Скрой мои раны, пока я не распался.

Рацио привык к тому, что видит сны довольно редко, да и в этом случае обычно это что-то связанное с его деятельностью, точнее, сны-то снятся всем, но не всегда фаза сна позволяет запомнить содержание в целом. Проблемы в этом Веритас не видел никогда, ему хватает забот днём, чтобы беспокоиться о чём-то ещё и ночью, хотя периодические рассказы абсолютно абсурдных и сюрреалистических сновидений выглядят заманчиво, хотелось и самому испытать подобное, как своеобразный эксперимент, однако поспособствовать этому он никак не мог, всё же особенности мозга в комплексе с его образом жизни имели свою специфику, да и в целом потеря была не слишком велика. Каково же было его удивление, когда он, сонно приоткрыв глаза, понял, что полностью помнит всё, что ему снилось, хотя, думая об этом, хотелось провалиться в недра планеты. Причина, по которой он проснулся рано, да ещё и сам, просто не могла не быть крайне вещественной, ну, собственно, так и было. Ему было жарко, низ живота тянуло, а пах почти болезненно сдавливала одежда. Нет, в утренней эрекции не было ничего такого, ведь это просто признак здорового организма, но вот эротические сны... ему ведь не шестнадцать, что за внезапный "подарок" от сознания? И нет, мало того, что ему самому было некомфортно, неловко и откровенно неудобно, но если проснётся Авантюрин... А он, имел тенденцию к плохому сну, так ещё и с поражающей частотой делал то, что от него меньше всего хотели, зато сам в этом случае оставался предельно довольным, чем только больше вызывал раздражение до скрежета зубов. Рацио уже было думал, что это его "привилегия", но случайно заметил, что его ненаглядный с посторонними людьми вёл себя в несколько раз противнее, чем с ним самим. Веритас был благодарен всем высшим и низшим силам во вселенной, что, по крайней мере на данном этапе отношений, этот кошмар был пройден. Только доктору стоило подумать, что в целом он начинает отвлекаться и успокаиваться, как Какавача, в самых худших традициях демонстрируя свою "удачу", слегка переворачивается, ложась на бок лицом к Рацио, естественно, задевая все, что ему не нужно было, да ещё и демонстрируя своё до противного хитрое лицо. — ...И как давно ты проснулся? — У тебя сменился темп дыхания и ты начал ёрзать, этого было достаточно. — Ты отслеживаешь моё дыхание? — Конечно, а под что, мне по-твоему, успокаиваться и засыпать? Веритас не знал умилиться или ужаснуться, но в любом случае сейчас было не совсем до этого. Раз уж дело дошло до подобного, то он бы предпочёл удалиться в ванную, а уже после о чём-то говорить, но его попытка встать была грубо пресечена, на что ответом служил крайне недовольный взгляд доктора. — Отпусти. — Нет. — Я мог бы просто вырваться силой, но раз уж так, то спрошу, почему? Ты же понимаешь ситуацию. — Вот именно! Поэтому и хочу, чтобы ты остался. — А как это, прости, связано? — Ты прикалываешься, скажи честно? Мы встречаемся несколько месяцев, а ты так ко мне и не притронулся, это связано ну просто прямым образом, понимаешь? Мне начинать в себе сомневаться или что? Воцарилась неловкая тишина. Чёрт возьми... Пришла беда откуда не ждали. В любом случае, Рацио сел обратно, вот только какую эмоцию изобразить, помимо ужасной неловкости, он не знал, поэтому отвернулся, не понимая как себя вести. Кажется, ни одно событие в его жизни ещё не вызвало столько ситуаций, в которых он чувствовал себя беспомощным тупицей, Авантюрин просто поражает. Ну вот серьёзно, что ему делать сейчас? — Ты не просто тормоз, ты тормоз, через раз работающий даже в своём темпе. Веритас разворачивается, искренне желая возмутиться, но его оперативно затыкают, не позволяя произнести ни слова. От неожиданности Рацио было легко повалить на кровать даже Авантюрину, который был его меньше и в несколько раз слабее, хотя не то чтобы доктор прилагал хоть какие-то усилия для сопротивления. Скорее, он не делал ничего из-за растерянности в этой ситуации. Было почти забавно то, насколько осознанно и целеустремленно вёл себя сейчас Какавача относительно доктора, который на данный момент является ему полной противоположностью. — Ты слишком много думаешь там, где это не нужно... Просто действуй интуитивно, хватит быть таким серьёзным и напряжённым всегда. — То, что тебе тестостерон в голову ударил, не значит, что это легко осуществить другим. — Знаешь, мне хотя бы только в голову... — ... — Шучу, я даже рад такому раскладу. — Чем больше ты открываешь рот, тем больше мне хочется, чтобы ты его закрыл. — Без проблем. Со смешком, Авантюрин исполняет эту волю, правда, в своём стиле, а если точнее, то снова лезет целоваться, только сильнее прижимая Рацио к кровати, уже явно оказываясь сверху. Эмоции последнего насчёт этого были довольно противоречивыми. Вообще-то, это он привык быть главным и контролировать всё, что может и не может, теряясь, когда что-то идёт не по плану, а тут... Это непривычно, это смущает, это абсолютно выбивает из колеи. Против ли он? Конечно же нет. В своё оправдание он мог сказать, что в нынешнем состоянии думать и принимать решения рационально было сложнее, чем хотелось бы, поэтому он просто позволяет этому случиться. В чём изначально была проблема? В том, что, учитывая жизнь Какавачи, к нему подступиться было страшно. Причём, учитывая периодическую реакцию, страшно было обоим. Даже на нынешнем этапе отношений ещё не прошли эпизоды, когда реакция авгина на простые объятия выглядит как реакция испуганного животного на резкий звук или касание. Конечно, всё же объяснимо, его били, причём Веритасу самому поплохело, когда Авантюрин рассказал, что многие специально избивали его так, чтобы не оставалось сильных внешних следов. Но если нет внешних следов, то внутренние раны просто ужасают. Поэтому его органы и едва ли справляются со своей работой, во всех исследованиях стабильно показывая довольно сильные сбои. Его отношение к тактильности тоже тема отдельная. Какаваче, определённо, хочется, чтобы его касались, но помимо ужасной внешней реакции, периодически ему становилось непереносимо тошно и морально, хотя никаких предпосылок до конкретного контакта не было. Вот и выходило, что он мог сам пойти проявлять инициативу, а потом сидеть на полу с подобием панической атаки. Что с этим делать в целом? Да понятия никто не имел. Из Рацио так себе психолог на практике, а Авантюрин просто страдает, абсолютно не имея представления о том, как с этим бороться. К сожалению, принцип "атакуй паническую атаку первым" не работал, как и великая присказка "пусть твои панические атаки унесут в поля собаки", а на этом полномочия почти заканчивались. При упоминании медикаментозного воздействия Какавача смертельно бледнел и крайне активно отказывался, да и сам Веритас всё ещё предавался воспоминаниям сомнительного характера, поэтому таблетки из оборота были исключены моментально. С различными препаратами дело вообще шло довольно печально, потому что Авантюрина мутило от одной мысли об этом, поэтому средствами от той же головной боли были уколы и терпение до последнего... Всё же для обоих это был очень жестокий и травмирующий урок, но в той же степени он был и действенным, потому что желание делать что-то очевидно глупое и безрассудное, по крайней мере в этой сфере, стало отрицательным. Если возвращаться к самой проблеме, то бороться с этим решили максимально интуитивно и постепенно, лучше так, чем никак. Причём, вообще-то, сам Рацио был в этой теме не опытным и довольно неловким, что делало ситуацию хуже, ведь плохо, в целом, было обоим. Всем приходилось через себя переступать, но без этого было бы невозможно развитие, верно? Самым простым был совместный сон, потому что это, хотя бы, действительно успокаивало и помогало, ещё и Веритас был для Какавачи подобием "тяжёлого одеяла", не просто усыпляя своим присутствием, но и как бы констатируя факт того, что они оба сейчас будут спать, отказ не принимается, проще смириться и спокойно спать. Держаться за руки на улице было некомфортно уже для Рацио в большей степени, потому что ему, вполне ожидаемо, было довольно дискомфортно проявлять романтический да и просто человеческий интерес на улице. Слишком много внимания к этому в жизни, в сети, на работе... То, что ему все равно на общественное мнение о себе, ещё не значило, что ему не будет некомфортно от такого внимания. А вот Авантюрину это искренне нравилось, но видеть такое состояние любимого человека было... больно, поэтому тут он старался сдерживать себя, не слишком сильно приставая со своим чрезмерным вниманием на людях. И Веритас ценил это, даже если молчал. Что-что, а взаимоуважение, даже на неосознанном уровне, у них присутствовало изначально, а сейчас только в несколько раз возросло. Более частые объятия, поцелуи, как и прочая тактильность типа "ты работаешь, а я сижу у тебя на коленях" шла как-то параллельно, точнее комплексом, поскольку Какаваче хотелось всего и сразу, даже если он пугается, когда его просто молча обнимают, а при попытке погладить по голове авгин жмурится и прикрывает лицо, весь скрючившись, будто его сейчас бить будут. У этого феномена, помимо очевидного сочувствия и переживания за Авантюрина, была и другая сторона медали, которая выражалась в том, что Рацио начал сомневаться в себе. Нет, он прекрасно понимал, что изначально дело не в нем, но когда ты в который раз сам пытаешься проявить чувства, а реакция твоего партнёра, пусть от тебя и не зависящая, вызывает у эмпатов слезы, то самооценка начинает пошатываться. На каждую пару небоскребов найдется свой самолёт, вот так на самооценку Веритаса нашлась травмированность Какавачи, оказывая примерно то же воздействие. Так, помимо хоть какого-то терапевтического воздействия, они и пришли к тому, что Рацио Авантюрина и тронуть лишний раз было страшно, даже если ему самому хотелось. Все эти сны и снились лишь потому, что есть мысли и желания, а исполнять их то ли страшно, то ли неловко, то ли все это в комплексе, но от этого, они, конечно же, никуда не денутся, вот и выходят как могут, став поразительно быстрым и мощным рычагом для их же осуществления. Сам же Какавача, тем временем, абсолютно бесстыдно оставил доктора топлес. Ему-то особо бояться было нечего, а терпения и манер было в разы меньше, поэтому авгин без угрызений совести может лезть страстно целоваться, не сдерживая шумных вздохов и стонов, скользить изящными и ловкими пальцами по рельефной фигуре Веритаса, сам, тем временем, буквально сидя на нем сверху, в полной мере ощущая чужое желание. В такой обстановке, которая уже не намекала, а кричала о том, что им стоило бы расширить прошлые границы дозволенного, терпение постепенно терял и Рацио, который изначально находился в более уязвимом и предрасположенном к этому положении. Ситуация была ещё терпимой, но в момент, когда Какавача отстраняется от чужих губ, дорожкой поцелуев проходясь от подбородка до груди, то и дело кидая многозначительные взгляды, будто гипнотизируя своими яркими глазами, Веритас признается сам себе, что держится даже меньше, чем на честном слове. А Авантюрин, вновь демонстрируя свои невероятные способности сначала ходить по грани, а потом добивающим действием пересекать ее, в корне меняет ситуацию, прямо заявляя, что в этот раз шутить не намерен. Рацио, мягко говоря, не был готов, в первую очередь морально, чтобы ему полезли буквально в штаны, но авгина это волновало не так сильно, как от него требовало бы общество и нормы приличия, все же наглости ему было не занимать, поэтому он уверенным движением проводит рукой по эрегированному члену, очевидно, не своему. Веритас от неожиданности едва себе губу не прокусил, ощущая, что ситуация окончательно вышла из под его контроля. Ему очень жарко, он красный до кончиков ушей, он ужасно возбужден, ему хочется разрядки и все это из-за одного маленького создания, которое сейчас с самой ехидной в жизни улыбкой смотрит на него сверху вниз. — Ч-что ты... — Ты прекрасно знаешь "что я", поэтому просто помолчи. На удивление, это сработало. Ну а что ему оставалось делать? То, что он не ожидал, не значит, что он не хотел этого, они оба это наконец-то заслужили. С этого момента сменилась даже атмосфера в комнате. Парни лежали на боку, лицом друг к другу, Авантюрин одной рукой приобнимал Рацио за шею, только сильнее прижимая к себе для поцелуев, которые прекращались, разве что, когда дыхания совсем не хватало, и то это сопровождалось надрывными выдохами друг другу в губы. Второй рукой он ритмичными движениями удовлетворяет Веритаса, который пытается сдержать стоны, царапая спину своего парня. Честно говоря, отдельным видом удовольствия было наблюдать за доктором сейчас, все же не каждый день тот, у кого надменность с недовольством были основной эмоциональный палитрой, весь покрасневший стонет, дрожит и выгибается, оставляя красные полосы на чужой спине скорее неосознанно, чем специально. К сожалению, это не могло продолжаться вечно по ряду причин, но первым было то, что такой расклад Рацио не слишком устраивал, потому что о причине чрезмерно довольной улыбки Авантюрина он смутно, но догадался, поэтому через пару минут настала очередь уже Какавачи, стремительно краснея, вздрагивать, когда его более доминантно заткнули поцелуем, в ту же секунду возвращая услугу, лёгким движением забираясь рукой под пижамные штаны, сразу же слегка сжимая чужой член, а после начиная движения в том же темпе, что и авгин, теперь превращая это во взаимную мастурбацию, которая периодически больше походила на соревнование за ведущую роль, но в целом самому процессу это не вредило, а скорее добавляло страсти и азарта, что, в данном случае, устраивало обоих. Что-то было в том, что один из них мог начать сильнее кусаться, а другой в отместку увеличить темп движений рукой, что, в общем, вызывало лишь обоюдные стоны и удовольствие. В этот момент их не волновало ничего в этом мире так сильно, как они сами. Все внимание было сосредоточено на стонах, вздохах, влажных звуках и виде своего партнёра. Все эти вздохи, вид, касания, даже один запах мог свести с ума, не говоря про более сильные стимулы. В этой обстановке даже Веритас смог войти во вкус, начиная ориентироваться по чужой реакции, что, в отличие от эмпатичного Какавачи, было для него не свойственно. Стоило внимания и то, что в данный момент они были друг для друга приоритетом, то есть ощущения и удовольствие партнёра стояло выше собственного, что в их случае достигалось почти интуитивно за счёт чуткости и взаимопонимания. Всё же... не первый день, даже не первый месяц знакомы, поэтому даже если они делают что-то впервые, в этом все равно чувствуется слаженность. Авантюрин говорил, что это все родство душ, а Рацио с тяжёлым вздохом отвечал, что психология и не более. Правда, тут уже начались шутки про различные химические процессы... Действительно, в разговорах противостоять авгину было сложно даже самому доктору. До сих пор. Некоторые вещи так и не изменились с первого дня их знакомства. Но есть и вещи, которые изменились, привнося в их жизни новые краски: — Я люблю тебя, — сквозь стоны шепчет Какавача, смотря прямо в янтарные глаза напротив, в которых сейчас так сладостно присутствовали томные, неясные и слегка расплывчатые нотки, создававшие невероятный контраст с его привычным четким и ясным взором. — И я люблю тебя, — шепчет Веритас в ответ, слегка подаваясь вперёд для глубокого, медленного и тягучего поцелуя. Они оба чувствовали, что находились на пределе, поэтому спустя пару обоюдных движений после этого чувственного момента парни с хриплыми стонами кончают, прикрывая глаза и расслабляясь, но только сильнее приближаясь друг к другу, теперь полноценно лежа в обнимку, не смотря на то, что они оба были испачканы. Постельное белье и одежду можно постирать, а такие нежные, важные и чувственные моменты прерывать и опускать нельзя. — Веритас?.. — спустя несколько минут тихо спрашивает Авантюрин, опять же заметив, что дыхание его ненаглядного изменилось, да и в целом он слишком расслабился... — Только не говори мне, что ты... О да, он уснул. Время около шести утра, этот глубоко уважаемый учёный попросту отправился досыпать свои часы. Действительно, он теперь полностью довольный и удовлетворённый, почему бы ему и не заснуть? Правда тревожный жаворонок Авантюрин был не слишком впечатлен этим поступком, в голове давая ему отрицательную оценку, даже лишив балла за креативность, однако... Не смотря на это, он просто закрыл глаза, устроился рядом, расслабился и сам заснул. Ну, а что, ему одному теперь несколько часов после этого лежать? Тем более... подобная деятельность с утра пораньше не входила в его привычный распорядок дня, поэтому он и сам чувствовал некоторую усталость, теперь позволяя себе просто заснуть, наконец-то с чувством выполненного долга и хотя бы относительно закрытым гештальтом этой тяжёлой и довольно щепетильной темы. Но он ещё обязательно сделает так, что они доведут это полноценно от начала и до конца, просто... не сейчас. Сейчас спать, причем всем. — С добрым утром, — моментально раздается в комнате, когда Рацио приоткрыл глаза. Он даже не успел понять, что проснулся, а перед его лицом уже мелькала светлая макушка, требующая внимания. — Ты оставишь меня заикой, если так и будешь кричать мне на ухо с утра пораньше... Ну, тут Какавача вполне справедливо возмутился. — Во-первых, это я ещё не кричал! Во-вторых, тебя ничего не смущает? Не слишком романтично вот так засыпать, даже не сказав ничего. — Что? — Что? До Веритаса неприлично долго доходило, что события раннего утра произошли, причем действительно произошли, это не сон, не галлюцинация, не иллюзия, и в целом ничего, помимо реальности. Правда, когда он это осознал, желание просыпаться, как и смотреть в глаза Авантюрину резко пробило отрицательную шкалу. Кажется, его лицо в мгновение ока приблизилось к оттенку его любимой подводки для глаз. Нет, он никогда не отличался стеснительностью, но сейчас ощутил невероятное смущение. И, безусловно, эта перемена в настроении не могла остаться незамеченной Какавачей. — Оу, да ладно, ты стесняешься? — ...Нет. — Ты не выглядел будто был против, да и будто тебе в первый раз. — Вообще-то, в первый. — Что?! Я-то ладно, но ты? — Какавача... просто помолчи. Нет, он и сам понимал, что ему следует прикрыть рот, ну или хотя бы сменить тему, но это было так интересно и неожиданно... Да и не каждый день увидишь, чтобы Рацио так краснел и смущался, авгин не был бы собой, если бы в данной ситуации реально поступил, как адекватный человек, а не полез на рожон. — Ве-ри-тас, — нараспев тянет Авантюрин, смотря на свою “жертву” с улыбкой, не предвещающей ничего хорошего, — ну давай поговорим, ты никогда не рассказывал мне об этом, и вообще, партнёры должны делиться своими чувствами и эмоциями, да и ты мне должен за то, что так быстро уснул и оставил меня одного со всем этим. Рацио возмутило в этом высказывании все. Во-первых, он смущается и ему неловко, во-вторых, его прямо никогда не спрашивали, а в-третьих, он не виноват в том, что заснул, так исторически сложилось. — Вообще-то, ты и не спрашивал. — А сейчас спрашиваю. — ...А сейчас я не хочу. — Ты ведёшь себя как цундэрэ, ты в курсе? — Как кто? — Понятно... В любом случае, не важно, просто расскажи, я хочу знать об этом все. — Как я могу рассказать о том, чего не было? — Вот именно! Так сложно поверить, что у такого, как ты, ничего не было. — У такого как я? — Слушай, даже если пройтись совсем по верхам, то ты невероятно умный и красивый, это уже причина веская. — Причем тут ум вообще? — Умные люди сексуальны автоматически. У доктора появились вопросы, что было видно даже по его крайне выразительному в данный момент лицу, но озвучивать их не захотелось, себе же дороже... — ...В любом случае, дело не в этом, а в том, что мне не хотелось видеть никого рядом с собой, так понятнее? — Значит, я что-то типа избранный? — А до этого ты не замечал? — Ладно, а хотя бы целовался с кем-то? — ...Нет, — все это было просто возмутительно, Рацио уже буквально берет подушку и накрывает свою голову ей, демонстрируя, что разговор закрыт. Теоретически, говорить об этом с тем, кто для тебя ничего не значит, было бы довольно легко, но не с тем, кого ты любишь, да и к тому же пару часов назад переспал впервые... Слишком много всего сразу, ему нужно немного времени, но... Но у Какавачи другие планы. — Веритас, — тянет авгин, убирая подушку с чужого лица, не без небольшого сопротивления, разумеется. — Ну что ещё? — вместе с тяжёлым вздохом в при голосе слышится некая обречённость, которая смешалась со смирением, он поддается, вновь позволяя убрать препятствие в виде несчастной подушки. Нельзя было сказать, что он "ломался" исключительно для вида, ведь ему искренне было неловко и не слишком комфортно, но если бы его грань действительно была бы пересечена, что уже, безусловно, случалось, поэтому они оба знали лимиты друг друга, то он бы об этом сказал, причем так, что испугался уже бы несчастный Авантюрин, чья инициатива и излишняя любопытность не раз, да и не два, была наказуема. Однако, когда Какавача смотрит на Рацио сейчас, то почти физически ощущает щелчок в голове, который переключает его с ехидного создания, которое хочет лишь подразнить на по уши влюбленного человека, который на физиологическом уровне ощущает учащение сердцебиения, срыв дыхания и прилив румянца к щекам, когда смотрит на предмет своего обожания. Просто... бывают моменты осознания того, что ты влюблен. Когда даже спустя время не можешь наглядеться на своего любимого, когда все кажется таким невероятно идеализированным, как вначале, когда просто хочется... обнять, сжать, искусать, разорвать, да хоть смолоть в порошок и вынюхать своего возлюбленного. Когда все остальное перестает иметь значение, а время замирает, контроль над своими действиями ослабевает, и хочется нести всякий ванильный бред. — Ты такой красивый, — шепчет Авантюрин, нежно проводя ладонью по щеке Веритаса, слегка поглаживая ее, просто не в силах сдерживать этот внезапный порыв. — Ты чего... — явно не ожидая этого поворота событий, отвечает Рацио, по-милому растерянно смотря на парня, который от этого лишь сильнее улыбается. — Просто люблю тебя, очень-очень... — мягкий голос авгина раздается совсем рядом с чужим ухом, когда он ложится сверху, обнимая и утыкаясь в сильную шею, с удовольствием вдыхая запах уже ставшей родной кожи. — И я люблю тебя, — выдыхая, доктор тоже ловит эту своеобразную волну нежности, плавно поглаживая стройную спину, с полуприкрытыми глазами успокаиваясь, наконец-то полноценно приходя в себя. — Нам нужно в ванную, причем обоим, — спустя время констатирует факт Рацио. — Вместе? Хоть до беспамятства влюбленный, но Какавача все ещё Какавача... — Нет, у нас, слава Эонам, ванных комнаты две, поэтому пользуйся своими привилегиями и дай мне уединиться. — Ладно-ладно, но я внесу это в моральный список дел, которые мы обязаны будем делать. — Как душе твоей угодно, но не сейчас... С тихим смешком, Авантюрин слезает с доктора, позволяя ему, наконец-то, сходить в душ и хоть немного побыть в одиночестве, что он собирался сделать и сам. В целом... этот день многое поменял в их жизни, в частности, став началом нового этапа близости в отношениях, который развязывал им руки во многих смыслах и давал немалый простор для новых способов времяпровождения. Вроде, оба взрослые мужчины, но после этого голову сорвало, как подросткам в разгар пубертата. Особенно забавно это выходило с учётом того, что у одного склонность к сомнительным авантюрам и адреналиновая зависимость, а второй уважаемый учёный, который едва сдерживал себя и до этого, а сейчас его просто сорвало, чем и бессовестно пользовался Какавача, каждый раз ходя по грани доброй репутации доктора. Самой любимой ситуацией Авантюрина, которая одновременно являлась "ситуацией, которую нельзя называть" для Веритаса, был случай, когда авгин решил, что минет под столом во время дистанционного собрания Рацио — это просто невероятная идея. Ну, это определенно было "невероятно", доктору потом при всей его стойкости было стыдно в глаза коллегам смотреть, а их, ведь, вроде, даже не заметили. В любом случае, не смотря на все это, полноценно они так и не переспали. То смазки под рукой не оказалось, то ситуация не позволяла, то настроение было не то, и так нашлось множество причин почему это ещё не произошло. Не то чтобы это было огромным упущением, но Какаваче хотелось, поэтому на правах двигателя всех сомнительных действий в их паре, он решает взять все в свои руки. Веритас спокойно лежал и читал в ванной, не ожидая никакого подвоха, когда ему приходит сообщение от Авантюрина. О да, учитывая то, что вышеназванный с поразительной частотой куда-то влипает и держит доктора в тонусе, телефон с собой приходилось носить регулярно, причем с включенными уведомлениями, правда, только на одного самого важного человека, который сейчас задает неописуемо странный вопрос о том, чем Рацио занимался. Естественно, доктор уже напрягся, но ответил, что просто читает, уже спустя пару минут слыша шаги за дверью, которые завершаются не привычным отдаляющимся звуком, а открывающейся дверью. Доктор просто вопросительно приподнимает бровь, складывая руки на груди, произнося лишь отражающее большую часть его эмоций: — И? — Я хочу тебя. Прям сейчас. Это было настолько прямо, что Веритас едва не поперхнулся. Это явно не то, что можно было ожидать от человека, который обычно говорит загадками, намеками и шутками. — Ты серьезно? — А похоже, что я шучу? — Удивительно, но нет, это и пугает. — В любом случае... — парень подходит к ванной, смотря на доктора, сам слегка покусывая губы, волнуется... — Ты уверен, что хочешь этого здесь? Это не так удобно, как на кровати. — Здесь. — Вот нравится тебе, чтобы не как у людей все было... — Я стараюсь, спасибо, что заметил. Рацио закатывает глаза, цыкая, а Авантюрин начинает раздеваться, перед этим предусмотрительно положив смазку на бортик ванной. Небольшое непонимание, а скорее удивление Веритаса начинает проходить пропорционально тому, как Какавача раздевался. И, помимо, очевидно красивого и привлекательного тела, стала заметна лёгкая дрожь, нервозность в жестах и смущение, которое, совместно с жаром от температуры воды, вырисовывало на изящных плечах и шее пунцовые пятна румянца. Ладно, возможно, ванна не такая уж и плохая идея. — Знаешь, если бы я настаивал на этом, я бы ещё понял всё, но то, что ты являешься инициатором при том, что сам дрожишь, действительно вызывает вопросы. Я же столько раз говорил, что если ты не хочешь или тебе страшно, то ты не должен этого делать, — с тихим вздохом говорит доктор, обнимая и нежно поглаживая рукой по спине парня, который сейчас сидел у него на коленях, выглядя волнующимся. — Нет, я хочу. Волнуюсь, но хочу. Есть много вещей, которые люди боятся, но хотят, а я просто немного переживаю. — Какие же это вещи? — Самое банальное: пирсинг, татуировки... кто-то с парашютом прыгнуть мечтает, а кто-то... — Ладно, понял, я просто за тебя переживаю. — Ахах, — Авантюрин берет доктора за щеки, слегка приподнимая его на уровень своего лица, ведь, в кои-то веки, авгин был выше, — я нервничаю, но я с тобой, а я тебя люблю и тебе доверяю, поэтому уверен в том, что все будет хорошо, — он перекладывает одну руку за чужую шею, удерживаясь, а после целует в губы, прижимаясь грудью к широкой груди Рацио. Так разговоры сменились действиями, однако это не меняло тот факт, что даже прелюдии были плавными, нежными и возбуждающими, а как иначе, когда ты с тем, кого искренне любишь? Они могли быть в разы быстрее и грубее, но сейчас в этом не было никакой нужды. Вода создавала необычные, но до головокружения приятные ощущения, которые в комплекте со стонами, отдающимися от стен оглушительным эхо, казалось, могли прямо так довести до экстаза, но это было только началом. — Я... подожди, — перед тем, как приступить к растяжке, Какавача решил сменить позу, теперь сидя спиной к чужой груди, благо, его пластичность позволяла ему изогнутуться, одной рукой обнимая Веритаса за шею, чтобы придерживаться. Во-первых, ему так было удобнее, а во-вторых, ему очень не хотелось смотреть в глаза Рацио сейчас, но озвучить он все же предпочел первую причину, о второй доктор догадался и без слов, что же, его можно было понять, поэтому пусть будет так. — Расслабься, я буду осторожен, — шепча, доктор целует Авантюрина в шею, одной рукой проводя по стройному бедру, а второй, заранее смазанными пальцами, касается входа, от чего авгин слегка дёргается, но после кивает, прикрывая глаза. С влажных волос периодически спадали редкие капли воды, когда Какавача вздрагивал, выгибаясь и запрокидывая голову на чужое плечо, шумно мыча и постанывая, пока Веритас медленными и аккуратными движениями продолжал растягивать его пальцем, параллельно целуя парня в плечи, шею, уши, нашептывая нежные успокаивающие слова, потому что несмотря на всю плавность происходящего, избавиться от дискомфорта было невозможно, а дальше будет только хуже. Нет, Авантюрин был осведомлен о том, что изначально это процесс не слишком приятный, говоря больше, он несколько раз растягивал сам себя, просто чтобы подготовиться к обозримому будущему, да и из интереса, но когда это делает другой человек... ощущения иные, да и пальцы Веритаса были больше по всем параметрам, поэтому будто-то бы все это было впервые. На втором пальце дискомфорт сменился довольно болезненными и неприятными ощущениями, он даже ощутил, как в уголках глаз начали скапливаться слезы, а исполнить банальное "расслабься" стало гораздо сложнее. Рацио все это напряжение ощущал на физическом уровне, даже не глядя на чужое лицо, поэтому принялся за "тяжёлую артиллерию", которая сработала ожидаемо действенно. — Вери... тас, с-стой, это... — Какавача жмурится, кусая губы, уже переходя на сдавленные стоны, когда вместо простых поглаживания груди и бедер, доктор взялся за его член, явно успешно отвлекая его от неприятных ощущений, но из-за этой гиперстимуляции у него буквально кружилась голова, а связь с реальностью терялась все сильнее. Ранее, он одной рукой держался за бортик ванны, но сейчас обеими руками держался за шею Рацио, растворяясь в этих ощущениях. Отдельного описания заслуживало то, что при смене угла движений, Веритас задел простату, от чего у Авантюрина чуть искры из глаз не полетели, потому что громкий и протяжный стон, вместе с резким и сильным выгибом спины, сопровождавшиеся дрожью в бедрах, были отличными сигналами того, что он делает все правильно. — Если ты так продолжишь, то я... — Какавача фактически проскулил эти слова, действительно находясь на грани, потому что все это было слишком, а того, что было слишком само по себе, ещё и слишком много, что абсолютно сводило его с ума. Что сделал доктор? Продолжил делать то, чем занимался, причем абсолютно не меняя темпа, зная, что даже ускорение, которое предположительно делается "во благо", может сбить оргазм, чего ему сейчас делать не хотелось, лучше было изначально дать парню то, чего он хочет. — Я!.. — и без того высокий голос Авантюрина звучит ещё более тонко, когда он срывается на громкий стон, после которого от стен ванной отдается лишь крайне шумное дыхание и неровная отдышка, когда парень беспомощно и устало оседает на коленях Веритаса, лишь специально запрокидывает голову, чтобы посмотреть на него сейчас. Сам Какавача растрёпанный, мокрый, весь дрожит, а по животу стекает белесыми каплями сперма, в ярких глазах с явно расширенными зрачками почти физически видна пелена возбуждения, сейчас в его взгляде не было и капли привычной ясности и задорной игривости, лишь нескрываемое возбуждение и похоть, требующая ещё. — Дай мне... минутку отдышаться, и мы продолжим, — шепчет он, ощущая, как Рацио руками сжимает его талию, почти на неосознанном уровне трясь эрегированным членом о чужую спину, даже не скрывая своего нынешнего состояния и своих желаний. Авантюрин тихо усмехается, улыбаясь, а после давит ладонью на затылок доктора, вынуждая наклониться, а после глубоко и чувственно целует, отдаваясь этому полностью, не смотря на не слишком удобную позицию, которая, честно говоря, нравилась ему ещё больше в силу своей необычности и новизны. Такого человека, как Какавача, подобное привлекало гораздо больше, чем привычная всем миссионерская поза в постели. — Готов? — Да. Авгин шумно выдыхает, начиная опускаться на тщательно смазанный член, его заботливо придерживают за талию, не позволяя совершить резкое движение, но и не давя, позволяя делать все в своем темпе. — Больно... — сквозь зубы шепчет парень, стараясь ровно дышать и расслабиться, медленно опускаясь вниз. — П... потерпи, — с той же надрывный интонацией произносит Веритас, вот только причины совсем иные. Это было так... приятно. Ему действительно хотелось взять и просто насадить Авантюрина до упора, абсолютно не считаясь с его ощущениями, потому что со своими эмоциями, когда они проявлялись с такой силой, доктор едва ли совладал. Да и к тому же... то, что он более молчаливый и сдержанный, совсем не значит, что он, смотря на извивающегося и стонущего Какавачу, думает о том, какую же он интересную лекцию прочитает через пару дней. Нет, он думает о том, как же сильно он здесь и сейчас хочет этого человека, причём хочет так, как не хотел ещё ничего в своей жизни, потому что помимо эмоциональной составляющей чувствует в этом острую физическую необходимость. Приняв в себя всю длину, авгин старается привыкнуть и отдышаться, чувствуя, что теперь по его щекам точно стекают слезы, а боль в пояснице более чем ощутима, но Рацио обнимает его со спины, прижимая к себе, плавно проходясь ладонью по светлой груди, а после начиная исцеловывать тонкую шею, специально уделяя больше внимая месту, где располагалось клеймо, позволяя себе там исключительно целовать его. Он может кусать или оставлять засосы везде. Везде, кроме клейма и места рядом с ним. Глядя на эту чёртову метку, ему сильнее всего в жизни хотелось, чтобы она исчезла, а лучше бы и вовсе никогда не уродовала собой этого глубоко несчастного человека, поэтому свои чувства доктор показывал так, как мог. Какавача понимал, он понял это не с первого раза, когда это произошло, но спустя время обратил внимание на эти стабильные ощущения и заметил эту невероятно трогательную и просто очаровательную закономерность. Ему было очень приятно, правда. Все познается в сравнении, вот так, в сравнении, авгин и понял что кто-то называл его номером тридцать пять и сигонийским псом, выжигая на нежной шее позорное клеймо, а кто-то неимоверно нежно звал его Какавачей, его родным, действительно значимым для него именем и целовал это унизительное клеймо, не осуждая или виня, а безвозмездно любя, даже самые отвратительные страницы его печальной истории. Все это было невероятно, всё ещё. — Можешь помочь? Мне тяжело самому... — Скажи, если надо будет сменить темп. Без лишних вопросов, Рацио берётся за чужие бедра, начиная плавные движения. Парни застонали почти в унисон, Веритас даже заметил, что сам слегка дрожит от этих ощущений, а его дыхание и скорость сердцебиения явно далеки от нормы, но сложно было представить себе "норму", когда на тебе сидит любовь всей твоей жизни и просит быть то побыстрее, то помедленнее, то стонет так, что дыхание само сбивается, а то, как он приятно ощущается внутри... — Я... люблю тебя, — сквозь длинные влажные ресницы Авантюрин смотрит на Веритаса, который так необычайно красив весь мокрый, смущённый, возбуждённый, но такой искренний во всём этом. — И я люблю тебя... — без лишних слов, Рацио слегка нагибается, целуя парня, с тем слегка увеличив темп, ощущая, как ему стонут буквально в губы, а даже целоваться целесообразно его партнеру становится сложнее, поэтому он берёт основную роль на себя, позволяя Какаваче пассивно наслаждаться этим, отвечая по мере своих возможностей сейчас. Веритас в целом не очень много говорил, когда они занимались чем-то подобным, в отличие от авгина, который не только буквально расскажет где ему приятно, а где нет, или же направит темп, но и скажет, как сильно любит, как же ему хорошо сейчас, и как же ему нравится всё в этом человеке и том, что они делают сейчас. Доктор упорно молчал и на это в большинстве случаев, но на самом деле его это невероятно возбуждало. Постепенно, стоны обоих парней вновь становятся надрывней, Рацио и без слов понимал, что Авантюрин на пределе, но в этот раз идёт по иной схеме, ускоряя темп и слегка сжимая его член у основания, не давая кончить при всём его желании. — Что ты... — Потерпи немного, я хочу... вместе. Жмурясь, Какавача откидывается на чужое плечо, едва ли в силах сам держать осанку, просто позволяя делать с ним то, что доктору захочется, зная, что ему не навредят и не причинят боли. Спустя ещё несколько быстрых толчков, Веритас разжимает руку, прижимая парня к себе в сильном объятии, а тот выгибается, поджимая даже пальцы на ногах, уже едва не сорвав голос от акустических проявлений своего удовольствия, но от того, как он слышит хриплые и низкие стоны Рацио почти на ухо, по нему едва не проходит вторая волна экстаза, хотя мурашки по всему телу он ощутил явно, не говоря уж про то, каким странно-возбуждающим было ощущением чужой спермы в себе. Какое-то время они просто пытались отдышаться и прийти в себя, стараясь найти силы хотя бы на самые банальные и простые движения, но первым силы заговорить находит в себе Авантюрин: — Можешь выйти? — А?... А, сейчас. Почти забыв про этот нюанс, Рацио исполняет просьбу, наблюдая, как сразу после этого, Какавача переворачивается на живот, сразу же полноценно обнимая доктора, а после лезет лениво целоваться, не желая портить момент мелочами типа уже ощутимо холодной воды, неудобства положения или усталости. Ему действительно было важно получить и дать любовь своему партнеру и после процесса, потому что сейчас он ощущал себя наиболее уязвимым и слабым, хоть и одновременно с этим был довольным и удовлетворённым. Веритас привык к этому, да и самому было приятно, что после этого нет какой-то неловкости, а то и хуже "перекура", как у некоторых пар, поэтому он с удовольствием прижимал к себе ластившегося, как милейшая зверюшка, Какавачу, поглаживая его волосы, спину, да всё, до чего только мог дотянуться, сам наслаждаясь нежными поцелуями и прочей ответной лаской. — Ты в порядке? — слегка отойдя спрашивает Рацио, проводя тыльной стороной ладони по розоватой щеке. — Да, только поясница болит... Не думал, что будет так сильно саднить... А ты? — Конечно, а что со мной будет? И ты... не жалеешь? Ты знал, что будет больно, и вот, тебе больно уже сейчас, не жалеешь о том, что сам так сильно этого хотел? — Ахах, ну что за глупости? Конечно же нет! Как вообще можно жалеть о том, чтобы переспать с тобой? В моей картине мира это... — он выглядел так, будто пытался вспомнить точное название слова, — антонимы, точно. Даже забывая про лирику, это было очень хорошо и мне понравилось. — А что тебе в этой теме вообще не нравилось?.. — Её отсутствие. — ... — Ладно, а тебе как? По-началу Веритас выглядел так, будто действительно ответит, но по итогу он лишь сильнее покраснел, а после смущённо кивнул, по всей видимости, проживая в своей голове это снова. — Нам нужно помыться... — констатирует факт Какавача, который начал просто по-человечески замерзать. — Я тебя вымою, не думаю, что ты сейчас сможешь сам это сделать без боли. — А чай сделаешь? — Сделаю. — С печеньками? — ...С печеньками. — Ура, спасибо! Абсолютно по-детски смеётся и радуется авгин, а доктор уже не раздражается, а сам посмеивается хотя бы с чужого неоправданно довольного такой мелочью лица. Хотя... не так важно, что конкретно радует Авантюрина, главное, что эти факторы есть, а печенье ли это с чаем, дорогущие украшения или поцелуи в центре города, абсолютно ломающие все общественные рамки, это другой вопрос. Хотя это и не было так важно. Просто, пока эти вещи есть, Веритас сделает всё, чтобы достать их, и не важно, что ему придётся сделать или через что переступить. Главное, вновь услышать этот очаровательный звонкий смех и до смешного благодарную улыбку. Наверное, это и есть любовь, в самом абсолютном и всеобъемлющем не проявлении. Таком, какой она и должна быть.