Погрешность

В тот злополучный день Веритас Рацио ушёл молча. Авантюрин не успел обронить и слова, когда входная дверь в прихожей громко захлопнулась с неизменным привкусом недосказанности. Он, полуобнажённый, остался одиноко сидеть на диване, но всё ещё фантомно ощущал мягкую теплоту рук, которые, скорее всего, уже больше никогда его не коснутся. Веритас Рацио не задавал вопросов. О чужом даре или о том, что между ними произошло – всё вдруг вскрылось так неожиданно и так же резко утонуло в забвении. Единственное, что слишком ясно и чётко осознавал Авантюрин – свободное окошко на вечер пятницы будет теперь непривычно пустовать и болеть неприятной судорогой, а едва затянувшаяся было дыра в груди снова закровоточит, пачкая чистую одежду вязкими пятнами одиночества. По прошествии двух с половиной недель, как оказалось, даже такие глубокие раны могли затянуться довольно быстро. Авантюрин не удивился, когда Рацио не записался на сеанс спустя пару дней. Не позвонил и самоуверенным тоном не оповестил Топаз о том, что может слегка опоздать. Провидец честно старался скрыть любопытство во взгляде, просматривая своё расписание на новую неделю, и, надо сказать, больших усилий стоило утихомирить разочарование на губах, когда нужного имени в привычной графе не оказалось. «Этого следовало ожидать», – думал Авантюрин, заказывая с рабочего планшета новый диван – на прежний плюшевый он уже не мог спокойно смотреть, должно быть, дар всё же оказывал побочный эффект на слишком яркие воспоминания, заставляющие порой сбиваться с поставленной речи и невольно видеть перед глазами чужой силуэт, так чувственно сжимающий его бёдра буквально пару недель назад. По большей степени это слегка раздражало, но та малая часть, заикнуться о которой зачастую не позволяла пресловутая гордость, теплила что-то внутри по соседству с болью, и провидец до иссыхающих ранок кусал себе губы в такие моменты, когда невыносимо хотелось завыть. Всё же судьба изменчива. Авантюрин знал это, потому что видения будущего даже для него всегда были расплывчаты и непонятны. Если приложить достаточно усилий, ход времени поменяет своё направление, собьётся с назначенного курса и вновь выстроит новый путь, по которому идти станет намного легче и, возможно, желаннее. Провидец в каком-то смысле даже гордился собой, потому что его работа как раз и заключалась в том, чтобы помогать людям менять судьбу. Так отчего же сейчас его так сильно гложет несуразное чувство сожаления? Рано или поздно Рацио в любом случае перестал бы посещать его кабинет. Если так подумать, то Авантюрин урвал для себя довольно много как для человека, который изначально не имел на него планы, ещё и умудрился выйти относительно сухим из воды. Наверное, нужно было радоваться, но почему-то сил на притворную улыбку катастрофически не хватало. Провидец не знал, в какой момент психология, которая не один год любезно сопровождала его успех и аномальное везение под руку, вдруг стала работать против него. Когда та единственно верная, выверенная целой жизнью и неустанными попытками создать для себя иллюзию счастья программа дала сбой, а затем и вовсе перестала действовать в исправном темпе. Авантюрин даже не подозревал, насколько хрупкой и шаткой была стена, за которой он прятался день изо дня до встречи с Рацио. Раньше ему казалось, будто любая вьюга и непредвиденные обстоятельства будут ломаться, едва завидев вершину чужой неподвижной изгороди, но, как вышло, единственный, кто ломался всё это время, был именно он. Авантюрин не ожидал, что расстроится так сильно, хоть и по прошествии довольно долгого времени смог смириться с единственным на его памяти проигрышем. Хотя нет, должно быть, между ними и игры-то никакой не было. Провидец просто поддался моменту, а Рацио, вероятно, просто поддался ему. Никаких скрытых тактик или тщательно спрятанных мотивов. Ему просто немного… Не повезло. Так он думал целых три дня, пока на четвёртый его новое расписание на рабочую неделю не пополнилось ещё одной строчкой напротив несчастной пятницы в пять часов вечера. Авантюрин не с первого раза прочитал чужое имя. Вернее сказать, не верил в его подлинность и перепроверил около шести раз рукописную дату, проклиная почерк Топаз за то, что тот был до безобразия ровным и досконально разборчивым. Не могло же быть в самом деле, чтобы Рацио самолично вдруг… — Твою мать, — тихо выругался Авантюрин, закрывая кожаный ежедневник. Обычно в таких ситуациях говорят «не знаю, плакать или смеяться», но провидец не знал только то направление, в котором ему следует уносить ноги. Он готов был видеть кого угодно, кроме Веритаса Рацио. И сердце его противоречиво билось то быстро, то едва напрягаясь доставлять кровь к мозгу, не позволяя тщательно обдумать своё положение, и всё, что Авантюрину удалось в последний день перед приходом профессора – прокрутить в голове около трёхсот вариантов исхода диалога по поводу их отношений. Как ни странно, Рацио вёл себя даже слишком обыденно. Словно они не виделись лишь привычную неделю между сеансами, а единственная недосказанность между ними – неозвученная причина ошибки в дате выдачи на висящем возле книжной полки дипломе по психологии. Стандартные беседы на стандартные темы, знакомый скепсис в горящих безразличием глазах, скупость эмоций и дотошная дистанция, сокращать которую у Авантюрина постыдно не хватало смелости. Веритас не давал намёков, не говорил двусмысленно и, казалось, действительно все эти две недели пребывал в другом, отличном от реальности измерении, в котором понятия о чувствах и сомнениях даже не существовало. И уже провожая профессора до двери после их оплаченного часа, провидец довольно правдоподобно делал вид, что его всё устраивает. Их встречи возобновились до привычной периодичности, фразы, взгляды и интонации почти не сквозили фальшью, а сам Авантюрин не подавал вид, что чувствовал за всем этим дешёвым спектаклем очевидный подвох. Веритас был слишком умён, чтобы просто так играть в «ничего не случилось». Провидец понял это, потому что в один из их сеансов Рацио сказал: — Вы поменяли диван. Замечание как бы между прочим сказанное скучающим голосом, из-за которого Авантюрин всегда неконтролируемо хотел облизнуть губы. Ему нравилось, когда Рацио каким-то непостижимым образом, не меняя лица, позы или взгляда, умудрялся в корне переворачивать атмосферу между ними всего лишь тремя словами. Провидец слегка поднимает брови, удивляясь такому внезапному скачку с темы, а затем с едва уловимой усмешкой отвечает: — Иногда нужно менять обстановку, чтобы не сойти с ума, — его взгляд скользит по кожаной обивке чёрного дивана, и было бы большим упущением не отметить тот факт, что Рацио смотрится на нём привлекательно. — Обычно, чтобы обновить интерьер, меняют по меньшей мере три предмета мебели, обои и переставляют рабочий стол, — Рацио закидывает ногу на ногу, всё ещё не встречаясь с психологом глазами, находя вид из окна более занимательным, чем чужой подозрительный прищур, — у вас довольно высокая планка устарелости. — Или слишком тесная комната для возможности проявить свои дизайнерские навыки, — отшучивается Авантюрин, догадываясь, к чему клонит профессор, — вам неудобно? — Лучше, чем на прошлом диване, если вас действительно волнует этот вопрос, — Веритас прикрывает глаза, делая небольшую паузу, — меня интересует лишь ваше стремление бежать от воспоминаний. Авантюрин не скрывает восхищение во взгляде, когда Рацио говорит неожиданно прямо, не огибая сути. В конце концов, загадочность никогда не была ему к лицу. Посмотреть краем зрения на настенные часы выходит само собой, и провидец довольно улыбается, понимая, что у них есть достаточно времени. — Считаете, что мне не хватает смелости? — он открытым жестом разводит руки в стороны, а затем кладёт одну ладонь на стол, — в своё оправдание могу сказать, что прошлое – не моя специализация. — Вам не хватает понимания, — кивает Рацио, немного нахмурив брови, — в частности того, что будущее так же не надёжно, как и ваша психологическая квалификация. Авантюрин едва удерживается от того, чтобы опустить взгляд вниз. За те несколько недель, что они с Веритасом не виделись, он уже успел позабыть о том, как точно иногда профессор может попасть в цель. Как сильно способен ударить, и с какой болью после его слов отзывается пустующая дыра в груди. Провидец не хочет отвечать с полагающейся этому диалогу серьёзностью, но всё же честно признаётся: — Думаю, вам уже известно, что, в отличие от психологической квалификации, будущее для меня значит очень многое. Не стоит так беспокоиться, профессор Рацио, как вы однажды сказали, всегда стоит учитывать погрешности. — Я и есть погрешность для вас, — Веритас почти перебивает его, и в едва освещённой заходящим солнцем комнате воцаряется минутная тишина. Авантюрин опирается подбородком на свои руки, внимательно рассматривая силуэт Рацио на диване. Гордость, упрямство, высокомерная уверенность, с которой он смотрит в ответ – знает, что говорит правду. Провидец не хочет признавать, но, кажется, даже его иногда можно легко прочитать, как открытую книгу. В какой-то момент забавно чудится, будто Рацио может слышать мысли, хоть и звучит это очень бредово, несмотря на то что он сам способен видеть будущее. Если бы Рацио мог слышать мысли, то в тот день, когда они оба поддались друг другу на старом сером диване, не один Авантюрин сходил бы с ума. — Вы больны, доктор, — перебивает его задумчивость Веритас, разрушая звенящую тишину в комнате. Провидец заинтересованно поднимает бровь и слегка наклоняет голову. — Неужели? — К вашему сведению, я тоже своего рода врач, — тяжёлый выдох, после которого следует несвойственное профессору расплывчатое объяснение, — хотя моя область лечения гораздо глубже, чем ментальное или физическое здоровье. Скажите, вы знаете, что такое фантомная боль? — Наслышан. К счастью, испытать на себе не приходилось, — Авантюрин демонстрирует раскрытые ладони, показывая, что все его конечности находятся в целости и сохранности. — Тогда протяните руку и сжимайте ладонь до тех пор, пока не появится дискомфорт, — командует Рацио и бросает выжидающий взгляд на чужое запястье. Авантюрин недоверчиво смотрит в ответ, но голос Веритаса не терпит возражений. Он послушно вытягивает правую руку вперёд, с непонятным азартом выполняет указания и слегка щурится, когда уже спустя пару секунд по венам расползается неприятный спазм. Локоть начинает дрожать от напряжения, дыхание колышется и становится неровным, все чувства сосредотачиваются на покалывании кончиков пальцев, а затем спускаются к центру ладони, в которую неприятно впиваются собственные короткие ногти. — Это немного… — отзывается провидец, но Рацио перебивает его приказным тоном. — Терпите. Они сидят в тишине ещё около сорока секунд, пока Авантюрин не поджимает губы от боли, а Веритас не разрешает разжать ладонь. Пальцы крупно дрожат и горят огнём, когда кровь вновь свободно поступает по сосудам и венам, облегчение на грани судороги захлёстывает всю руку, не давая сконцентрироваться на неразборчивых мыслях. Провидец встряхивает ладонью пару раз, отгоняя онемение, а после бездумно осматривает её на предмет царапин или опухшести. Он старается не придавать значение тому, почему так послушно выполняет чужие приказы, но Рацио даёт ему слишком много времени на восстановление, чтобы Авантюрин успел об этом хотя бы задуматься. — Боль, что вы испытали, сопровождается облегчением от того, что вы смогли разжать руку, — констатирует профессор ровным тоном, — пара секунд, и все признаки уходят, возвращая привычный ритм биения пульса. Это обычная боль. Но фантомная – это постоянная судорога в конечности, которую вы никогда не сможете разжать, потому что её не существует. Вы смотрите на пустое место, и оно болит так, словно руку отрезают только сейчас без анестезии. Авантюрин разминает запястье, хмурясь то ли из-за не до конца отошедшей боли, то ли из-за слов Рацио. — У вас очень наглядные примеры, профессор. — Как я уже говорил, вы больны, — Веритас смеряет его нечитаемым взглядом, — сделайте одолжение, не заставляйте меня испытывать разочарование от необходимости объяснять вам, почему. Авантюрин хочет возмутиться, но резко замолкает на полувдохе. Осознание неприятно кольнуло в горле, не оставляя и шанса сглотнуть вязкую слюну, чтобы прогнать возникшее наваждение. Так вот, в чём было дело. Надо же, он так давно привык к необузданной боли в пустой дыре возле сердца, но, кажется, только сейчас понял, что именно было не так. Болела сама пустота. И теперь, после их близости с Рацио, после видения его будущего, где провидец прожил не один счастливый год в отношениях с этим человеком, эта пустота немела и кричала от ужаса, что в холодной серой реальности они совершенно чужие друг для друга люди. Веритас был прав. Авантюрин был очень болен. Возможно, смертельно, но, к сожалению, ему всегда слишком везло. Провидец не находится, что ответить, и даже не может заставить себя нацепить на лицо улыбку в попытках защититься от чужой проницательности. Верно говорят, что болит не так сильно, пока не заметишь рану. Авантюрин готов задыхаться, чувствуя себя безобразно уязвлённым и сбитым с толку. Рацио тоже молчит, вероятно, обдумывая что-то своё, а затем неопределённо вздыхает, прикрывая глаза. — Я предлагаю вам помощь. — Забавно, господин Рацио, — почти сразу отзывается Авантюрин, цепляясь за любую возможность сменить тему, — впервые в стенах этой комнаты помочь стараются мне. — Иногда нужно что-то менять, чтобы не сойти с ума, — парирует профессор его же словами, заставляя провидца усмехнуться такой ребяческой выходке, — не в ваших интересах отказываться. — Вы так ненавязчиво подталкиваете меня разузнать подробности? — Авантюрин тихо смеётся и расслабляет плечи, что уже начинали немного ныть от напряжения в теле, — уверяю вас, я действительно заинтригован. — Терапия фантомных болей разнообразна, но вся она сводится к тому, чтобы показать больной пустоте, что её не существует. Механические протезы, плацебо, психотерапии, кто-то прибегает к гипнозу. Я могу стать для вас искусственной недостающей частью, чтобы избавить от спазма. — Довольно странная терминология для того, чтобы предложить встречаться, — провидец не удерживает улыбки, но взгляд его горит интересом так ярко, что стоило бы начать переживать за сохранность зрения, — позвольте узнать, какая вам от этого выгода? Вы не похожи на человека, который бескорыстно будет разбрасываться свободным временем для нуждающихся. — Любительский интерес, — коротко отвечает профессор, а затем всё же поясняет, — вы можете видеть будущее, доктор. Подумайте, какое огромное значение вы имеете для меня, как для представителя научного сообщества. — Ах, так всё во имя науки. Вы себе не изменяете, профессор, — Авантюрин прикрывает глаза и замолкает на пару секунд, обдумывая предложение. Становиться подопытным для человека, к которому он испытывает интерес, надо признать, провидцу ещё ни разу не доводилось. Хоть его дар и держался не в самом строжайшем секрете, как минимум раскрывался только тем людям, кто ни коем образом не задумается о глобальной возможной пользе, которую он может принести науке или всей цивилизации в целом. Авантюрин не хотел предотвращать войны. Создавать вакцины, предсказывать неизбежные катаклизмы и предвещать скорую кончину человеческой расы. Если так подумать, он был в достаточной мере эгоцентричен, чтобы как минимум не быть заинтересованным во всеобщем благе и спасении всего живого. Наверное, не имей его способность такого идиотского условия, как прямой физический контакт с человеком, он бы спокойно покорял Лас-Вегас, владел бы своим казино и без зазрения совести строил состояние на чужих, срывающихся словно бешеные псы с толстых цепей, азартах. Стоит немалых усилий состроить на лице сомнения. Авантюрин мысленно согласился на предложение ещё в тот момент, когда Рацио о нём только заикнулся, но подавать вид, что он, как побитая шавка, готов резво кивать и махать хвостом при любой удобной возможности, совсем не хотелось. В конце концов, ему ли отказываться от столь удобной затеи? Говорить с Веритасом в неформальной обстановке едва ли предвидится возможным в скором времени, а строить влюбленную парочку, чтобы потешить боль в груди, звучало очень заманчиво. Авантюрин согласно кивает, привычно щурясь, когда встречается с Рацио взглядом. И вместо ожидаемого кивка в ответ, вместо идиотского рукопожатия, вежливой улыбки или хотя бы жалких притворных слов о том, как ему будет приятно вместе сотрудничать, Веритас жестоко рушит всю воцарившуюся идиллию в едва построенных планах провидца всего лишь одной фразой: — Вы ведь понимаете, что я не люблю вас? Авантюрин не сразу осознаёт, что звук разбившихся стёкол идёт прямо из его сердца. Оцепенение ощущается очень болезненно, когда впервые не знаешь, что отвечать, если весь мир вдруг начинает вертеться на полмили в час быстрее. Провидец чувствует, как может пошевелить ладонью, закинуть ногу на ногу или откинуться на мягкую спинку рабочего кресла, но все внутренности, любой орган, прятавшийся за его белоснежной кожей, стянулся в тугую струну и не позволял первые пять секунд сделать хотя бы вдох. Ему всё равно. Хоть он и помнит, как ласково и приятно Рацио целовал его в шею, прикусывал ключицу или сжимал в своих тяжёлых объятиях. Ему всё равно. Даже когда в ушах время от времени всплывает чужой мягкий шёпот, говорящий что-то совсем неразборчиво, но так любовно, так утешающе и заботливо, что на глаза едва не выступали слёзы. Ему всё равно. Несмотря на то, что пустота внутри рвёт всё тело в клочья. Так вот что такое фантомные боли. — Умоляю вас, профессор, — со звонким притворным смехом отвечает Авантюрин, выключая начавший было пищать таймер на телефоне, — в этом кабинете слова о любви звучат только тогда, когда речь идёт о том, как она рушит судьбы. Рацио одобрительно хмыкает в ответ, поднимается с дивана и позволяет провидцу проводить себя до входной двери. В привычном молчании надевая своё пальто, он вдруг неожиданно ставит перед фактом: — Я жду вас завтра возле центральной галереи на въезде в семь часов вечера. Там будет проходить научный семинар о рентгеновских литографах. — Вы приглашаете меня на свидание? — саркастичный тон в голосе вырывается сам собой, когда среди своего, надо отметить, довольно богатого лексикона Авантюрин не находит обыденное определение предстоящей темы конференции. — Если вам так угодно, — кивает Рацио, застегивая пару пуговиц верхней одежды, — но я прошу только встретить меня. Вы не выглядите как человек, заинтересованный в оптической бесконтактной печати. Возможно, вы не поверите, но я в состоянии учитывать вкусы других людей. Провидец удивлённо приподнимает бровь, а затем, всё же вежливо улыбнувшись, отпирает входную дверь. — Это личностный рост, господин Рацио. Стоит ли приписать эту заслугу на мой счёт? — Будьте добры не опаздывать, — игнорирует Веритас чужие насмешки, закрывая за собой дверь. В уже пустой комнате, едва хранящей эхо громко щёлкнувшего замка, Авантюрин великодушно кланяется и тихо отвечает самому себе: — Всенепременно.

***

На встречу он всё же умудрился опоздать на целых полторы минуты, прокомментировать которые Рацио то ли не посчитал нужным, то ли просто не хотел портить себе настроение. В переулок городских достопримечательностей и научно-исследовательских центров Авантюрин заглядывал крайне редко, но на интуитивном уровне смог найти среди хрупких недальновидных пролётов приличное ресторанное заведение. Веритас даже бровью не повёл, когда чужая машина остановилась возле пестрящей тёплым светом гирлянд террасы, на которой уже суетливо мельтешили официанты и разгуливающие прохладным вечером прохожие. Столик на двоих, как оказалось, Авантюрин забронировал для них заранее. Место на втором этаже возле панорамного окна располагало к разговору, но, с чего начать, горе-психолог мысленно обозначить так и не успел, поэтому инициативу взял на себя сам Рацио, всё же решивший рассказать о проведённом семинаре с непонятными темами и заумными терминами. Авантюрин и не знал даже, что конференцию устраивал именно Веритас. А ещё был несказанно удивлён, что, несмотря на собственную далёкость от всего тесно связанного с фотолитографией, общий язык им удалось найти довольно быстро. Они засиделись вплоть до самого закрытия ресторана, а затем Авантюрин довёз Рацио до его дома – жили они, к слову, весьма далеко друг от друга, провидец едва не сдержал удивлённый свист, когда увидел на навигаторе число километров, которое предстоит преодолеть, чтобы доставить драгоценную профессорскую тушу до его собственной квартиры. К себе Веритас ожидаемо приглашать не стал, но та искренность, с которой он поблагодарил Авантюрина за вечер, стоила всего потраченного бензина, кипящего мозга от познания рентгеновских литографов и бьющегося на последнем издыхании сердца, что почти готово было выпрыгивать из груди от стремительно сменяющих друг друга эмоций. Провидец не помнил, успел ли хоть что-нибудь сказать в ответ перед тем, как дверь его машины захлопнулась. Хотя, думалось ему, по его зависнувшей физиономии, должно быть, всё было прекрасно понятно. Преисполнившуюся окрылённостью голову отрезвляли лишь чужие, кажущиеся громоздким нестабильным эхом слова: «Я не люблю вас» Они были неприятны, нетерпимы, но, как ни странно, именно они продолжали держать Авантюрина в сознании. Этот вечер был их первым свиданием, и для себя провидец мог с уверенностью сказать, что прошло оно довольно удачно. Второе свидание произошло на региональной выставке средств инструментального анализа и лабораторной техники, на которую Авантюрин напросился сам. Рацио скептически отнёсся к его решению, но был приятно удивлён, когда провидец проявлял неподдельный интерес. Всё же природное любопытство этого человека не было придирчиво или избирательно, а потому и любая информация, будь то примитивные темы или углублённые познания биоинженерии, принималась охотно и с благодарностью. Проведя среди несуразных и сложносочинённых конструкций около двух познавательных часов, Авантюрин чувствовал головокружение, хоть и старался не подавать виду. Он не мог отрицать, что ему было интересно, но сказать, что без Рацио он рвался бы к дверям науки с таким же энтузиазмом, едва ли повернулся бы язык. Слушать лекции Веритаса было не скучно, но слегка напряжённо. Несмотря на то, что любое непонятное слово было досконально разжевано, задавать вопросы профессору по-прежнему казалось непозволительным и жестоко наказуемым как минимум недовольным взглядом или тяжёлым вздохом. И именно поэтому Авантюрин старался спрашивать его как можно чаще. Что-то было в Рацио такое, что выдавало с потрохами всё его нескрываемое удовлетворение чужой заинтересованностью. Провидец иногда забывал, что он всё же преподаватель. Говорят, понятие о глупости и вопросах у таких людей довольно нестандартны. Должно быть, поэтому, несмотря на показушный вид усталости от настойчивости и любознательности, Рацио пояснял каждую мелочь с такой ответственностью, будто Авантюрин в самом деле будет сдавать выпускной экзамен. Приятно, когда ради тебя стараются. И не важно, речь о поступках или банальном диалоге друг с другом, Авантюрин, по крайней мере, чувствовал, что не один он здесь стремился сохранить ту тонкую связь, которая между ними образовалась. Кроме того, он не отказывал себе в едва заметных, неуловимых касаниях, когда людей в проходе становилось всё больше, а руки как бы невзначай соприкасались совершенно случайно, лишь из прихоти тесного зала. Будущее Рацио, вопреки ожиданиям Авантюрина, почему-то не поменялось. В этих видениях он всё так же крепко сжимал его ладонь, лежал рядом в кровати и ласково говорил какие-то смазанные слова, расслышать которые в шелестящей толпе всё никак не удавалось. Веритас, наверное, догадывался о том, что провидец позволял себе распускать свой дар в его присутствии, прикрываясь необходимостью стоять ближе, но, с другой стороны, запрета ведь никакого не было. Он лишь молча отводил взгляд, слегка задерживая его на одной из громоздких центрифуг в центре холла, а затем продолжал что-то рассказывать, пока Авантюрин хитро облизывался, наблюдая за чужой заминкой. Их встреча закончилась так же, как и предыдущая, с пометкой лишь на то, что провидец тоже успел искренне поблагодарить Рацио за вечер. В тот день он понял для себя многое, хоть ничего из этого парадоксально не несло никакого смысла и не меняло его положения. Разве что боли в груди почти не осталось. Вместо неё разливалось что-то совсем новое и незнакомое, и чёрт его знает, работала ли это незатейливая терапия Веритаса, или Авантюрин в самом деле неуклонно превращался в обречённо-влюбленного идиота – оставалось только гадать, но тех слов, что так холодили нутро и трезвили фибры души при одном только упоминании, уже почти и не было слышно. Их третье свидание… Рацио позвал его к себе домой. Авантюрин теряется, когда дверь ему открывают ещё до того, как он успевает дотянуться до кнопки звонка. Веритас по своему обыкновению не излучает ни капли гостеприимства, хоть и совсем не кажется недовольным. Они приветственно кивают друг другу, и провидца едва не передёргивает от непонятного предвкушения, которое резкими волнами растекается по всему телу. Рацио предлагает ему сесть на диван в гостиной. И только когда Авантюрин устраивается перед журнальным столиком поудобнее, а взгляд падает на заранее поставленную перед ним чашку чёрного чая, до него наконец доходит, зачем профессор пригласил его в дом. Этому осознанию в основном поспособствовали блокнот и ручка, которые тот достал из близстоящего к креслу ящика, но Авантюрин замечает в глазах Рацио то, что видел совсем недавно, пока они прогуливались по коридорам региональной выставки. Веритас смотрит на него как на экспонат. Как на заинтересовавший его предмет исследования, с нескрываемой интригой и захлёстывающим всё человеческое желанием сделать выводы. Авантюрин не думал, что профессорская натура будет такой бесстыдной, по крайней мере он надеялся хотя бы на финальное третье свидание, на котором они не будут затрагивать тему его дара, но отказывать сейчас Рацио невозможно ни на физическом, ни на любом другом существующем в неподдающейся здравомыслию и логике вселенной уровне. Веритас начинает спрашивать его о самых банальных и приземлённых вещах, начиная от физиологических параметров с фиксацией роста, веса, возраста и группы крови, заканчивая более личностными моментами касаемо моральных ценностей, взглядов и общего представления об окружающем мире. Авантюрин чувствует себя так, словно он находится на приёме у врача, но пока Рацио с такой серьёзностью и сосредоточенностью записывает развёрнутые ответы в блокнот, его всё устраивает и никоим образом не смущает. Вернее, так было до тех пор, пока Веритас не стал спрашивать о чувствах, которые провидец испытывает во время видений. — Гипервентиляция лёгких и тахикардия – частые явления, когда вы считываете будущее? Вопрос, конечно, в достаточной мере логичный, но Авантюрин почему-то теряется. Если так подумать, он не мог вспомнить ни одного случая, когда так же, как и с Рацио, едва не терял сознание от переизбытка призрачных ощущений. Ему всегда казалось, что это в порядке вещей, но раз профессор стал интересоваться этим моментом, то, вероятно, в тот день Авантюрин действительно выглядел очень плохо. — Смею предположить, что это происходит только тогда, когда видения напрямую связаны со мной, — задумчиво отвечает он, слегка отпивая успевший остыть чай из кружки, — иными словами: нет, с вами это произошло впервые. Рацио молчаливо кивает, не поднимая на него взгляда, а затем закрывает блокнот, посчитав эту тему исчерпавшей себя. Тишина, вопреки своей излюбленной манере давить и нагнетать атмосферу, становится даже уютной. Авантюрину думается, что и квартира у Рацио, в принципе, весьма комфортная, но вслух об этом сказать не решается. — Для такого незамысловатого интервью подошёл бы любой уединённый столик в кафе, — замечает провидец, всё же отставляя чашку обратно на стол, — ценю ваше гостеприимство, но стоило ли так любезно приглашать меня к себе в дом? — Вы всё равно уже видели эту квартиру, — скучающим тоном отзывается Рацио и поправляет полы своего тёмного махрового халата, а после, уловив на себе любопытный взгляд, поясняет, — вы ни разу не осмотрелись, когда только зашли. Полагаю, любая комната в этом доме вам знакома так же, как и мне. — Вы правы, — Авантюрин улыбчиво пожимает плечами, — хотя в основном я видел только спальню. Непонятная движимая сила подтолкнула их обоих посмотреть на закрытую дверь, что располагалась чуть поодаль от кресла, на котором сидел Рацио. — Вы можете её описать? — Хм-м… синие шторы, три больших ящика с книгами, один из которых с зеркальными вставками, двуспальная кровать, одна тумба с левой стороны, белый коврик под письменным столом, — провидец прикрывает глаза, предаваясь воспоминаниям, — многие детали остались в забвении. Поймите меня правильно, в этих видениях были более интересные моменты, нежели разглядывание интерьера. Рацио едва заметно улыбается, должно быть, отмечая на закоулке сознания, что Авантюрин в точности описал его спальню, которая всё это время была закрыта от чужих разноцветных глаз. Не то чтобы Веритас пах скептицизмом, но воочию видеть и слышать очередное доказательство такой немыслимой способности будоражило что-то давно заснувшее и уставшее в глубине обросшего снобизмом сердца профессора. Авантюрин был ему интересен, несомненно, хоть Рацио для себя ещё не до конца определил, в каком именно смысле. — Возможно ли, что исход этого вечера вам тоже уже известен? Он задаёт этот вопрос без упрёка, сарказма или любого признака раздраженности. Отчего-то тон этот кажется Авантюрину таким же уютным, как и квартира Рацио. Тусклый свет напольного торшера дрожит под тенью переместившегося с одного конца дивана на другой провидца, и, несмотря на всё нежелание быть честным и отвечать на этот провокационный вопрос, он согласно кивает. Губы вдруг трогает игривая улыбка, а затем Авантюрин снимает тонкую перчатку со своей руки и протягивает её вперёд, предлагая сжать свою ладонь. — Память стала меня подводить. Рацио недолго смотрит на протянутые длинные пальцы, выглядящие под неровными тенями ещё более худыми и аристократично ветвистыми, и перед тем, как коснуться их, всё же спрашивает: — Скажите, судьба действительно неизбежна? Авантюрин тихо смеётся, отрицательно мотая головой. — Если знать исход наперёд, можно намеренно свернуть в другом направлении, — его голос понижается практически до шепота, а весь корпус наклоняется вперёд, заставляя Рацио смотреть прямо ему в глаза, — но неужели ты так этого хочешь? Помимо грубо откинутых ненужных формальностей между ними, Авантюрин сам без спроса берёт руку Веритаса, медленно притягивая её к себе и невесомо целуя запястье. Зрачки в его пленяющих глазах заметно расширяются, пальцы крупно дрожат из-за нахлынувших видений, но за всеми этими всплывающими образами и фантомными чувствами ему слишком чётко и ясно видно лицо Рацио. Первым, кто отстраняет свою руку и тянется за поцелуем, снова становится Веритас. Он настойчиво упирает ладонь в плечо Авантюрина, заставляя того лечь на диван, поднимается и перекидывает через его бёдра колено, нависает сверху всем своим громоздким ростом, сжимая пальцами челюсть провидца, и без сопротивления углубляет поцелуй. Лежать под ним всё равно что оказаться под завалами неустойчивой крыши в период яростной бури, но Авантюрин пока мало может соображать, особенно когда чужие руки плавно перемещаются вниз, расстёгивая его рубашку. Его дар совсем не даёт сосредоточиться. Не сойти с ума в таких условиях, где сверху давит настойчивая ладонь, снизу колышется земля, а по сторонам звенит шум и сливающееся друг с другом эхо видений – задача действительно неподъёмная, учитывая, как нетерпеливо Рацио вылизывает ему рот. Крышу сносит едва ли не окончательно при мысли о том, что в памяти всплывают и отпечатки этого вечера. Профессор был прав, он уже давно знал исход, но, когда видения накладываются на реальность, разобраться в собственном положении, во времени или хотя бы в том, где конкретно целует его Рацио, очень сложно. — Уберите весь мусор из своей головы, доктор, — командует Веритас, возвращая одной фразой всю трезвость поплывшей от излишней чувствительности голове. — Проще сказать, чем сделать, — с улыбкой отвечает Авантюрин, смотря в чужие глаза снизу вверх. Перед ним привычно спокойный, стойко держащий равновесие даже в такой нестандартной обстановке Рацио, но взгляд его совсем не кажется уверенным. Авантюрин слегка щурит глаза, приподнимает уголки губ, не справляясь с хмельной, шутливо ударяющей в самое сердце искрой, и кладёт свою ладонь Веритасу на грудь. — Здесь у тебя тоже болит, я прав? Неужто мой недуг так заразен? Рацио не дарит усмешку в ответ, но его привычный уставший выдох говорит больше, чем слова или любые проявления эмоций. Он опирается на свою руку возле самодовольного лица Авантюрина, и в тон отвечает ему: — Против вашей болтовни даже мой иммунитет оказался бессилен. Провидец успевает выронить лязгнувший по слуху смешок, прежде чем вновь позволяет увлечь себя в поцелуй. — Рад, что это так. Как бы сильно ни хотелось продолжать чувствовать его губы на своих щеках, шее и ключицах, Рацио неумолимо спускается вниз, обнажая тело Авантюрина всё больше. Его ладони ловко расправляются с брюками, хоть и не спешат окончательно их снимать, а затем и вовсе давят на пах через одежду, заставляя провидца взбрыкнуться на месте. Рацио, казалось, просто в очередной раз изучает его в исключительно научных и любознательных целях, и не будь атмосфера между ними такой возбуждённо-интимной, Авантюрин бы не удивился, если бы тот вновь достал свой блокнот и подробно расписал все чужие реакции. Распахнутый халат профессора жалко свисает по обе стороны, закрывая лежащего под массивным телом провидца от стен этой комнаты, от всего мира и навязчивого взора судьбы в том числе. Авантюрину даже не хочется стягивать его с плеч Рацио, но тот выглядит слишком распалённым, чтобы заживо не сгореть дотла в течение шести минут в этих жарких пушистых тряпках. Смотреть на обнажённую грудь Веритаса приходится не впервой, а если учитывать ещё и многочисленные видения будущего, то провидец мог с гордостью сказать, что трогал, лизал, кусал и сжимал в ладонях он её несчетное количество раз, но сейчас всё кажется совсем по-другому. Сделать хочется слишком много, слишком открыто, возможно, грязно и в некоторой мере подло, но Рацио опережает его намерения и опускается вниз окончательно, стягивая чужие брюки вместе с бельём. Колени сводятся на подсознательном уровне, стараясь прикрыть наготу, но их без какого-либо сопротивления разводят в стороны, устраиваясь между бёдрами поудобнее. Судя по тому, как Рацио там расположился, вероятно, засесть внизу он решил надолго. И как только сходящее с ума тело едва не вздрагивает из-за ощущения смазанной скользкой ладони на напряжённом члене, Авантюрин понимает, что он не ошибся. Веритас не дрочит ему, лишь один раз медленно, чуть сжимая у самой головки, проводит вниз до основания, а затем, о боги, проделывает всё то же самое, только уже ртом. Провидец не смог выдавить из себя полноценный стон от того, как сильно сжалось нутро от чужих умелых действий. Это невыносимо – делать такое с серьёзным лицом, не позволяя даже привыкнуть к близости. Ладонь Рацио плавно ведёт вниз, оставляя влагу смазки на прижатых к паху яйцах, и спускается ниже, ощутимо надавливая на кольцо мышц. Авантюрин намёк понимает, но расслабиться сразу у него совсем не выходит, потому что Веритас берёт слишком глубоко, умудряясь сглатывать слюну прямо с членом во рту. И от этого провидца не то что кроет – натурально выворачивает и ломает на диване, хоть ослабшее тело и не позволяет выгнуть спину в ответ. Стоны Авантюрина, должно быть, имеют в базовых настройках быть неприлично пошлыми, даже если он особо и не старается их таковыми сделать. Рацио растягивает его не слишком осторожно, но провидец ему за это несказанно благодарен, потому что хоть так его сознание не уплывает в далёкие от текущей временной линии просторы. На третьем пальце мир кружится с удвоенной силой, потому что горячее нутро рта резко исчезает с едва готового излиться члена. Авантюрин не сразу замечает, что всё это время отчаянно хватался за волосы Рацио, а затем чуть не давится воздухом: вид чужих красных щёк, сбитого дыхания, от которого разве что пар не идёт, и разлохмаченной головы профессора ударяет под дых и сжимает когтистыми лапами всю хрупкую выдержку, которая, честно говоря, и без этого трещала по швам. Рацио поднимается выше, и Авантюрин с готовностью встречает его объятиями и смазанным поцелуем, отвечать на который уже почти не хватало сил. Три пальца выходят из него свободно, но, вместо четвёртого, Веритас приставляет ко входу свой член и с чужого молчаливого кивка плавно толкается наполовину. Провидец забывает дышать, чувствуя себя ужасно раскрытым и прекрасно удовлетворённым. Рацио нависает над ним, медленно двигает бёдрами, цепляясь свободной ладонью под колено и отводя его в сторону, а Авантюрин снова теряется в мареве смешанных видений. Сердце бьётся с такой бешеной скоростью, будто он бежал марафон без возможности свернуть с дороги или хотя бы выпить стакан воды. Веритас тоже выглядит сходящим с ума. Только вот природа его безумия носит совсем иной характер, непонятный, наверное, даже ему самому. Он видит, как стелется туман в чужом взгляде, как расширяются зрачки потерявшегося в своих способностях провидца, и специально сбавляет скорость толчков, когда Авантюрин окончательно упускает контроль аномального дара. А затем, заметив, что тот возвращается в чувства, благодарно ускоряется. Эта молчаливая дрессировка заводит и тешит возбуждённый разум только сильнее, и нельзя сказать – помогает она этим или делает только хуже. — Везде… — сбивчиво шепчет Авантюрин, пребывая в полубредовом состоянии из-за ударившего в мозг кайфа, — я всё ещё вижу только себя. В любой момент твоей жизни. Рацио в ответ только сдержанно стонет и заводит его руки над головой, начиная вбиваться глубже и резче. Амплитуда, с которой Авантюрина подкидывает вперёд-назад на диване растёт с каждым толчком, он почти задыхается и снова тонет то ли в собственных чувствах, то ли в самом Веритасе. — Ты бессовестный лгун, профессор… Рацио прекращает его попытки вести диалог долгим требовательным поцелуем, окончательно отбирая воздух у погибающего под своим возбуждением Авантюрина. И именно в этот момент, чувствуя, как по щеке неконтролируемо течёт слюна, провидец кончает первым, переживая сотню оргазмов за раз, девяносто девять из которых – фантомные, испытываемые в совсем других реалиях и пространствах. Рацио снисходительно отпускает его из поцелуя, позволяя жадно хвататься за воздух, а затем выходит из него, быстро надрачивая себе и изредка потираясь членом о чужой живот. Авантюрин краем сознания успевает подумать, что он делает это очень пластично: длинная талия плавно изгибается, мышцы переливаются в мужской, свойственной высоким парням с широкой грудью манере, и зрелище это, надо отдать должное, довольно завораживающее. Авантюрин ещё немного позволяет себе полюбоваться этим видом, но всё же сменяет чужую руку своей, надрачивая Веритасу до тех пор, пока тот не кончает ему на живот. Провидец думает о том, что Рацио выглядит слишком прекрасно с вымученным уставшим лицом, с тяжёлой одышкой и едва держащий собственное тело на одной руке. Авантюрин слегка поднимается на локте, проводит языком длинную линию от середины груди до шеи, подбородка и вновь томно целует его, находя в себе последние остатки энергии, чтобы как следует обласкать чужой рот перед тем, как заговорить: — Скажите мне. Признайте это сейчас. Вы соврали мне тогда, когда уходили. Дурацкая привычка обращаться формально почти смешит его. Рацио смотрит в ответ немного пьяно, слегка подёрнутым испытанными чувствами взглядом. Он отвечает: — Да. И Авантюрин вновь благодарно целует его, потому что этот ответ он уже видел не один десяток раз, но слышать наяву было поистине невероятно. И ложь, и любовь начинаются на букву «л». Наверное, их легко спутать, но Авантюрин не может сказать наверняка, ведь он совсем не психолог и никогда не разбирался в подобных вещах. Мир вокруг него говорит на языке судьбы. О, видят боги, она безмерно коварна. Игрива, жестока и в истинно женской манере изменчива. Но судьба Веритаса Рацио носит имя Авантюрин. И провидец совсем не хочет позволить ему избежать её.