Скрой мои раны, пока я не распался.

Авантюрин довольно часто начал задумываться о том, связана ли его любовь к Рацио с тем, что тот его буквально спас. Возможно ли, что его чувства — это не любовь, а благодарность, привязанность, обязанность и своеобразная попытка отплатить? В какой-то момент это действительно начало его гложить и смущать, но сказать об этом было хуже смерти, поэтому он старался разобраться в своих чувствах и мыслях сам. Он представлял сотни схожих сценариев, в которых, теоретически, его могли так же выкупить другие: это могли бы быть люди разных полов, возрастов, социальных положений, характеров и принципов... Оказалось, что в абсолютном большинстве случаев его чувства не были связаны со спасением. Отбирая этически неприемлемые варианты, в голове всё равно оказывалось буквально пара сценариев, в которых он мог бы действительно влюбиться, как и сейчас с Рацио. Помимо изначального вопроса, он понял, что, оказывается, девушки его не слишком привлекают в романтическом плане... Открытие было неожиданное: он просто не задумывался об этом раньше, но ему, честно говоря, без разницы какого пола люди ему нравятся. Ему и так до недавнего времени жить совсем несладко было, тут не до лишних мыслей о своей ориентации, к тому же, и сейчас этот факт по большей части не сильно волнует, он просто воспринял его забавной чертой личности. Возвращаясь к изначальной теме, в бесчисленных сценах он испытывал сильную благодарность, где-то страх, непонимание, боготворение или желание быть нужным в ответ. Но с любовью это ничего общего не имело. В основном, романтика в его голове имела место быть только тогда, когда он невольно начинал приписывать этим людям черты Веритаса. Вот и выходило, что если он красивый накачанный учёный с фиолетовыми волосами, с противным характером, низким эмоциональным интеллектом, но высоким умственным, фанатичной любовью к античности и явными проблемами с социализацией, то сердце Какавачи можно было взять даже не спрашивая. Просто как подарок. Это осознание поразительно успокоило Авантюрина. Причем опять же, основной причиной этих беспокойств были не чувства авгина, на себя ему было по большему счету все равно, но он бы не простил себе игру, пусть и неосознанную, с чувствами Рацио. Одна только гипотетическая вероятность этого уже вынуждала его хотеть взять пистолет и довести все до конца без шуток. Но разве это не было еще одним подтверждением любви? Такое беспокойство о человеке... Возможно, но все это продумать стоило, чтобы действительно успокоиться и поставить точку в этой теме. У Веритаса факт влюбленности вызывал множество вопросов изначально. В его понимании любовь — это лишь химическая реакция, которая обусловлена некоторыми психическими и физическими процессами. Никак он не мог предположить, что это данные обстоятельства могут произойти и с ним. Но это случилось, к осознанию чего он приходил через множество сопротивлений со своей же стороны, ведь как же такой, как он, мог... Однако, все вышло так, как вышло, поэтому он начал справляться с этим так, как считал нужным. Причем он из тех людей, который не стесняется узнавать новое и интересоваться многими темами, он действительно немало читал о любви, к тому же, с многих сторон. Химической, физиологической, психологической, эмоциональной, даже в художественное описание полез, потому что хоть это и субъективно, но лишним вряд-ли будет. Учёный моментально убедился, что ничего у них, как у нормальных людей не шло. Ну какая влюбленность с розовыми очками, когда ваши взаимоотношения даже начались с сомнительной ноты, до самих романтических отношений вы переживали множество странных и страшных событий, демонстрирующих худшие стороны друг друга? Да и единственные розовые очки в их жизни — это те, которые носит Авантюрин, и те по делу — цвет глаз скрыть. Во всем этом был огромный плюс в виде того, что они знают, на что подписались, и удивить какой-то выходкой теперь действительно сложно. Типа: “Я тебя с того света возвращал, откачивая, думаешь, что меня действительно удивит какая-то бытовая драма?” В целом, у них все складывалось даже более, чем хорошо. По крайней мере, насколько у них могло быть хорошо. Все живы, здоровы и живут в любви, а чего еще можно желать? Ну, Какавача и в этом положении смог найти причину загнаться, причем не рассказывая об этом, но всем своим видом показывая, что не все хорошо. Умничка мальчик, не правда ли? Вот и Веритас был в "восторге", пока однажды не услышал до боли серьезный голос Авантюрина, что было ему абсолютно не свойственно, а то, что он спросил, беспокоило еще больше. — А что произойдет, если мы... разлюбим друг друга, расстанемся и все такое? Рацио вопросительно приподнял бровь, спокойно спрашивая: — А есть предпосылки? — ...Нет, я не об этом. — Ладно, ты хочешь, чтобы я попытался тебя поддержать и объяснить, что этого не произойдет, или действительно серьезно обсудить это? — Наверное, ты удивишься, но второе. Действительно, он был удивлен. Откладывая книгу, доктор переводит взгляд на авгина, который кажется до ужаса напряжённым и серьёзным. Нет, он уже почти привык, что его могли спросить "любил бы ты меня, если бы я был червяком/палкой/девушкой/чем угодно в этом мире", ожидая при этой серьезной аргументации, а не "ты идиот?", но если уж вопрос действительно был довольно интересным и настолько животрепещущим, то он будет относится соответствующе. — Начнем с того, что даже если это гипотетически случится, то я не брошу тебя. Ни в одном, даже самом ужасном варианте, я не выставлю тебя из дома ни с чем. Если тебе буквально нужно накидать примерный план, то я бы сказал, что мы нашли бы тебе жилье, в случае, если мы больше не могли бы находиться в одном доме, потом следовало бы тебя трудоустроить, дать денег, хотя бы на какое-то время, а после убедиться, что ты действительно доберешься до дома и на предполагаемой работе все будет нормально. Хотелось бы сказать, что после этого я буду за тебя спокоен, но врать не хочется, однако это я считаю как минимум необходимым. Ещё в середине монолога Рацио приглашающе похлопал по своим бедрам, а Какавача с крайне несчастным лицом под тяжёлый вздох доктора приполз к нему, устраиваясь на чужих коленях, слегка расслабившись, когда его начинают ласково гладить по голове. — А теперь расскажешь, почему ты вообще думал об этом? Я бы сказал, что не удивился, нет, даже ожидаемо, если бы об этом думал я, но ты... — Я знаю, что ты человек крайне стабильный, но любовь это такое странное и непостоянное чувство... Тем более, учитывая, какая у нас ситуация. Иногда не могу не думать об этом. — Почему, когда я прошу тебя включить голову, то ты этого не делаешь, зато вот этим свой мозг нагружаешь регулярно? — Пф, будто ты сам все время думаешь только о полезных вещах. — Я такого не говорил, но в сравнении с тобой мой уровень навязчивых и пагубных мыслей гораздо меньше. — Раньше мне было нечего терять, я не ценил единственное, что в принципе имел, то есть свою жизнь. А сейчас я могу потерять очень много... это пугает. Большая ответственность, а я человек... довольно безответственный. И мои попытки быть серьёзнее и "взрослее" не всегда оказываются удачными. — Быть ответственным — это не значит взваливать на себя все существующие и несуществующие проблемы, понимаешь? По моему мнению, здесь очень важны действия, иначе ты так и будешь просто думать о лишнем без толку. Что, в твоих глазах, могло бы сделать тебя более ответственным и серьезным? — Работа, — не думая ни секунды произносит Авантюрин, моментально ловя на себе вопросительный взгляд Веритаса, — я, на самом деле, все чаще задумываюсь об этом в неироничном ключе. В моих глазах это скорее... привилегия, которой я довольно долго не обладал. Рабский труд бесплатный и безусловный, а тут все по-другому... — Пока среди среднестатистических людей твоего возраста желание работать не сильно превышает ноль, ты говоришь так... Не знаю, хочу я смеяться или плакать, но последнее, наверное, все же больше. Но если ты действительно хочешь, то я могу помочь с этим. — Странно, что в моих глазах это является признаком моей свободы, да? Это только большая морока, да и в этом нет сильного смысла по многим причинам, но мне становится... легче от того, что я могу выбрать это... Что я имею право на труд и все это зависит от моего желания... — Нет, на самом деле совсем не странно. Свобода выбора, свобода действий, мыслей, желаний, слова. Все это, как и многое другое, является признаками свободы, и ты безусловно имеешь на это право. Ты свободный человек, Какавача, ты волен действовать как пожелаешь во всех сферах. Веритас шепчет, нежно поглаживая клеймо на бледной шее. Он прокусывает губу, почти волнуясь, раз уж разговор зашёл про это, то... Он может сказать то, о чем думал уже некоторое время. Сгорел сарай, гори и хата, они уже слишком много важного обсудили. — Тебе приходится носить высокий воротник или ловить косые взгляды из-за... этого. И я подумал, что, может быть, ты захотел бы перекрыть клеймо... татуировкой. — Татуировкой? — Авантюрин оборачивается, смотря на Рацио, по меньшей мере, удивлённо, — мне казалось, что ты не слишком любишь подобное. — Я лишь говорил, что не хочу этого на себе, тем более это совсем другая ситуация... Я знаю, что это доставляет тебе проблемы, поэтому, возможно... это было бы выходом. Веритас старается звучать спокойно, не выдавая своего искреннего волнения, потому что он знал, как сильно авгину хотелось перекрыть этот период своей жизни, и... пока он не может сделать это морально, у него действительно была возможность сделать это хотя бы физически. — Знаешь, удивительно, что я не думал об этом варианте... Я воспринимал это как должное, как то, что обязательно должно быть на мне, чтобы показать кто я, но ведь... Это больше не я. Я не должен больше ходить так. Наверное, я действительно хотел бы скрыть это... Поможешь нарисовать эскиз? — С чего ты взял, что я умею рисовать? — А есть что-то чего ты не умеешь? Мне казалось, что ты умеешь все. — ...Помогу. Авантюрин улыбается смотря на доктора, шепча тихое, но искреннее. — Я люблю тебя. Очень-очень. — И я люблю тебя... В той же тональности отвечает Рацио, продолжая мягко касаться его. Кажется, теперь касания стали языком любви у обоих... Удобно, и очень приятно. Какавача плавно приподнимается, обнимает Веритаса за шею, а после лезет нежно целоваться, лишь слегка выгнувшись, ощутив чужие руки на своей спине. Быть вместе было так... приятно, тепло, хорошо и по-домашнему. Авантюрин знает, что рожден на планете Сигония-4, но сейчас он чувствует и знает, что находится... дома. Кажется, этого ему и желала сестра в их последнюю встречу, чтобы он бежал оттуда подальше и нашел свое место в другом уголке вселенной. Кажется... он справился. Наконец-то ему хочется не к умершей семье, а... поделиться с ними своим счастьем, рассказать, что теперь у него все действительно хорошо. У него есть любимый человек, дом и свобода, все то, что ему было необходимо для счастья, все то, что он искал много лет и... нашел, действительно нашел. Какавача сидел в кабинете, смотря на свою разрисованную эскизом татуировки шею в зеркале. Они с Веритасом сошлись на замысловатых, красивых и почти абстрактных плотных узорах на шее. Все же какой-то рисунок мог надоесть, могла измениться точка зрения и мысли на этот счёт, поэтому узоры казались самым лучшим вариантом, к тому же самому Авантюрину нравилось. Да что там авгину, это нравилось Рацио, что точно было гарантом качества. Сам доктор, к слову, сидел рядом, смотря за работой и поддерживая Какавачу хотя бы фактом своего присутствия. Учёный прекрасно помнил, какая у парня чувствительная кожа, а тем более шея, даже сам, заранее сказав о необходимости обезболивающего мастеру, искренне надеялся, что все будет хорошо и в этом плане. Безусловно, это было больно, но эти ощущения были абсолютно ничем по сравнению с болью, которую Авантюрин переносил раньше, она все еще таилась в его душе. По сравнению с этим, татуировка казалась почти чем-то приятным, а слезы могли навернуться лишь от радости, ведь теперь это значит, что он не раб, это позорное клеймо больше не режет взгляд на бледной изящной шее. Теперь он обычный человек, такой же, как и почти все во вселенной. Поразительно лишь то, как тяжело ему было этого добиться, пока кто-то просто живёт, устав от работы или свободы выбора, кто-то готов за это отдать свою жизнь. Рискнуть, рискнуть и вновь рискнуть, каждый раз выходя победителем, даже если его жизнь вновь и вновь была на волоске, а левая рука за спиной была позорно сжата в кулак почти до крови, пока сам парень с самым уверенным из возможных выражений лица нес абсолютную чушь, убеждая в этом и других. Возможно, у него действительно был дар, талант, не зря же в него так верили на родине, но… отрицать то, какой это был труд для него самого было бы несправедливо. Даже представить тяжело какой надо обладать уверенностью и смелостью, чтобы, будучи рабом, вести себя столь дерзко, самоуверенно и даже нахально. Но он справлялся. Только теперь ему уже не нужно справляться с этим. Теперь он не один, теперь он не раб, не брошен всеми, он любим и обожаем, он нужен и важен. Нельзя сказать, что он теперь другой человек, ведь невозможно так просто опустить все, что он пережил, но он определенно изменился. Какавача работает над собой ежедневно, стараясь стать лучшей версией себя, только теперь с чужой помощью и крепким плечом, которое может поддержать, подтолкнуть или же стать подушкой для слез. В ответ он мог предоставить тоже самое, становясь самой большой опорой и защитой в моменты слабости близких, не смотря на свой внешне хрупкий стан. Кстати, он стал больше заниматься спортом, это помогло ему лучше спать и слегка подкачаться, и все это по собственной инициативе, потому что ему в который раз было неловко за то, что он такой худой и не слишком сильный физически, вот поэтому и решил это поменять. Работа была отдельным, но очень важным пунктом, который кардинально изменил его жизнь. Авантюрину все же хотелось иметь некоторую независимость, да и заняться чем-то, не пропадать же таланту, поэтому он стабильно шерстил сеть в поисках желаемой работы, преодолевая не самые удачные собеседования и сомнительные вакансии, пока его не приняли менеджером по продажам в филиал довольно крупной сети. Веритас его стремлений не слишком понимал, однако помогал и поддерживал, даже искренне, или по крайней мере делал такой вид, слушал, как Какавача в абсолютном восторге рассказывал ему о том, как его повысили, как он поднял отдел с колен, как много смог продать и насколько повысил клиентуру. Нет, Рацио не было все равно, однако для него главным было то, чтобы его любимый человек был счастлив, а там уже было не важно от чего конкретно. По крайней мере в такие моменты он ещё сильнее убеждался, что его возлюбленный похож на очаровательную бесконечно болтливую птичку, с этими невероятными горящими глазами и радостью, слышимой даже в голосе. От "чем бы дитя не тешилось, лишь бы не вешалось" они определенно довольно сильно сдвинулись в лучшую сторону, потому что теперь речь шла не о сохранении жизни, а о ее улучшении во всех сферах, чем они вместе и занимались. Для обоих было так необычно, странно и страшно — просто доверять, любить и отдавать всего себя, не требуя ничего взамен, но получая даже больше. Не смотря на все трудности во многих сферах жизни, они действительно ужасно сильно любили друг друга, привязавшись почти до созависимости и нужды, как в воздухе, но мог ли кто-то осудить их? Даже если да, то им было все равно. Прошло уже немало времени, а если учесть, как часто Какаваче приходилось менять свое место жительства, то даже много, но даже спустя столько времени они все равно по прежнему учились друг у друга, но с тем и развивали свои отношения, делая их более комфортными для обоих. Например, теперь Авантюрин был гораздо более сдержан на публике, зная, что его партнёр этого не любит, а сам Рацио привык к чему-то большему, чем взять за руки на людях. Вот так, во всех смыслах, они продолжали узнавать грани личности друг друга, меняясь, но при этом оставаясь самими собой. Все же, оба были с характером, поэтому никто не позволял себя ломать, даже если это было нежно и с любовью. Периодически действительно стоит оставаться непреклонным, не пресмыкаясь даже перед любимым человеком, контролируя границу здравого смысла. Как хорошо, что хотя бы один в их дуэте своим здравым смыслом и рациональностью отличался. — Ты чего застыл? Пойдем, — слегка недовольно произносит Веритас, выходя из дома, пока Авантюрин медлил, слегка задумавшись. Покинув свои чертоги разума, он поднимает глаза, смотря на доктора, который стоит около машины, весь освещённый лучами закатного солнца, заставляющих жмуриться, но все же невероятно красивых. Это был обычный день, обычная поездка в магазин, абсолютно ничего сверхъестественного, просто быт, но... Внезапные воспоминания, мысли и чувства заставили ощущать, что каждый шаг от пустого дома до Рацио был сродни перехода от тьмы к свету, пока он не перешёл на бег, обнимая его, утыкаясь лицом в рельефную грудь, вызывая своим поведением недоумение ученого, — И что это? — Ничего, я просто... знаешь, действительно люблю тебя, прям серьезно, очень сильно люблю... С тяжёлым вздохом, но лёгкой улыбкой, Веритас проводит рукой по чужим волосам, перебирая светлые пряди. — И я люблю тебя. Действительно сильно. Какавача улыбается, шепча: — Каждый раз мне так нравится это слышать... как в первый раз. — Кого-то пробило на сентименты? — Ахах... возможно, самую малость. Знаешь, я просто действительно чувствую себя, понимаешь, счастливым. Возможно, я действительно смог стать тем, кем хотел. — Пойдем уже, самый счастливый из нас, — с лёгкой усмешкой говорит Рацио, переплетая их пальцы, теперь держа его за руку, — иначе сегодня мы останемся без ужина, что, честно говоря, не слишком привлекательная перспектива. Авантюрин тихо смеётся, а просто подносит чужое запястье к губам, целуя, а после отходя к своему привычному месту в машине, под чужой слегка смущённый взгляд и недовольное бурчание, возможно специально на другом языке. Он действительно счастлив. Какавача смог добиться своего заслуженного тихого и мирного счастья, а большего ему и не было надо, лишь бы всегда его встречал Веритас, который лишь пытался выглядеть серьезным, по сути еле сдерживая улыбку от вида своего возлюбленного. "Хочу, чтобы так было всегда, чтобы так прошла вся моя жизнь, мне большего не надо, прошу, Треокая Гаятра". И Богиня обязательно его услышит, наконец-то одарив последнего из авгинов не удачей, а счастьем, в котором он так нуждался.