжий шаг, и теперь провидец виновато нависает над намокающей тканью брюк Рацио, спешно стараясь смахнуть влагу ладонью. Глаза победно смеются, и стоит благодарить длинную чёлку за то, что скрывает его бесстыжую радость от наверняка раздражённого взгляда профессора. — Ох, прошу меня простить, — без затруднений выдавливает сожаление в голосе и пару раз проводит пальцами по чужому колену в притворных попытках помочь. Через одежду не сработает – дар слишком придирчив, но Авантюрин знает, что ему не позволят так просто… — Не нужно, — останавливает его за запястье Рацио, отводя руку в сторону от своих ног. Вот оно – холодное касание кожа к коже. Неминуемое, долгожданное и впервые настолько желанное. Авантюрин слишком резко поднимает на него взгляд и замирает. Дыхание подстреленной чайкой сбивается так сильно, что впору умереть от гипервентиляции лёгких. И пока Веритас тактично оповещает о том, что ему не требуется помощь, перед глазами Авантюрина головокружительным стробоскопом проносятся яркие смазанные картинки, где Рацио его целует. Укладывает на постель с белоснежной простынёй, прижимает к стене, усаживает на свои колени и грубо вдавливает в свой рабочий стол в просторной университетской аудитории. Прижимается губами к вискам, к шее, кусает плечи, обнимает со спины, лижет низ живота и держит запястья над головой, молчаливо приказывая покорно подставляться под ласку. Словно в психоделическом сне кадры сменяют друг друга, переливаются, смешиваются с реальностью, и у Авантюрина неудержимо подкашиваются ноги, заставляя опуститься на колени и ухватиться за единственную существующую на данный момент опору – чужое бедро. Щёки неумолимо краснеют то ли от смущения, то ли от усилий держать себя в руках, а по подбородку неконтролируемо стекает тонкая слюна. — Вы в порядке? — Ты в порядке? – шепчет Рацио прямо на ухо, наваливаясь сверху обнажённым телом. Разобрать, где он сейчас находится и в какой временной линии, очень трудно. Мысли путаются, образ Веритаса перед глазами плывёт и мерцает в разных положениях, позах, плывёт в сменяющемся освещении и стилях одежды. Комната, кабинет, спальня, аудитория, ванная… — Доктор Авантюрин? — Авантюрин, — зовёт Рацио и бархатно, почти беззвучно стонет, расплываясь миражом и появляясь снова то спереди, то сзади. Его руки одновременно везде и нигде, фантомно ощущаются по всему телу, гладят, сжимают, держат и куда-то ведут. Голова начинает кружиться, и приходится жмурить веки, лишь бы увести от себя наваждение, вызванное видением будущего. Авантюрин усмиряет свой взбушевавшийся дар. Сажает его на цепь и едва может выровнять дыхание, всё ещё обессиленно сидя на коленях и держась за ногу Рацио. Первое, что он видит, когда открывает глаза – беспокойство. Совсем блеклое и может показаться, что ненастоящее, но это бесспорно было оно. Авантюрин сглатывает вязкую слюну, ощущая боль в пересохшем горле. Руки крупно дрожат, всё тело ломит и немного потряхивает, а сердце вовсе всполошено бьётся, оглушая непрекращающимся набатом в висках. Он смотрит в чужие глаза и впервые совсем не знает, что сказать. Но как только Рацио хмурится и вновь хочет что-то спросить, губы двигаются на автомате, машинально складываясь в слова и неконтролируемо выдавая фразу: — Один из ваших студентов украдёт папку с проверочным тестом в следующую среду в двенадцать сорок семь. Он не знает, зачем говорит это, но почему-то не может удержать в себе один из многочисленных моментов, которые запомнились в чужом будущем. Молчание не давит и не сбивает с толку, потому что у Авантюрина почти темнеет в глазах от переизбытка кислорода. Наверное, он на грани обморока, но сознание постепенно приходит в норму, а Рацио до сих пор ничего не отвечает. Смотрит сверху вниз нечитаемым взглядом, ещё немного, и насквозь прожжёт пламенем – настолько яркими сейчас кажутся его глаза. На его лице заметно исчезает луч заходящего солнца, застилая комнату сумеречным отсветом, и Авантюрин не знает, было ли это сигналом, но отчего-то именно в эту секунду он находит в себе силы и слегка приподнимается. Веритас не отстраняется, когда их лица становятся непозволительно близко друг к другу. Не задаёт вопросы, не говорит абсолютно ничего, и Авантюрину думается, что такой молчаливый Рацио бесподобно прекрасен. Что руки у него в самом деле довольно сильные, а тело – поражающе высокое и статное, и это правда удивляет, потому что до этого им не приходилось находиться так близко. Что-то изнутри одиноко ноет и давит на грудь, заставляя сократить расстояние между их носами до жалкого сантиметра, чтобы дышать одним воздухом на двоих. Авантюрин никогда не видел себя в чьём-то будущем. Даже в судьбах Келуса и Топаз он не играл ключевую роль, сколько бы ни старался быть им хорошим другом. Все, кого он хоть раз касался, приходили и уходили, подобно сменяющим друг друга временам года: регулярно, но лишь из прихоти жизненных циклов. И хоть Рацио совсем ничего не знает, не до конца понимает и, скорее всего, даже мыслит не в том направлении, вся задохнувшаяся душа в Авантюрине трепетала его имя. Руки Веритаса предусмотрительно держат его за локти, и отчаянным попыткам мыслить здраво это совсем не помогает, потому что рукава пиджака Авантюрина закатаны непозволительно высоко. Тяжело помнить о личном пространстве и уважении, пока перед глазами стремительно проносятся их вместе прожитые года под странным, несвойственным его жизни словом на букву «л». Кажется, даже сам дар сходит с ума, не унимая свои путы вопреки приказам хозяина. Показывает слишком много, слишком откровенно, слишком детально, заставляя обиженно выдохнуть в лицо Рацио из-за осознания, что хотелось бы пережить всё самостоятельно, без явных провокаций судьбы. Авантюрин моргает пару раз и снова чётко видит пламенный взгляд перед собой. Веритас, помнится, всё еще не проронил ни слова, и это уже начинало немного пугать. — Мне… — хрипит провидец, путаясь в мыслях и сразу же забывая, что хотел сказать. Мне жаль? Мне больно? Мне хочется тебя поцеловать? Мне кажется, что мы любовники? Впрочем, выбрать хотя бы один из вариантов ему всё равно не дают. — Вы спрашивали, поддамся ли я соблазну посмотреть в будущее, если бы такая возможность была реальной, — наконец говорит Рацио и едва касается лица парня кончиком носа. Конечно, он не мог не помнить о случившемся. Вероятно, вопрос в самом деле тогда задел его за живое. Заставил усомниться, надломить свои принципы и, кажется, немного поменял ход мышления, раз они до сих пор не сменили положение на более разграниченное и формальное. — И ваш ответ? — голос почти срывается на шёпот, но Авантюрин слишком заворожён, чтобы заботиться о благополучии связок. — Да. Довольно прямо, вполне ожидаемо, но неизменно категорично. Хотя, если честно, Авантюрину было всё равно, какой ответ он получит. Потому что он знал – их губам суждено было столкнуться в любом случае, и дело здесь вовсе не в способности видеть будущее. Необъяснимое притяжение наконец удовлетворенно урчит где-то под лёгкими, когда сам Рацио тянется к нему, чтобы поцеловать. И на удивление делает это настолько несмело, что весь образ дотошного, до безобразия эгоцентричного профессора рушится в одно сладкое мгновение. Авантюрин улыбается в его губы, но затем всё же мысленно берёт свои неозвученные слова назад, потому что за талию его тянут вниз к себе на колени довольно уверенно, в полной мере исключая любые шансы на побег. Руки Веритаса по-хозяйски приподнимают края пиджака и касаются оголённой кожи живота под рубашкой, вновь вызывая яростный приступ видений. Нужно будет учиться контролировать свой дар рядом с Рацио, потому что, кажется, сердце такое может просто не выдержать. В сравнении с тем, что видит Авантюрин в его будущем, их положение выглядит в какой-то степени даже слишком целомудренно. По крайней мере до того момента, пока Веритас не начинает чувственно сжимать в ладонях чужие бока и не углубляет их поцелуй, вызывая по меньшей мере ещё одну дрожь в коленях и сомкнувшихся на его шее руках. Авантюрин покладисто открывает рот, выгибается навстречу безобразно холодным пальцам и чувствует, что вот-вот сойдёт с ума. Его накрывает от мысли, сколько всего ему ещё нужно будет рассказать, хоть сейчас и не в силах выдавить из себя даже приличный стон, когда Рацио вжимает его в себя за бёдра, побуждая потереться пахом о пах. Возбуждение слишком острое и явное, ощущается всем телом, стягивает в узел всё нутро и тянет вниз с такой силой, что впору завыть и умолять не останавливаться. Авантюрин не отказывает себе в маленькой шалости: переместить ладони на чужую шею и слегка сжать, заставляя смотреть на себя снизу вверх. Рацио выглядит в достаточной мере подчинённым, чтобы без зазрения совести кончить от одного только его вида, и, если честно, Авантюрин готов уже был стонать в их глубокий поцелуй от оргазма, но… — Твою мать! — шипит он громко запиликавшему таймеру на рабочем столе. Сбитое дыхание чуть ли не пускает пар изо рта, но радует хотя бы тот факт, что и сам Веритас едва может выровнять вдох. Адреналин захлестнул всё тело настолько, что ломота в позвоночнике отдаётся зудящей болью. Их оплаченный час окончен. Разочарование расползается вязкой смолой по жилам, возвращает способность контролировать руки и, что самое главное, но теперь не совсем уместное в их положении – мысли. Авантюрин потеряно смотрит на распахнутые полы чужой рубашки – когда только успел расстегнуть её – и понимает, что если Рацио сейчас уйдет, то смело можно будет утверждать, что дар действительно может стать проклятием. Однако профессор, едва вернув себе способность дышать и воспринимать посторонние звуки, коротко, но необузданно ломает все предрассудки провидца: — Я продлю. И под неистово завывающее пиликанье таймера Авантюрин вновь целует его со всей той благодарностью, на какую мог только быть способен одинокий обманщик. — Нет, — шепчет он в его губы, когда находит в себе силы от них оторваться, — ты на сегодня последний. Рацио кивает, и, кажется, лёгкая улыбка красит его даже намного больше, чем молчание. — Перейдём в более неформальную обстановку?