Ей-богу, зеркало

«Вот и всё. Мне конец.

Прошу у всех прощения и всех прошу со мной проститься.

Я совершенно один.

Ей-богу, «прошу» и «совершенно». Я думаю словами, которые никогда не появятся в моём лексиконе.

Снова, «лексикон». Глупости какие. Я умираю.

Или меня убьют?»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

«Я выбираю...»

От ножа в висок Феликса отделяло время. Ещё белая дверь с круглой ручкой, сплошь исполосованная лезвием. Поцелуй в разбитые губы. Объятия ледяными руками. Просьба не пораниться. Видеокамера JVC, записавшая комнату с голубоватым светом, скрипучей кроватью и приглушëнным телевизором. Три запечатанные коробки на чердаке. Кровь на кафельной плитке: «Сегодня в 4:44 утра я снова себя убил». Разбитая посуда. Но в первую очередь — время. Его было достаточно, чтобы разгадать загадку и предотвратить убийство. Феликс не справился. Однако об этом ещё не знал. Ему пока хватало и бинтов, и порезов, и острых предметов. Ли Феликс брëл по туману. Вдоль, поперёк, внутрь и изнутри. Буквально. Про дождливый городок на окраине земли так и говорили: «Бредëшь в тумане и несёшь в кармане бред». Пошучивали, посмеивались. Но слова назад не забирали. Весенняя мгла висела на деревьях, покачиваясь паутинными гнёздами, стекала по крышам, забиралась в спящие дымоходы, лезла под ботинки, сонливо брыкаясь, словно прозрачная кошка. Белым-бело. Хоть глаз выколи. Всё равно без надобности: даже в последнюю секунду зрачок не увидит окровавленного зверя или, не дай бог, человека, выпрыгивающего из облака. Но было в этом нечто родное, домашнее. Шрам с шармом — так красиво, что взглянуть страшно. Где-то лежал снег. Где-то проклëвывалась трава. Где-то свистел чайник. А Ли Феликс брёл по туману — длинная серо-зелëная куртка с разными пуговицами и заедающей молнией, спокойный взгляд и светлые волосы, сцепленные аптечной резинкой. В руке помалкивала рация. Поцарапанная, в наклейках. Рабочая. Феликс ждал, когда из неё зашуршит непринуждëнный голос и раздастся хруст, ведь Хëнджин обязательно пошевелит затëкшими костями прямо в динамик. Не вспомнит, что ему ещё нет восемнадцати. Громко зевнёт, ненароком стукнет кофейной кружкой по зубам и заворчит, проклиная мироздание. Именно этого Феликс ждал, но рация продолжала молчать. — Всё с ним в порядке, — вслух успокаивал себя Феликс, надевая один наушник. — Слышишь, Хëнджин? Всё с тобой в порядке. Я уже иду. Точно такая же рация (поцарапанная, но в более линялых наклейках) лежала на прикроватной тумбе одной маленькой ледяной комнаты. Корпус всегда был холодный на ощупь. Как Хëнджин ещё не отморозил ухо — тайна. Но он держался. Наверняка хранил в голове какой-то план по спасению органов и конечностей. Как обычно. В нём барахтались кучи возможных и невозможных событий, идей, выходов. Он многое предлагал и часто на чём-то помешивался, но оставался безобидным, не свирепствуя на пути к результату. Покупка портативных раций тоже была его решением. И частоты он устанавливал сам. И наклейки лепил в одиночку. В итоге выбрал кривые по краям, но до слëз серебряные звёзды, а затем настроился на частоту, избегающую полицию и егерей. Будто нашёл щель в больших закрытых дверях. Теперь во всём городе они были единственными приземлëнными людьми, что болтали в диапазоне LPD433. Словом, веселились, не смеясь. «Приём, — вяло зевнули. — Конец». Легко представлялось, как Хëнджин закутывается в тонкое одеяло и свешивает ноги с кровати. Как гудит компьютер и дымится кружка кофе — большая, белая, вся в сколах. Она быстро стынет, ведь окно, естественно, открыто. Не воздух, а сухой лёд. Поэтому аквариум электрический, и рыба в нём — это одна длинная бумага, текущая по прозрачным стенкам. Холодно и хорошо. Феликс залез под рукав куртки, добрался до бинтов. Коснулся запястья. Почесал оборванный край вены и только потом смог отозваться: — Приём. Я в пути. Конец. Убрал рацию в карман. Такая традиция. Хëнджин самую малость был параноиком и боялся, что их случайно или нарочно подслушают. Мобильным он вовсе не доверял. Был уверен, что на линии всегда прячется незримый третий собеседник. Феликс купил ему брелок с железным волком, но любви к телефону это не прибавило. Поэтому идти приходилось молча. Медленно. И в одном наушнике. Туман подчистую съел улицы, не оставив ни крошки. Феликс брëл по памяти. Он знал — и немного чувствовал — где и что находится. Вот-вот, сразу за поворотом покажется дом психически нестабильной женщины. Все её комнаты были переполнены старой посудой, детскими игрушками, одеждой на возраст десять-двенадцать лет. И записками. «Купи молоко и кукурузные хлопья». «Срочно спрячь пальто, чтобы его не погрызла моль!!!» «Постирай котлеты и пожарь кофту». Просьбы, приказы, напоминания самой себе, ведь женщина жила одна. Её даже не грабили. Настолько жалели — и немного опасались. Окна были сплошь заклеены листами, а когда бумага заканчивалась, холстом становились стены, пол, потолок, руки и ноги. Феликса однажды уговорили сходить в гости, чтобы выпить кофе. Ушёл он в джинсах, неровно исписанных ручкой. Три слова. Три слова, что тянулись от лодыжек вплоть до ремня, повторяясь. ГДЕ МОЙ РЕБЁНОК? За домом странной женщины пригрелся обычный сектор. Ровные заборы, счастливые собаки, цветные спицы в колёсах велосипедов. Любой мог постучать в дверь, получить кружку чая и ломоть тёплого пирога. Посидеть на заднем дворе, морозя нос и наблюдая за игрой в мяч. Совершенно нормальный маленький город. Дождливый, зелёный. Несуетливый. В чём-то похожий на гладь воды, едва тронутой рябью. Жизнь была мирной и вялотекущей, но Феликс всё равно обошёл сектор другими путями. Более пустыми, зловещими, бездомными. Он не боялся псов и подростков, размахивающих побитыми бутылками. Совсем не волновался за воображение, которое подкидывало видение: мокрые красные руки, отсечëнные мглой. Не трепетал перед временем, тратя полчаса на обход. Так было нужно. Так хотелось. Просто — подальше от кошмара наяву. Перешагнув пять улиц, обогнув большое сухое дерево и прыгнув в заколоченные ставни, можно попасть в преисподнюю. Тихую, увитую паутиной. Практически незаметную. Но тот дом Феликс узнает из тысяч других. Ни с чем не спутает вздутый ковёр, не забудет зеркало, искривляющее отражение вместе с душой, нигде больше не увидит коробку, полную дисков, журналов, видеокассет и странных названий. Чего только стоили «Детишки из мотеля;)» и «Загадочная кожа, 2004». Феликса до сих пор по ночам бросало в дрожь, хотя о содержимом он мог лишь догадываться. Оставалось надеяться, что в том доме давно жили другие люди, да и ковёр, скорее всего, вымыли, а коробки скинули с чердака. Но пока Феликс жив, кошмар наяву никуда не денется. — Я почти пришёл, — проговорил он в рацию. — Вижу твоё окно. Конец. Две секунды до, две секунды после. Отпустив кнопку, Феликс терпеливо ждал. «Конец» — это удобное слово, но порой немного грустное. Феликс уже не запоминал, как произносит его, и не слышал, как его раз за разом повторяет Хëнджин. Конец был далёким отзвуком и финалом чьего-то времени. «Какую песню слушаешь?» — поинтересовался Хëнджин и звонко щëлкнул костями. Один. Два. Три, четыре, пять — нарочно, с издëвкой. — Protège-moi, — мирно ответил Феликс. — Ты в бинокль смотришь, что ли? «А разве это удивительно?» — Немного. «Мы буквально переговариваемся по рации». С передышками и без смысла, но Феликса всё устраивало. Он поднял голову и заглянул за мглу. Рассмотрел высокую ель, окно, скомканные тёмные жалюзи и силуэт, машущий бесконтурной рукой. Хëнджин был в полосатой водолазке (коричневый, серый, бордовый) — только поэтому Феликс его разглядел. Улыбнулся. — Разогреть тебе суп? — крикнул Хëнджин, свесившись с окна. Разлинеенная фигура, вся в нитках и кошачьей шерсти, будто нырнула в облако тумана, но резко вскочила. С нижнего этажа раздалась телефонная трель. — Дверь открыта, заходи без стука. И скрылся. Сразу стало пусто. Феликс поправил капюшон серо-зелëной куртки. Покрутил разные пуговицы (обычная, изумруд, квадратная, треугольная, словно циферблат) и, не сбавляя шага, двинулся к порогу. Protège-moi на повторе грела ухо. Издалека было слышно, как работает телевизор и говорит Хëнджин. Приглушëнно, беззаразно. Феликс неторопливо разулся. Прошёлся от стенки к стенке, плечом задевая линялую краску, вновь покрутил пуговицы, но уже в обратном порядке. С кухни тянуло травяным шампунем и моросью — Хëнджином. Тянуло и утягивало. Феликс тихо заглянул внутрь. Не успел и шага сделать, как путь преградили мяуканьем. — Доброе утро, Солнышко, — поприветствовал Феликс и опустился на колено. До абсурдного чёрный кот моргнул в любопытстве. — Разбудили тебя? Солнышко недовольно качнулся из стороны в сторону. Феликс потрепал загривок и шутливо осмотрел ладонь — не остались ли чёрные пятна от такой густой шерсти. Солнышко зашипел и направился к миске с водой, потеряв всякий интерес. Феликса он прекрасно знал. Ворчал на него из принципа, но не кусал и не царапал. Хëнджин всё ещё разговаривал по радиотелефону. Недовольно удерживал трубку плечом и заливал раковину водой, сметая слипшиеся чаинки. Феликс шмыгнул носом. Положил локти на изголовье стула. Принялся ждать, как вдруг сзади заголосила микроволновая печь. Хëнджин небрежно махнул, и Феликс вытащил тарелку несвежего, но полного съедобных букв супа. Слова, даже целые фразы то тонули, то всплывали. Феликсу, естественно, это мерещилось. Зато он умел отвлекаться на несуществующие вещи и проводить гимнастику для своего мозга, попутно убеждаясь, что больше никогда не восстановит рассудок. Половина реальности ушла на тот свет. Распотрошила голову, дав волю воображению. Поэтому в его мире туман был размером с сотню самых белых тяжёлых одеял, сшитых друг с другом, вместо сердца билась крохотная точечка, а часы всегда очень громко тикали. — У тебя куртка влажная, — проворчал Хëнджин, возвращая радиотелефон на место. — Снимай. Я брошу на обогреватель вместе с ботинками. Он присмотрелся и вдруг сонливо улыбнулся: — И голова вся в каплях. — Не вздумай назвать это милым, — предупредил Феликс. А сам подумал: «Назови». — Это мило, — отозвался Хëнджин, разгребая обогреватель. И сразу полегчало. Всегда так было. — Кто звонил? — поинтересовался Феликс. — Родители. Возвращаются через две недели. Ты точно не хочешь пожить тут, пока их нет? Маме ты нравишься. И мне тоже. Оставайся. — Не разрешат. Знаешь ведь. — Тогда мне придётся расспрашивать, — вздохнул Хëнджин. Феликс повторил — более обречённо. — Как спалось? Одни и те же вопросы. Из недели в неделю, из рации в рацию, из зубов в зубы. Будто Хëнджин брал выписку подозрительного медицинского препарата, смотрел на побочные эффекты и проверял, с каким свистом Феликс слетает с катушек. Так действительно могло показаться. Но спасал его взгляд. Искоса, с удерживающим прищуром, поэтому вопросы неуклонно получали ответы. Сон ухудшился. Аппетит пропал, и съедобные волшебные буквы под оранжевой плëнкой не помогали. А ножницы сами тянулись к венам. — Я не буду просить тебя закатать рукав, — тяжело вздохнул Хëнджин. Человек, что сам был плотно укрыт одеждой и завешан лохматыми волосами. — Лишь попрошу: хватит себя мучить. Теперь иди в комнату. Найди все сборники с задачами, пока я завариваю чай. Или хочешь кофе? — Или сразу под лёд прыгнуть? — предложил Феликс, вылавливая буквы погнутой ложкой. Они складывались в знакомое слово. «Ей-богу», естественно. — Взбодрит. Наверняка. — Всë-всë. Иди. Феликс послушно направился к лестнице. Шаркая носками по линолеуму, он совсем ни о чëм не помышлял, но в последний момент застал Хëнджина, колдующего над обогревателем, врасплох, — поцелуем в шею. Сам не понял, зачем. Сам не понял, как. Однако Хëнджин застыл, удивлённо вздохнув, и всё встало на свои места. Уже с лестницы Феликс с радостью заметил: — Ты покраснел. И получил скомканной шапкой по лицу. Безупречный бросок — Хëнджин всегда был ловким. Маленькая ледяная комната. Включенный компьютер, стоящий на полу выпуклый телевизор, бинокль, едва дышащий телескоп и кровать, больше напоминающая больничную койку. Ничего лишнего. Ничего личного. В комнате менялись только кружки и постельное бельё. Феликс нырнул в комод, доставая справочники, сборники и энциклопедии. Хëнджин воистину много читал — можно было построить целую башенку из книг. — ...прогноз погоды, — бубнил телевизор. Феликс особо не вникал. — Осадки — пятьдесят процентов... Влажность — семьдесят пять процентов... Помнишь, как в тот день шёл снег... Показалось. Просто показалось. Феликс не вздрогнул, копаясь в ящиках комода. Он часто улавливал этот зловещий, неживой шёпот. Тот напоминал о снегопаде, тёплых кофтах и пролитой крови. Слуховые галлюцинации не были редкостью. Феликса больше волновал Солнышко, неотрывно смотрящий в стену. — Кого увидел там? Солнышко не отвлëкся. Странный. Себе на уме. Как его хозяин. Феликс обогнул чёрного кота, удерживая с десяток книг, и завалился на койку-кровать. Под ним заскулили пружины. Протяжно, как по команде. В комнате Хëнджина, непоседливого нервного изобретателя, было удивительно много сломанных вещей. Ручка выскочила из дверного сустава — не запереться. Отклеивающиеся обои были прибиты к стенам гвоздями. Даже освещение казалось потëртым, с прорехами, как будто его накрыли шторами. — Зато чисто, — объяснял Феликс незаинтересованному Солнышку, — и свежо. Настолько, что я простудился, когда впервые остался на ночь. Представляешь? А твой хозяин лëг мне на грудь, уткнулся в шею. Мы тогда впервые... — ...поцеловались, — ручки кружек звонко стукнулись. Хëнджин зашёл в комнату и бедром захлопнул дверь, забрасывая чай на низкий обшарпанный столик. — Ребёнку необязательно знать подробности. Феликс серьёзно задумался. — Солнышко старше нас. Хëнджин лукаво спросил: — Тебе, выходит, меньше шести лет? — Тебя, — Феликс перенял интонацию, — должно пугать то, что этому коту под пятьдесят. На человеческом. И морда у него... людская. Или людоедская. Взгляды, наконец, столкнулись. Все трое. Как мор, переходящий из стеклянных уголков одних глаз — в другие. Хëнджин натянул улыбку: — Боишься, что ли? — Я его ещё вот таким помню, — ладонь зависла на уровне плинтуса. Спокойно, без дрожи. — Привык. Хëнджин с грустью кивнул. Феликс похлопал по койке-кровати, приглашая ненадолго прилечь. Дождался, когда матрас продавится, оказался под холодной рукой. Прижался спиной к груди, свернувшись в полубольной ком. Притих. Лишь бы не думать, чтобы ненароком ничего не увидеть в отблеске кошачьей радужки. Ведь Солнышко был призраком прошлого. Напоминанием и успокоительной таблеткой. Кнутом и пряником. Мечом. Зеркалом. Солнышко был всем. И видел больше, чем остальные, но ничего не мог сказать. — Знаешь, — тихо начал Хëнджин, пересчитывая позвонки под вязаной жилеткой Феликса, — мне до сих пор кажется, что он следит. Обещал же. — Обещал, — ещё тише подтвердил Феликс. И застыл. По зрению полоснуло свечение телевизора — началась образовательная передача с кукольными персонажами. Оттуда чаще всего доносились отголоски прошлого. Всегда внезапно, лаконично. До вывиха. Однажды кукольная Учительница, стоявшая в окружении послушных, точно связанных учеников, заявила: «Я выбрала одного из вас». Произнесла это важно, благородно, с достоинством. Феликса неделю колотила лихорадка. — У тебя всегда так темно в комнате, — с трудом сглотнув, заметил он, — что любое пятно света аж режется. — Есть такое, — согласился Хëнджин, хмыкнув. Не стал развивать тему о слежке. Всё прорабатывалось сотни часов, а истинный ужас как влез в рёбра, так и сидел там, порыкивая. — Пойдём готовиться? Феликс покорно стëк с подушки, стянул жилетку через голову, оставшись в хлопчатобумажной рубашке, и прибился к низкому столику. Самодельному, разумеется. Ножки были позаимствованы у разбитой мебели (разные, но одинаково подрезанные), а поверхность Хëнджин добыл из сгоревшей забегаловки «神메뉴». Нëс деревяшку прямо на спине, пока Феликс держал его за курточный рукав и вëл по туману. След в след. Мгла была славным одеянием города. Капюшоном. Укрытием. Феликс и Хëнджин ещё несколько раз проворачивали набеги на крыши и в запрещённые места, но по большей части копались в заброшенных зданиях. Ни разу не попались. Вытащили непосильно много вещей. Девяносто процентов без лишних слов приютил Хëнджин. Комната была полностью построена его руками, но... Ничего лишнего. Ничего личного. Словно здесь обитал призрак, что может быть пойман лишь в потёмках — и лишь подростком в хлопчатобумажной рубашке. Оттого душе Феликса тут настолько нравилось. Даже зловещий шёпот и мелькающие галлюцинации не раздражали. Обычное ненавязчивое сумасшествие, и всё. — Дурацкий тест, — глухо жаловался Феликс, роясь в учебниках. — Дурацкие колледжи. Дурацкие парты, дурацкие стулья, которые всегда в жвачке, и часы на стене тоже дурацкие. Боже мой. Почему нельзя просто жить в лесу? — Можно, — заверил Хëнджин, не отрываясь от страницы. — Сколько угодно. — До первой ангины. — Ты пока живой. — Здоровый ли? Ой, — Феликс засмеялся, когда Хëнджин принялся тыкать его карандашом. Поправил: — Здоровый Ли. Прости. Мозг уже не работает, а готовиться надо. Я просто переживаю. Видно, да? Болтаю много. Но нам нужно не провалиться. Сдать тест и сбежать из этого города. Иначе я пропаду за витринами ближайшей заправки, а тебя проглотит зоомагазин. И мы будем до старости жить около того чëртового дома. И жалеть. Свернувшись у изножья кровати с книгой, он едва слышно закончил: — А я устал жалеть. Хëнджин задержал на нём взгляд. Мутный, блестящий. Привыкший к темноте. Недолгий. Феликс вечно чувствовал, когда Хëнджин отвернëтся. Тот так и поступил. Закинул ноги на кровать (с детства любил так лежать), а голову пригрел около телевизора, чтобы зелëное свечение гладило щëку. Хотелось поцеловать его в шею. Очень. Очень сильно. Феликс подвинулся ближе. Предупреждающе навис, присмотрелся к зеленоватому лицу. Не получил никакой реакции, уныло лëг рядом и перевернулся набок. Принялся читать. Меньше всего он понимал физику — все лавры собрались у Хëнджина и Николы Теслы, — но искренне пытался разобраться. — ...перейдëм к новостям недели, — бубнил телевизор. Феликс всё ещё старался не вникать. — Девочка-подросток была найдена задушенной в мотеле... Шокирующий вызов поступил в службу экстренной помощи: звонившему оказалось пять лет... Ты до сих пор не знаешь, где зарыт твой друг... Феликс прикусил губу. Показалось. Хëнджин, учуяв учащённый пульс, молча взял за руку: обхватил запястье и сжал. Сомкнулся браслетом. Легонько потряс — и отпустил. Это было действенно. И славно. Феликс тут же успокоился, и никакая кукольная Учительница или телеведущая сейчас не сможет его напрячь. Хëнджин стабильно выдëргивал со дна сознания. Умел же. Давал пощёчину, не касаясь. Иногда был далеко, находясь в сантиметре, а иногда вдруг обнимал со спины, хотя — Феликс мог поклясться, — блуждал на другом краю света. Но ему всегда и вечно удавалось отвлечь. Мистическим, немного нечестным образом. Ясно, что утопить он сумеет с той же хладнокровной и безучастной прытью. Феликс удержался, чтобы не клюнуть его в бровь, и снова завалился набок. Наткнулся на пульт. Крышка была перемотана цветным пластырем — Солнышко покусал, поэтому батарейки отскакивали при малейшем движении. Подумав, стоит ли убавлять звук телевизора, Феликс услышал дьявольское: — ...ну. Бегите. И почувствовал не менее адское покалывание. Жгучее, красное, в тёмную рябь. Как же он хотел расплакаться. Для него не было ничего страшнее, чем плач. Он ломал руки и попадал под колёса, ему ставили уколы и перерезали вены, с него сыпались зубы и из него торчали кости. Такими темпами к двадцати он обещал остаться без конечностей, органов и рассудка. Но вытьë или глухие рыдания были и будут главными врагами. Заклятыми. Чудовищно родными. Самыми страшными. — Пей чай, — сказал Хëнджин, не поворачивая голову. — Ромашковый. — Хорошо, — бесцветно пробормотал Феликс. Побелел, выцвел. Так легче. Так — без слëз. — Какая кружка моя? — Любая. Больно сглотнув, он на локтях добрался до столика и положил голову на поверхность, добытую из сгоревшей забегаловки «神메뉴». Затих. Если кто попробует воткнуть нож в его шею, то не встретит никакого сопротивления. Феликс даже не вздрогнет. Он немного похолодил щёку, затем оторвался от стола и залпом осушил кружку. Жар покатился по горлу. Протиснулся дальше и стукнулся в сердце. По телевизору закрутилась реклама. Хëнджин спросил: — Выключить? — Оставь. Феликс засмотрелся. Удивился сам себе, но понял, что внимает. Рекламировали антибактериальный порошок. Упавший велосипед, разбитое колено, чудодейственные махинации папиных рук. Трогательно, но Феликс не верил. Смотрел внимательно, как на подозрительное зрелище, и не верил. Ребёнок, рухнувший с велосипеда, даже не вскрикнул. Все остальные звуки были слишком громкими. Падение показали чересчур натуралистично, будто раненая невозмутимая девочка — главная цель съёмки. Так оно и было. Кому-то просто нравилось запечатлевать детей на камеру. Тем более возле условных отцов. Феликс не хотел, но всё же распознавал такое. Он прошёл через все круги: седые пряди в одиннадцать лет, вынужденный коматоз за просмотром «Секретных материалов» параллельно с «КотоПсом», детский алкоголизм, насмешки, жалость, ужас, записки под партой, выражающие сочувствие или желающие скорых похорон. Мир для него давно померк. Наскучил. Большинство слов и действий людей он предугадывал, оттого практически ни с кем не общался. — Налить ещё? — Да. Хëнджин ему нравился. Во-первых, был между ними общий кошмар. Во-вторых, внешний вид. Видно, что ему всегда больно и тошно, но лицо — лëд, а улыбка — редкая гостья. В-третьих. Хаотичность. От раций — до сборки автоматической кормушки для Солнышка. И замечал он многое, потому что наблюдал. — Печенье? — Нет. Дверь закрылась. Хрустнула лестница. Хëнджин нарочно демонстрировал путь скрипами, зевками, задумчивым постукиванием. Слышно было, как тянутся по стенам его руки. Чудесные, холодные, в железных кольцах руки. Феликс сверхчеловеческим усилием заставил себя не выбежать из комнаты и ещё более чудовищным упорством вернул взгляд к экрану. Не показалось. Он пожалел. Из телевизора на него смотрела, истекая белой шероховатой кровью, надпись. Звуки поглотили себя сами. Мир — это слова. Слова и замерший Феликс, очутившийся в дурном сне. Один на один.

«Помнишь мокрые стены? Почему ты там не остался?»

Феликс долго не дышал. Фраза пропала в ту же секунду, в которую он её заметил, и из тусклого света давно выглядывала кукольная Учительница, но пошевелиться Феликс не мог. Ему нужно выпить. Что-то. Срочно. Любую горсть таблеток, любой отбеливатель. Лицо, ставшее чужим и невидимым, обхватили руки. Чудесные, холодные, в железных кольцах руки. Длинные. Броские. Они немного напоминали ладони с заставки кинофильма про инопланетян. Только были белее. Гораздо. Бан Чан всё равно однажды случайно, в шутку, назвал их лягушачьими, и Хëнджин неделю с ним потом не разговаривал. Перед глазами щëлкнуло. Будто спичкой провели по ресницам. — Ой, — Феликс моргнул. Хëнджин, согнувшись, упирался коленями в пол и некрепко, но уверенно его удерживал. Даже успел приоткрыть жалюзи, впустив свет. Волосы были стянуты в хвост. Феликс неотрывно смотрел на лицо. Синие от покусывания губы. Пятна на щеке; натëр. Такой дрожащий, сверлящий взгляд: аж слышно, как под его тяжестью ломается череп. До дыр. Всмятку. В детстве его принимали за чудо. Бледность, даже полупрозрачность — будто смотреться в зеркало в темноте. — Хочешь прилечь? — Порядок, — заверил Феликс и еле-еле моргнул. Череп не раскололся. Веки показались стеклянными. — Можно прилечь? Хëнджин недовольно нахмурился, но кивнул. Поднялся, обошёл стол, остановился за плечом. Неторопливо обхватил поперёк живота. Неожиданно, сильно. Притянул к себе, зашагал назад и упал на кровать, поворачивая Феликса боком. Стало жарко. Мгновенно. Холодная комната с трудом остужала спëкшийся мозг. Ярко, до рези запахло травяным шампунем. В венах заморосило. В момент, когда на экране мелькнул кадр мальчиков, играющих в снежки, Хëнджин поцеловал Феликса. Тут же отстранился. — Почему плачешь? Феликс удивлённо коснулся мокрого от слëз лица. Не сдержался. Затопил ворот рубашки — да он ведь рыдает! — Сложно сказать. Хëнджин потрогал его лоб, вскользь погладил. — Несчастен. — А разве... можно? — спросил Феликс. — Иначе? Не знаю, — он распустил хвост, вновь скрываясь. — Как же трудно с тобой поладить. Схожу за градусником. Не против? Ему не нужен был ответ, но он всё равно дождался неуверенного кивка. Без лишних слов ушёл. Феликс дотянулся до наушника, сжался в комок и включил Protège-moi на всю громкость. Ему было не по себе. Тревога сдирала кожу. Клочок за клочком, сантиметр за сантиметром. Больно — и не пошевелиться. Внутри головы в конвульсиях билась такая фаршемешалка, что Феликс жмурился и стискивал зубы. Сегодня он не в порядке. Температурил, наверное. Он всё чаще видел галлюцинации, слышал галлюцинации, ел их на завтрак вместо морковных букв, травился ими, задыхался, но боялся ходить к врачам. Они знали правду. Они скажут правду. У вас рак. Вы шизофреник. Эта одежда вам совершенно не идёт. Господи, да вы же послушали маньяка! Феликс сделал погромче. Замедлил дыхание. Почти умер. Снова мысли о смерти. О своей собственной, о чужой. Феликс рассматривал её со всех сторон, сердцем задевая острые грани. Убийство, суицид, несчастный случай. Колющее, дробящее, режущее. В подворотне поджидает садист в человеческом облике. С сигаретой уснула бабушка, приехавшая погостить, а сгорела вся семья. Катастрофа, крушение, стая собак, прыжок с крыши, механическая асфиксия. Дом, дети и улыбающийся мужчина в очках и горчичной кофте. Феликс бы так и пролежал, сжавшись в неподвижный запуганный ком, если бы не понял: Хëнджина давно нет. Одна эта мысль сумела растолкать, за шкирку стащить с кровати, пронести по скрипучей лестнице и выгнать на свет. Задумчивый Хëнджин сидел на полу. Он не раз так делал. Замирал в одной позе, размышляя. Никогда не гнал мысли прочь, будь они хоть невесомыми рыбками, затекающими в ухо, хоть гигантскими акулами. Но Феликс сразу осознал — что-то не так. Физически. Он стукнулся в барьер, не смея подойти. Услышал рассеянное: — Так и было, когда я пришёл. Задумчивый Хëнджин сидел на полу перед разноцветными осколками, в которых угадывались любимые кружки; одна была покрыта зрачками, другую населяли далматинцы. Кружки доставались исключительно по праздникам. С днём рождения — с Рождеством — за упокой. А теперь лежали сколотой горсткой хлама. — Не наступи. Ты спускался? — Нет, — Феликс сумел подойти поближе. Склонился, как над трупом. Вздрогнул. — Может, это Солнышко? — Действительно, — вяло подхватил Хëнджин, — кот открыл дверцу и стряхнул посуду на пол. — Нет же, это старый маньяк бегает по дому. Хëнджин невозмутимо, пресно добавил: — Или молодой. Растëр лицо руками, поднялся, интуитивно потянулся вперёд. Феликс незамедлительно обхватил его запястье, затем переплëл пальцы. Потупился и признался: — Сегодня произошло много странного. Совсем уж клинического. А вдруг это я столкнул кружки силой мысли? Мне было страшно, вот я и сошëл с ума — бью в истерике посуду. Тараторил. Снова. Это происходило каждый раз, когда кто-то бросал трубку, вызывая долгие телефонные гудки. Когда на теле неизвестно как появлялись синие пятна. Или когда что-то напоминало о прошлом. Хëнджин выслушал до конца. Вздохнул, спросил: — Настолько часто вспоминаешь произошедшее? — Больше, чем хочу. На кухне было светло, тесно. Некомфортно. Феликс давно понял, что ему уютнее в потёмках ледяной комнаты, под одеялом тумана, за пределами фонарного столба, когда наступает ночь. И на дне ванны, до краёв залитой красноватой водой. Порезы мигом зачесались. Зуд, какой он есть, — отвратительный, промëрзлый. Это последствия. Как похмелье. Но по чуть-чуть резать руки под водой Феликсу было привычно. Без брызг, в тёплых волнах. Лампочка над головой всегда мигала, и хотелось тихо плакать у распоротых вен, пока всё не заживёт. — Может, нужно покончить с прошлым? Кажется, они вечность молчали. Феликс вздрогнул и домашним волком посмотрел на Хëнджина. Уклонился: — Звучит... жутко. — Жутко, — согласился Хëнджин. Каким же хорошим он был. Терпеливо ждал, пока Феликс наплавается в лоснящихся от крови мыслях. Брал контроль, если мысли протыкали насквозь. Интересно, плакал ли он когда-нибудь... — Нужно покончить с прошлым, — надавил Хëнджин. — Деваться нам некуда. — Я не смогу. — Шесть лет, Феликс. Это было шесть лет назад. — Он... — закашлялся. С трудом продолжил: — Он мог вырасти. И вернуться, чтобы мстить. — Маловероятно. — То, что мы сделали... Хëнджин крепко его обнял. Поцеловал в шею и клюнул в бровь. Монотонно, чтобы не тревожить эмоции, проговорил: — Нам было по одиннадцать. — Уже не помню, какими мы были. — Знаю. Я знаю, Феликс, — Хëнджин медленно, понимающе кивнул. — Ты выдумал тысячи вариантов того, что могло случиться, если бы хоть кто-то из нас посмел поступить иначе. Посмотри на меня. Посмотри. Будь тогда у нас с тобой сегодняшние знания, мы бы его просто убили. Наверное. Да. Смогли бы казнить. Феликс наловчился держать ножницы, а они там были. Стояли в пластиковом стакане вместе с щëткой и зубной пастой. Взять. Раскрыть. Воткнуть в глазницы одним безупречным движением. Это первый вариант из тысячи. — Но прошлое не спасти, — отрешённо закончил Хёнджин. — Так почему мы не можем выкарабкаться? Он был прав. В их жизнях осталось слепое пятно. Из-за этого бельма трудно было разглядеть, кто ночами бродил по улицам, кто смотрел в чужие окна, кто точил нож, кто заваливался в депрессию, кто жил и кто умирал. — Мы вернёмся в тот дом, — сказал Феликс. — Все вместе. И разрушим его. Мир не двигался, но ощутимо замер. Шесть лет осени — бесконечный октябрьский день. С тех пор такого снегопада в городке на окраине земли никогда не было. И не будет.

***

Никто не ожидал, что тот долгий субботний день закончится кровью. Никто и не ждал. Им было не до этого. На кухне, вечерней, осенней и потрëпанной, раздавались взрывы. Лопалось всё: кругляши сахарной ваты, поп-корн в сковороде, швы на геройских плащах, коробка сухих медовых звëзд. И голоса. Восемь детских голосов и несколько кукольных, доносившихся из глохнущего телевизора. Наперебой обсуждались приснившиеся кошмары и домашнее задание, с соком и хлопьями перемешивались последние новости, произошедшие в школе, а тканевые плащи и бумажные короны добавляли суеты, когда отцеплялись и падали на пол. Но такое было время. Поменьше мыслей — побольше действий! — И я ему говорю, — причитал Хан Джисон, лавирующий на мягкой сидушке стула, — слушаете? Говорю: «Достопочтенный одноклассник, будьте добры — поменяйтесь со мной пеналом». У него с Гаечкой, прикиньте? А у меня с Чипом и Дейлом. Отстой. Да вы слушаете?! Слушал только Ян Чонин. Он был из тех людей, что бросаются с крыши вслед за друзьями. Даже его плащ состоял из кусочков, добытых из чужих накидок — такая уж натура. — Что дальше? — с интересом спросил Чонин. — Драка? — Да какая драка. Он вылитый Рокфор, — вздохнул Джисон, слетая со стула. Уселся уже по-человечески. Взял ложку и постучал по столу. Трижды. Требовательно. — Повара! Где мой завтрак? — В мусорке, — глухо отозвался Со Чанбин. — Да? — Бан Чан не скрыл зевок. — А я думал, мы в собачью миску положили. Спасибо за напоминание. На кухне, жëлтой, октябрьской и затëртой, усилились взрывы. Джисон неустанно колотил по столу ложкой, Чонин смеялся. Ким Сынмин и Ли Минхо играли в шашки, а на плите кипятился суп. Над кастрюлей застыли Бан Чан и Чанбин. Нервничали. Они были завсегдатаями лагерей и походов, поэтому умели больше, чем среднестатистический туповатый ребёнок, но плита пугала обоих. Однако гордость мешала бросить взрывоопасное дело. Сначала в бой пошёл поп-корн: плохо закрытая крышка не справилась, выпустив в атаку кучу зёрен. Теперь был суп. Простое дело — разогреть пару картофелин, лапшу и воду, но когда рядом беснуются Джисон и Чонин, любой незначительный чих превращается в ад. Во всём этом хаосе Хëнджин водил около Феликса ножницами. Кропотливо, сантиметр за сантиметром. Молча и как-то по-домашнему. — Не двигайся, — попросил Хёнджин, неотрывно наблюдающий за концами ножниц. — Или я тебя порежу. Феликс вздрогнул. Хёнджин мигом исправился: — Задену. Случайно. Не со зла, но будет неприятно. Звучал он убедительно. И выглядел. И вёл себя ровно так же. Хмурое выражение, неторопливое щёлканье, странная беззащитность. Под его руку хотелось подставить голову, под ножницы — шею. И даже Феликс, со страхом заглядывающий на острые вещи, позволял кромсать плащ прямо на теле. — Порядок? — спросил Хёнджин, слегка приподняв взгляд. Он редко смотрел прямо в глаза, но пытался. Бродил по переносице, едва-едва касался ресниц, дотягивался до капилляров в белках. Замирал — проигрывал. Поэтому не знал, как на него глядели. — Феликс. Ты снова слишком глубоко в мыслях. Отрезвляюще, точно пощёчина. Феликс неловко вздохнул: — Самую малость. — Не перечь. Звучал он всё ещё убедительно — и очень взросло. Феликс постоянно волновался, когда Хёнджин был поблизости. Стоило его силуэту мелькнуть в поле зрения, выглянуть из окна, пропасть за туманом, — и всё. Конец. Пестрели щёки, дрожали колени. Сердце пережималось и побаливало. Феликс хотел спросить хоть кого-нибудь, что с ним творится, но давился комом в горле. Искал симптомы в медицинских брошюрах и библиотечном компьютере — бестолку. Однажды увидел строчку в старом девчачьем журнале: «...детская влюблённость является сильной, но шаткой реакцией на объект восхищения». Закрыл журнал, надолго притих. Становилось страшно. Никто не вызывал в нём подобных ощущений. Ни Бан Чан, проявляющий непомерную заботу. Ни фотогеничный Минхо, родителей которого умоляли снять сына в рекламном ролике, пока он ещё юн и невинен. Ни Джисон, втягивающий в авантюры и весёлые неприятности. Ни Чанбин, ни Чонин, ни Сынмин. Ни мама, ни обнажённая женщина на стёршейся наклейке — дедушка баловался, — ни щенята, ни коты. Никто, кроме замкнутого Хван Хёнджина, самозабвенно украшающего плащ. Порез, пуговица. Бусина, рисунок. Всё просто, будто он улучшил уже сотню вещей. — Готово, — Хёнджин отрезал нитку и убрал иголку. — Шея не затекла? — Нет, — Феликс быстро мотнул головой — под затылком жутко хрустнуло. — Ой. — Аккуратнее... — Порядок! — перебил Феликс, радостно подскакивая. — Как здорово вышло! Спасибо тебе большое. Хёнджин скромно улыбнулся — и поднял взгляд. Сразил. Феликсу было неловко сбегать, но именно это он и сделал. Подхватил браслеты, прицепив их к запястьям, закинул на макушку картонную корону и ускользнул в другой конец кухни. Перевёл дыхание. Согнулся пополам, надеясь, что его стошнит — хотя бы тяжесть спадёт. Бан Чан заметил. Удивился и спросил, уставившись через плечо: — Что с тобой? — Детская... — он осёкся. — Я восхищён своим новеньким геройским плащом. — Поэтому так позеленел? — Да, — уверенно кивнул Феликс. — Круто. Будешь суп? На кухне, тёплой, шумной и скрипящей, всё было хорошо. Много сладкой еды, мягкие занавески, обсуждения полным ходом. Феликс сидел на стуле, покачивая ногами, и пил молоко. Играть ему пока не хотелось. Остальные воображали себя королями и принцами, раздавали приказы и подзатыльники, гневались и смеялись. Дурачились. Феликсу было не до этого. Он крепко держал стакан молока и старался утихомирить пульс. Хёнджин на него посмотрел! В упор, с улыбкой. Такие глаза невозможно забыть. Сниться будут. Ножи и зрачки. Феликс не был впечатлительным — только немного помешанным, — но ему постоянно снилось, как дети далёких родственников бегают за ним с кухонным ножом. Такое случалось два раза, в шутку, но в память врезалось так, что не отмыть. Теперь ещё и взгляд. Да, ножи и зрачки. — Приём, — гаркнул Бан Чан над ухом. Феликс чудом не пролил молоко. — Ты в последнее время совсем не играешь. Я же знаю, какое у тебя воображение. Ничем такое не замазать. А восемь королей — значит восемь королей. Сынмин даже с ангиной правил своим дворцом, Чанбин сломал ногу, но победил дракона... — Надоело. Бан Чана скосило. Театрально, больше понарошку, но всё же с каплей настоящего расстройства. Феликсу стало до ужаса стыдно, но он не успел оправдаться — Бан Чан сел напротив и широко улыбнулся. Избавил от хлопот, кнута и удушения. «От самобичевания», — как-то сказал Хёнджин, однако так и не смог объяснить смысла слова. Разумеется, оказался прав. По своей природе Бан Чан был лидером. Походы с палатками и песнями, дружба со старшеклассниками и забота о младших, светящаяся улыбка, горы, леса, реки. Однажды он чуть не развёл костёр посреди комнаты. В другой раз снял котёнка с дерева. Порой случались разбитые зубы, провинности, синяки и драки, но всё заканчивалось миром. Для мальчика двенадцати лет Бан Чан был невероятно талантливым. Говорили, что за такими идут на край света, — если лидер за эту грань вообще пустит. — Значит, — загадочно начал Бан Чан, — ты хочешь пощекотать нервы по-настоящему? Феликс не совсем понял, как он дошёл до такого вывода, но кивнул. Бан Чан поправил корону из пластика и серьёзно задумался. Закачался на стуле, тут же остановился. Всё-таки не у себя дома. Кухня, гостиная и двор семьи Хван были в их полном распоряжении, вплоть до ночёвок. Особо любопытные залезали на крышу и спускались в подвал. А вот спальни были закрыты. Хёнджин лишь раз показал свою комнату — мельком, слишком тайно. — Надо всех собрать, — Бан Чан вскочил. — У меня есть одна идея. Жди. Он понёсся во двор, усыпанный листьями и самоназванными королями. Феликс уронил голову на стол. Что-то в нём остывало. Кровь, наверное. Когда шестое чувство улавливало тёмные ноты, то Феликс быстро утомлялся. Терял тепло. А он знал, о чём пойдёт речь. Прекрасно знал. Таким он был. Ощущал всё, ведущее к смерти; чёрное, загробное или зловещее. Отличал мутный взгляд от влажного, боролся с одними касаниями и бросался в другие. Подобное — не спасти. Это можно только сломать об колено, но никак не излечить. Вдруг в голове стало ещё холоднее. Феликс вздрогнул, повернулся. За ним стоял Хёнджин. Немного удивлённый. Он задержал руку на затылке, затем убрал и тихо спросил: — Ты чего грустишь? Удивлённый? Нет. О Хёнджине на самом деле сложно что-либо сказать. Это беспокоило, но очень нравилось. — Жду, — нервно поделился Феликс. — Сейчас будет решаться кое-что важное. — Надо же, — Хёнджин хмыкнул, усаживаясь рядом. — Апокалипсис скоро? Феликс не нашёлся с ответом. В последнее время он часто сбивался, оттого был страшно благодарен Чанбину, внезапно чихнувшему поблизости. Даже посуда проигрывала ему в звонкости. — Блин, — Чанбин вкатился в кухонный проём, — нос болит. А что случилось? Хёнджин переспросил уже серьёзнее: — А что случилось? — Джисон бегает и созывает всех, хотя могу поклясться, что где-то за его визгами слышался голос Бан Чана. Ладно, — Чанбин занял своё место и расстегнул королевский плащ. — Видели новости? Ещё один ребёнок пропал. — Заткнись! — раздалось за окном. Хрустнули ставни и зашуршали шторы. Чонин забирался внутрь, вопя: — Замолчи, замолчи! Звонкость посуды вновь была унижена. Чанбин пронаблюдал, как Чонин торжественно заваливается на пол, вернулся к разговору и подмигнул Феликсу: — Боится. — Есть же дверь, — вздохнул Хёнджин. Скорее устало, чем гневно. Вздохнул снова и направился к комку из штор, одежды и голосящего Чонина. — Ушибся? Пока они разбирались, Чанбин деловито положил локти на стол и заговорщически прошептал: — Девочка не пропала — её украли. Так родители говорят. У леса нашли розовую босоножку, всю в бурых пятнах. Жуть, да? — Жуть, — с настоящей дрожью согласился Феликс. — Она нашего возраста? — Примерно. Я пару раз видел её на переменах. Тихоней была. Такую можно заманить щенками или добротой. Это тоже родители сказали. Блин, у меня мурашки! Зацени! Сбор напоминал медленный хаос. Джисон нарисовался на табурете яркой кляксой, разбуженный Минхо, ворча, забился в угол, Чонин переместился поближе к аптечке. Монотонным, практически могильным голосом Сынмин обозначил своё присутствие: — А вдруг кто-то из нас пропадёт? — Напугал, — Чанбин демонстративно побледнел. — Ты откуда вылез? — А сам как думаешь? — Ну. Из-под стола. Сынмин аккуратно перенял из ладоней Феликса стакан, допил молоко и крайне точно взял на прицел нос Чанбина. Следом брякнула банка варенья — Чанбин не остался в долгу, схватив первое попавшееся оружие. Его мишенью стал глаз. Комплектом шли очки в квадратной оправе — периодически каждый хотел по ним треснуть. Конечно, нужно было срочно разнимать и мирить... Но стало интересно, кто бросит первым. Феликс болтал ногами, всеми силами стараясь не метаться взглядом между банкой и стаканом. Даже челюсти сжал, чтобы не выдать предвкушения. — Сложи оружие, — отчеканил Сынмин. — Ты первый начал. Через пять секунд они бы подбили друг другу лица — но за секунду до этого Хван Хёнджин, маленький хозяин дома, негодующе постучал по столу. Вышла ничья. Стакан и банка сдвинулись на край, а Хёнджин едва слышно обратился к Феликсу: — Наблюдаешь, как всегда. — Извини, — пришлось виновато потупиться. Наконец вернулся Бан Чан. Спаситель в помятом плаще. Он важно прошагал вокруг стульев, на которых восседали самоназванные короли, и замер возле окна. Рыжее солнце подожгло его волосы. Следом загорелись руки, которые Бан Чан махом раскинул в стороны, привлекая внимание. Шум и лепет мгновенно прекратились. Холодильник тоже перестал гудеть. — Предлагаю поохотиться. Феликс зажмурился. Всё-таки это время настало. Вокруг было чересчур много приманок — напороться на крючок вышло само собой. Жил на одной из улиц странный сосед. Так этого человека все и называли, даже если находились от него за несколько перекрёстков, переулков и магазинов. С виду обычный мужчина: горчичный свитер под поношенной курткой, гроздь морщин, никогда не сходившая полуулыбка. Однако за очками мерцали волчьи глаза. Следящие, очень подвижные. Они дрожали, точно вода в грязном аквариуме, и незаметно скользили по лицам. Однажды Феликс сидел в городской библиотеке, листая книгу рекордов, бесшумно ликовал и грел в пальцах пачку сока, как вдруг его пробрало до костей. Непередаваемое ощущение. Словно душу прополоскали в раковине и бросили на мороз. Феликс украдкой вглядывался в стеллажи, собирая разбросанные школьные принадлежности, как вдруг обнаружил фигуру. Она была укрыта свитером и очками. Вещи придавали контурам человеческую форму, однако что-то было не так. Всё было не так. Феликс никому не рассказал о слежке — просто бы расплакался. Ещё странный сосед не отбрасывал тень, ходил не спеша и громко со всеми здоровался. И пахло от него противно. Мясом. — Сдурел? — искренне спросил Чанбин. — У тебя что, девять жизней? Странный сосед, по слухам, обосновался в дождливом городке около трёх лет назад. Тогда-то и пропал первый ребёнок. Приезд мужчины остался незамеченным. Люди скопом бросились на поиски: прочесали озеро, перерыли землю от корки до корки, но ничего не нашли. Тоскливое было время. Листовки, страх, слёзы... Феликсу иногда не спалось, и он сравнивал себя с той пропавшей девочкой. Сколько ей сейчас было бы лет? Смогли бы они сдружиться? В каком месте она бы хотела отпраздновать день рождения? Сгнило ли её тело? Неизвестность немного пугала, но здорово разыгрывала фантазию. — Чувствую себя прекрасно, если ты об этом, — уверенно ответил Бан Чан. — И жизнь у нас одна. Значит, нужно веселиться. — По-моему, — равнодушно встрял Минхо, — это не очень смешно. — Да бросьте, — вспылил Джисон, главнейший любитель приключений. — Зря мы за ним наблюдали, что ли? Давно ведь планировали устроить набег. — Хватит, — глухо взмолил Чонин. — Пожалуйста. За большим обеденным столом восемь королей превратились в лютых пиратов, сражавшихся не на жизнь, а на смерть. Феликс долил себе молока и, представляя, что это ром, принялся угрюмо его хлестать. Джисон выбрал роль попугая; такую живность и мёртвый услышит. Чанбин пребывал в шоке, Сынмин и Минхо — в анабиозе. Чонин окончательно посерел. Его могли напугать краткие упоминания убийц, жертв и нарушений закона, а возможное проникновение в обитель потенциального маньяка вовсе сводило с ума. Ещё ничего не решилось, но он готов был биться в конвульсиях. — Мы останемся на ночь здесь, — решил Бан Чан, избегая пронзительного взгляда Хёнджина. — Для вида. Позвоним родителям, чтоб не волновались, а под вечер наведаемся в тот дом. Делов-то. — А если там будет хозяин? — Не будет, — самодовольно засиял Джисон. — Я ведь говорил, что могу не моргать двенадцать минут? Специально тренировался. Так вот, я был о-о-очень внимателен и знаю, что по субботам наш странный сосед не возвращается домой аж до ночи... Минхо прервал тревожным: — Ты стоял у него под окнами? — Ага. — И не страшно было? — До чёртиков. Но я на сто процентов уверен, что он меня не видел. Пока он моргал, я не упускал ни одного его движения. — Это... — кашлянул Сынмин. — Это как-то ненормально. На время стало тихо. Только глохнущий телевизор бормотал разные глупости. — В таком деле все средства хороши, — наконец среагировал Джисон. Насупился, обиделся, разозлился. — Если он настоящий маньяк, то мы должны сделать всё, чтобы это раскрыть. У взрослых так не получится. У них вообще никак без нас не получится. Им нужны разрешения, чёткие планы, протоколы. А мы можем просто влезть в дом и порыться в шкафу. Поймают — заплачем. Могу себе лимон под веко выдавить для эффекта. Ради общего блага! Феликс не сомневался, что он способен на подобное. Пожалуй, единственный из всех. Как-то раз он с разбегу влетел в стену, чтобы пойти домой вместе с Минхо, которому стало плохо на уроке. От вида красных зубов и носа всмятку Минхо стало ещё хуже, поэтому радостный Джисон практически тащил его на себе. Он пересказывал это столько раз, что историю не слышал разве что глухонемой. — Я не пойду, — выдавил Чонин. Его трясло. — Не хочу. — Я тоже, — согласился с ним Хёнджин. К слову, совершенно неожиданно. Пусть и без живого интереса, но раньше он поддерживал любую авантюру. Даже самую безумную. Ночные салочки в стенах школы, заброшенное кладбище, прыжок в воду за горсть каштанов. А тут... Феликс мотнул головой, чувствуя, что утопает в мыслях и теряет связь с реальностью. Он насильно сфокусировался на жизни. Тут же отвернулся и густо покраснел — Хёнджин смотрел прямо в глаза. Бан Чан скрестил руки на груди. — Ты-то почему? Хёнджин буквально отодрал взгляд от Феликса. Ответил: — Я знаю, что буду жалеть. И медленно повернулся в сторону окна. В этот долгий субботний день, когда октябрь царапал горизонт чёрными когтями, пошёл снег. Большие хлопья. Гигантские. Они опускались на землю, как перья диковинной белой совы. Это казалось чудом — и знаком. Не могло подобное случиться в обычное время. Хёнджин застыл, а остальные бросились врассыпную, принялись хватать кофты и выбегать во двор. — Пойдём, — Феликс ухватился за его запястье. Обжёгся холодом, но утерпел. Прилип, словно клейкая леденцовая обёртка. — Не верю! Так красиво! — Давишь, — рассеянно заметил Хёнджин. Натягивая куртку, Феликс не удержался от вопроса: — Что-то случилось? Ты выглядишь потерянным. — Нет, — чуть-чуть резко. — Мне показалось. Идём. Страшно хотелось спросить, что ему там показалось, померещилось, привиделось. Но Хёнджин утянул за собой. Не взял ни кофту, ни шарф. Вышел под снег в футболке, пижамных штанах и плаще. Мгновенно получил колким комом по макушке — и, слабо улыбнувшись, ринулся в бой. Феликс облегчённо выдохнул. Всё-таки Хёнджин, несмотря на холодность и сдержанность, был ребёнком. «Тогда почему так дрожат руки?» — успел подумать он, прежде чем его поглотила битва. Позабылись мнимые беспокойства, ссадины, сомнения. Хёнджин защищал всех от Джисона, возросшего до уровня пулемёта. Это было благородно. Смело. Он получал по шее с завидной регулярностью — за всех сразу. Временами Хёнджин казался вымышленным другом. Эльфообразный отстранённый мальчик, разрешающий играть в своём доме днями напролёт, пока родители в разъездах. Бесконечные запасы сахарной ваты, водяных пистолетов, рогаток и поп-корна. Единственным надзором была старушка, что приносила продукты и готовую сытную еду. Контроль — это два звонка в день, мамин и папин. Слишком неестественно. Надуманно. Волшебно. И хоть мерещилось это всем, больше всего мучился Феликс. Он боялся внезапно моргнуть, вырвавшись из воображения. Боялся оказаться в заброшенном подвале секты, у полуразрушенного амбара, на старых руинах, — в любом бесчеловечном, запятнанном месте, где играли беспризорники. Бан Чан протянет грязную руку. Джисон широко улыбнётся, демонстрируя скошенный рот. Феликса позовут по имени, он очнётся, почешет нос, случайно размажет сажу по лицу, ринется бродяжничать дальше. И поймёт, что никакого Хван Хёнджина на свете нет. Феликс чересчур расчувствовался. Он поймал Хёнджина за край футболки и, сдерживая всхлипы, прогудел: — Ты правда с нами не пойдёшь? Хёнджин посмотрел на него очень внимательно. И — теперь-то это было видно — удивлённо. — Я не хочу, — отозвался он. — Но пойду. Сразу стало полегче. А снег всё падал на головы, придавливая со всех сторон. Беззастенчиво и дружелюбно. В городке, проклятом вечной непогодой, снег был юркой белой лаской. Облаком, мифом. Мечтой. В нём нельзя было заплутать, как в тумане, и он не просачивался в вены, как морось. Вдоволь набегавшись, короли-пираты вернулись в дом. Поголовно со счастливой одышкой. Феликс готов был взорваться от восторга. Он на ходу стягивал тёплые вещи, плавая по кухне, представлял сегодняшнее приключение — и вдруг завопил. Пронзительно, но про себя. Зрение начисто выбило. По телу прошёл импульс: сначала боль стукнулась в щиколотку, затем опутала колено, выжгла бедро и быстро-быстро засеменила в мозг. Феликс опустил взгляд. Чудом сфокусировался. Из-под носка толчками выходила кровь. До того непринуждённо и неравномерно, что заворожённый Феликс молчал. — Блин! — выругался Чанбин где-то поблизости. — Он наступил на стёкла! Мир вокруг засуетился, но не сумел вывести из гипноза. Кухонный линолеум стыдливо покраснел. — А кто разбил стакан? Феликс был невезучим. Все так говорили. Он сваливался с лестницы, катился с обрыва и попадал под колёса. Горстка стёкол — это не страшно. — Господи, да что ж такое. Очнулся он на кровати в леденящей душу комнате. Окно было укрыто шторами, и лишь в маленьком лоскуте, в который пробивалась улица, можно было разглядеть снег. Сердце мигом успокоилось. Феликс приподнялся на локтях, оглядел забинтованную стопу. Нахмурился. Неловко спросил: — Давно вы так сидите? Все его друзья заполонили спальню Хёнджина. Как рассыпавшиеся пазлы, пауки в щелях, тени. Сам Хёнджин стоял в дальнем углу, скрестив руки. — Решено, — Джисон выскочил вперёд и принялся тараторить: — Как вы знаете, в таких захолустьях, как наше, полагаться можно только на паранормальное. Снег в октябре — это, конечно, пугающе, но стакан, который разбился сам по себе... Минхо перебил: — Чуть короче, Хан. Что решено-то? Изображая хищный оскал, Джисон ответил: — Мы идём в логово маньяка. Его слова имели силу и действовали на всех по-разному, но споры, конфликты, скандалы... не последовали. Даже Чонин взял телефонную трубку, чтобы позвонить старшей сестре. Внезапно в леденящей душу комнате стало легко дышать. Хоть и самую малость морозно. Минхо пришлось тяжко. В который раз он сухо молил бабушку его отпустить. На помощь пришёл Бан Чан, и всё наладилось. А когда Чанбин позвонил учителю и отменил сегодняшнюю тренировку, стало ясно, что назад пути нет. Феликс наблюдал за неторопливыми сборами, поднимаясь с одеяла. Порез побаливал. Ничего. Зарастёт. Не заживает лишь то, что ранится постоянно. Феликс попытался попрыгать, но Хёнджин пресёк его монолитным: — И не думай. Взял за плечи, помог удержать равновесие. Наверняка почувствовал, как заколотилось сердце в груди Феликса, отошёл чуть назад и протянул телефонную трубку. — Звони. Феликс поджал губы. Ненароком, мимолётно. На языке задымился привкус средств для мойки посуды — ранним утром он получил от похмельной мамы чашку кофе и чуть всё не пролил. Настолько напиток был ужасен. Мама, хмыкнув, закурила. Погладила по голове и, не прощаясь, ушла. Точнее уставилась в стенку, но это было сродни переезду из одной точки в другую. Хёнджин стоял непреклонно, перегораживая путь. Делать было нечего. Феликс подтянул к себе аппарат и набрал номер. Гудки. Нет ничего страшнее этой глухоты. — Алло, мам. — Да, Феликс? — Я сегодня не приду. — Почему? — Останусь у друга. — Хорошо. Вот и всё. Свобода. Феликс отдал телефон, зарываясь носом в край геройского плаща. Хёнджин похлопал его по плечу — и улыбнулся. Сборы продолжались. Чтобы не использовать в доме электричество, Хёнджин предложил запастись химическим источником света. Он принёс колбу и несколько тонких палочек, чем вызвал дикое восхищение, но на расспросы никак не отреагировал. Бинокль, компас, телескоп, компьютер, люминесцентные браслеты — у него были все ребяческие мечты. Кроме фонарика. Мелочь. Наконец дети превратились в горстку кофт и шарфов. Где-то лежал снег. Где-то проклëвывалась трава. Где-то свистел чайник. А они, перешучиваясь, брели переулками, тайными дорогами, тёмными клочками земли. След в след. Снег воровал зрение. Субботний сумрак был спящим, точно ягнёнок, но Бан Чан всё равно вёл исключительно непроходимыми путями. Когда на горизонте, среди деревьев, под луной, замаячил тот самый дом, то дыхание перехватило у всех разом. — Окна не горят, — довольно заметил Джисон. — А он любит ложиться поздно. Вывод? — Вывод, — Сынмин снял очки, протирая их, — что из-за тебя я стану параноиком. — За вами я уже не слежу, — отмахнулся он в ответ и тихо затрясся от смеха, давясь. — Шутка. Больно вы мне нужны. Хёнджин, не отрывая взгляда от дома, спросил: — Как будем заходить? — Кто-то со мной должен залезть на чердак, — начал Джисон, — потому что лестница всегда спущена. Мы переберёмся на первый этаж и откроем дверь остальным. Бан Чан молча вышел вперёд. Феликс — за ним. — Нет, — его тут же остановили, — ты поранился. — Я лучше всех прыгаю, бегаю и карабкаюсь. И уже ничего не чувствую. В некоторых вещах Феликс был неудержим. Он обогнул горстку кофт и шарфов, тихо наступая на свежевыпавший снег. Чем ближе был дом, тем сильнее казалось, что это просто огромная челюсть. Зажмёт в тиски. Щёлкнет. Феликс пытался угомонить мысли. Задавить, придушить, сбросить. Так старался, что не заметил, как возник возле чердачного окна. Замер. Опомнился. Ноги обхватывали трубу. Одна рука лежала на раме, другая цеплялась за ветвь дерева, что билась в сайдинг дома. — Закрыто? — испуганно спросил Джисон. — Закрыто?! Феликс стукнул в окно. То, скрипнув, поддалось. Внизу раздались облегчённые вздохи. Феликс перекинулся через раму, тихо стекая по подоконнику, и прищурился в лунной темноте. Сделал пару шагов влево. Так его не вытолкнут в окно резким движением. Труба гудела, когда по ней перебирался Бан Чан, и тряслась, стоило Джисону присоединиться. Вдалеке ухала сова. — Феликс, — позвал Бан Чан. — Да? — Ты тут. Хорошо. Мне вдруг стало немного страшно. Чердак не был пыльным, но оказался под завязку забит мешками, коробками, стопками энциклопедий, скрученными коврами и рулонами обоев. Шагать приходилось на ощупь. Джисон притих. Ни сопения, ни восторженных комментариев. Тоже испугался. Только Феликс чувствовал себя в порядке — беспокойство давно вошло в привычку и, как обычно, зудело. — Я первый спущусь, — храбрился Джисон. Его мягко оттолкнули назад. Бан Чан продолжал вести. Раз уж идея принадлежала ему, то и мишенью он решил сделать себя. Лестница не издавала ни звука. Феликсу всё казалось, что он стоит на месте, как ступени вдруг закончились. Повеяло холодом. И мясом. — Здесь есть занавески, — заметил Джисон, доставая из рукава колбу. — Если будет слишком ярко, то обмотаю полотенцем. Переломил, потряс. Комната осветилась жёлтым. Бан Чан направился к двери, а Феликс вынул из кармана бутылёк из-под мыльных пузырей и достал вторую люминесцентную палочку. Глубоко вдохнул и хрустнул ею. Теперь можно было разглядеть хоть что-нибудь. — Мы как будто на задании, — шепнул Джисон. — Или охотимся за привидениями, — поддержал Феликс. Остальные плавно втекли в дом. Нервные, колкие. Безнаказанность, которая без лишних слов подразумевалась, оказалась под вопросом. Теперь были мысли и об отпечатках, и о людях в форме, и о том, что этот дом может быть настоящим логовом маньяка. Феликс мотнул головой. Взбодрился, освещая пол и стены. Предложил: — Разделимся? — Согласен, — кивнул Чанбин. — Нас слишком много. Бан Чан, Феликс, Джисон — вновь на чердак. Хёнджин и Чанбин — тесный подвал. Минхо, Чонин, Сынмин — первый этаж. Через десять минут общий сбор на втором. Дом был отталкивающий. Опрятный, как будто сложенный: всё на местах, ни одной лишней соринки. Ящики задвинуты, шкафы захлопнуты. Все скелеты упрятаны. Феликс шагал по лестнице, ощущая, что её кучу раз чистили, скоблили и красили. Ковёр второго этажа был мягким от влаги. — Будем... — неуверенно начал Джисон, когда они добрались до чердака, и запнулся. Собрался, повторил: — Будем открывать мешки? Феликс заметил его тряску и спросил: — А чего ты так боишься? — Найти... труп. — Тут бы стоял невыносимый запах, — успокоил Бан Чан. — А здесь вообще как-то непонятно пахнет. Скорее... никак. Да и трупы легче стащить в подвал. Возьми себя в руки. Мешки будем щупать. Феликс уже бродил мимо рулонов, запечатанных упаковок мыла и чистящих средств. Его мама тоже была помешана на порошках и ополаскивателях, но здесь было слишком много. Особенно для одного человека. Феликс светил то на большие, то на маленькие коробки, вчитываясь в названия. Приметил, что кое-где клейкая лента отошла от картона. Подумал, медленно потянул. Джисон и Бан Чан мгновенно оказались рядом и заглянули во внутренности коробки. Дискеты и кассеты. Целая куча. Сверху лежала небольшая стопка фотографий, сцепленная розовой скрепкой. Феликс вытащил её. Вскрыл. Бан Чан, кашлянув, отвернулся. Джисон скривился: — Фу. Осуждаю. С фотографий в ответ глядели раздетые девушки. Из-за лиц, покрытых потёкшей тушью, сложно было их отличать друг от друга. И причёски у них были одинаковые — тёмные волосы, которые будто обкромсали ножницами. Схожесть жертв. — Они связаны, — отметил Бан Чан. Буквально. Лохматые верёвки продавливали кожу, огибали запястья и колени. Детям из таких не выбраться. А девушки пытались — некоторые истекали кровью. Феликс удерживал себя от малейших признаков тошноты и жаждал найти больше улик. Хороших. Весомых. Пряди, например. Зубы. Иногда преступники забирали с тел зловещие трофеи — кость, нос, палец, — и такая находка хоть и вызовет оцепенение, но будет гораздо полезнее фотографий девушек. Убитых девушек. Наверное. Наверняка. Бан Чан, отчаянно избегающий стопки снимков, наклонился и вдруг прошептал: — Глядите. Расклеившаяся сиреневая босоножка. Её не бросили — положили бережно, надеясь в скором времени отыскать подходящее место. А перед этим грубо сорвали с ноги. Кровь ещё была видна. Феликсу стало горько. Когда умирал его отец, он проводил в больнице всё свободное время и часами болтал с пациентами. С пожилыми, с подростками. Они охотно шли навстречу, если не мучились от боли. А страдали они часто. Больница ведь. Огнестрельные и ножевые, петардой и молотком. Отец худел стремительно, и вскоре его койка опустела, но Феликс успел уяснить — боль заставляет плакать. А плач он терпеть не мог. Что-то переменилось. Резко, внезапно, безвозвратно. Непередаваемое ощущение. Феликс схватился за грудь, оглядываясь. Душу прополоскали в раковине и бросили на мороз. — Бан Чан. Тот не отвлёкся, разглядывая босоножку. — Бан Чан. — Что? — Включи свет. — ... что? — Включи. Свет. Не просил. Приказывал. А сам не мог пошевелиться. Бан Чан напрягся, поднимаясь, обошёл Джисона и настороженно потянулся к выключателю. Ткнул в него. Выдохнул. Так, как если бы его ударили. Горчичный свитер под поношенной курткой, гроздь морщин, никогда не сходившая полуулыбка. За очками мерцали волчьи глаза. Следящие, очень подвижные. Они дрожали, точно вода в грязном аквариуме, и незаметно скользили по лицам. Мужчина стоял на последней ступени лестницы, загораживая выход. Высокий. Очень. Слишком... Рот подрагивал от оскала, а затем изогнулся и едва ли не пропел: — Ну, здравствуйте. Тот самый голос. Задорный, дружелюбный. Он почти сбил с ног всех троих. — ...здравствуйте, — сумел выдавить Феликс. Привлёк волчье внимание — глаза скользнули к нему, прямиком к нему. Под кости, под органы. Они потрошили, выкручивали, истязали. Вернулись к Бан Чану, так и застывшему возле выключателя. Мужчина поинтересовался, не скрывая веселья: — Что нашли? — Нас трое, — заявил Бан Чан, перебивая и стараясь выглядеть грозно. Феликсу захотелось вгрызться в его язык. Выдрать, выплюнуть. Никогда не возвращать. — А вы один. Теперь Феликсу по-настоящему стало страшно. Когда шестое чувство улавливало тёмные ноты, то он быстро утомлялся. Терял тепло. А он знал, о чём сейчас пойдёт речь. Прекрасно знал. — Ты полетишь из окна прямо на бетон. Второго я скину с лестницы. Если он не свернёт шею, то я помогу. Третьего прижму к стене. Догадываешься, зачем? Бан Чан не ответил. Он, кажется, не дышал вовсе. Говорили исключительно с ним — от этого хотелось вздёрнуться. — Дети — не совсем моё, — задумчиво продолжил мужчина. — Тем более мальчики. Мальчики. Их ведь восемь. Где остальные? Феликс скосил взгляд в окно и выглянул на улицу — на первом этаже горел свет. Значит, поймали. Хёнджина и Чанбина могли запереть в тесноте подвала. Упечь в мешки. Связать и сфотографировать. Разрываясь от возможных вариантов, Феликс бесслышно спросил: — Мы можем идти? Никто не ожидал, что этот долгий субботний день закончится кровью. Всего-то разбитый стакан, а рана неприятная. Ей-богу, никто не знал, что ночь будет ещё чудовищнее. Ведь ответ был очевидным и жестоким: — На ночь глядя я вас никуда не отпущу.