Ей-богу, зеркало

«Опять ты за своё! Я же просил не пылесосить в моей комнате! Из чего мне теперь собирать Джека Скеллингтона? Ты убрала идеальные крошки!»

ГЛАВА ВТОРАЯ

«...пожалуйста, пожалуйста»

Стоны. Враг. Садист. Извращённое. Скрипы. Испорченный. Доминировать. Изверг. Кровать. Отстрелить. Резвиться. Жертвы. Брошенный. Брать. Несколько лет назад на одной полупустой сырой кухне произносились слова-убийцы. Злокачественные, заросшие опухолями. Они отщёлкивались от губ, падали на пол и извивались коченея. Ползли к ушам, в перепонки, поглубже в мозжечок. На кухне осталось восемь трупов, даже если некоторые тела повзрослели. Чтобы позабыть слова-убийцы — лишь забыть, ведь избавиться невозможно, — нужно отреза́ть от мозга по слою. Быстро, безжалостно. Чем-то чудовищно острым, не давая ужасу прийти в сознание. В конце концов, останется холодный череп. И станет легче. Сначала было тихо. Так, что слышалось, как ртутная полоска карабкается по градуснику. Затем раздался вздох, сквозивший неприкрытой досадой. Стукнулась о край тумбы кружка. Новая, непраздничная. Феликс словил взгляд Хёнджина и послушно взял чай, приготовленный специально для его уязвимого желудка. Раздул пар, кашлянул. Вытянул руку. Хёнджин неторопливо её обхватил, расстегнул пуговицы у запястья, закатал рукав рубашки. Задержался на родинках и ранах от игл. Бегло пощекотал локоть. Снова вздохнул, раскладывая блёклый тонометр. В помощи он был профессионалом. Выучился. Вытаскивал из красной ванны, напоминал о приёме таблеток, гладил кожу, покрытую ветрянкой, согревал бульоном больное горло, успокаивал, если из глаз шёл гной, целовал, заключал в объятия, выслушивал. Любил. Хёнджин молча взвалил на себя монолитную ответственность. Справлялся. Пока что. — Сделаем ставки? — предложил Феликс. — Выбираю высокое давление, чтобы ты принёс мне плитку горького шоколада. Или целый слиток. Я видел такой в кондитерском магазинчике на углу. Едва разглядел между витрин желейных медвежат и сладких черепов. Хёнджин скривился ещё при первом упоминании сладостей, ведь терпеть их не мог. Иногда предлагал Феликсу что-нибудь сахарное, но было ясно, что он не просто себя пересиливал — он крепко наступал на горло. До хруста. Так беспощадно, что едва ли не выдавливал кадык. Испечённый. Размякший. Съедобный. Сладкий. Маленький. Сжёванный. Затягивая манжету на худой подрагивающей руке, Хёнджин обронил: — Ставлю на низкое. С тебя — весь день в этой кровати. Можешь и на ночь остаться. Без шуток, Феликс. Встряхнул градусник, убрал в аптечку, уместился рядом. Близко, впритык. Его присутствие всегда вызывало лёгкое недомогание, стягивало кости и беспокоило воображение. Феликс стеснялся заботы, стеснялся ухаживаний. Хёнджин делал всё невозмутимо и естественно, но это мало помогало. Наоборот — било. Наотмашь. И резало. Славно, на живую. Феликс сделал глоток чая, отставил кружку. Помолчал немного. Спросил: — Что будем делать? Хёнджин выключил звук на телевизоре, надел стетоскоп. Демонстративно решил повременить с ответом. Принялся накачивать тонометр привычными движениями, измеряя давление. Сосредоточенный, ведомый стуком. Однажды он сказал, что сердцебиение Феликса напоминает глухое дребезжание, будто в деревянный сундук, больше напоминающий гроб, размеренно бросают монеты. Феликс притих и вновь пригляделся к лицу напротив. Опущенный взгляд, слипшиеся ресницы. Дрожащая радужка. У Хёнджина были удивительные глаза. Их боялись. Они то неспешно покачивались и бродили маяком из угла в угол, то тряслись, будто их толкали. Наблюдать за ними бывало так же мучительно, как следить за стрелкой часов. Выяснилось, что в них сидел горизонтальный нистагм. Об этом говорили лаконичные строчки, найденные на медицинских форумах. Феликс настолько привык к тремору в чужих-родных глазах, что не замечал его, пока не приглядывался. Да и Хёнджин чаще всего находился за ширмой полумрака. Было страшно, что так он и останется в темноте и никто его не найдёт, кроме подростка в хлопчатобумажной рубашке. Ещё у Хёнджина были поистине тонкие веки. Они поблёскивали голубыми, как лён, венами и нередко воспалялись. В общем, полный набор полутрупа. — Низкое, — сказал Хёнджин, стягивая стетоскоп. — Тебе нужно подремать. Я лягу рядом, если ты не против. Скромно кашлянув, Феликс напомнил: — Твоя ведь кровать. Зачем тогда спрашиваешь? — Всё мечтаю о том, что это место ты начнёшь считать своим домом. Проигрываю. И ты проиграл. — Глаза дрожали, но Хёнджин старался смотреть неотрывно, с нежным приказом. — Так что ложись. И, не выдержав, толкнул в грудь. Уронил на подушку. Феликс клочками засмеялся: — Прости, что смотрю в упор, — он приподнялся на локтях, склоняя голову набок. Учуял мысль Хёнджина и успел перехватить его длинную ладонь, стремившуюся развязать хвост. — Не надо. Ты очень красивый. Хоть и бледный, как туман. Этого Феликс сказать не осмелился — чересчур льстиво, пусть и искренне. Хёнджин медленно убрал руку от резинки, что удерживала волосы, подумал немного и снова толкнул на кровать. Феликс без промедления рухнул, не споря. — Включить что-нибудь на фон? — Если можешь, — сонливо кивнул Феликс. Давний ритуал. Старенький компьютер хранил в себе сотни ярлыков «Неизвестный — Без названия.mp3», и музыка всегда была неожиданностью. Загорелся экран. Раздалось кликанье мыши. Shatted like a pale moon... My, my true love... Феликс засветился от слабой радости — а он ведь смирился с тем, что эта песня сто лет как утеряна. Счастье было животрепещущим, скользким, точно жертва в подвале, которую вовремя нашли. Подушка и одеяло показались ромашковым лугом. Феликсу до сих пор было странно ложиться трезвым, хотя к алкоголю он не притрагивался с пятнадцати. Артерии и вены кипели, гланды чесались. Сказывалась температура. Болезнь всегда была неплохой заменой больничному спирту, который с ледяной решительностью воровал Хёнджин. Пусть ломота ещё порезвится в организме. Благодаря этому Феликсу становилось гораздо спокойнее. Живее, что ли. Местечко рядом продавилось. Хёнджин тронул плечо, подзывая. Приобнял, уставился в потолок. Всегда было интересно, что он хотел там отыскать. Его взгляд намертво приковывался к трещинам. Может, из них выглядывали симптомы шизофрении, за которыми нужно было присматривать. Может, Феликс сам был потенциальным жителем психиатрической клиники. Он внутренне улыбнулся и задумался вслух: — А если рассказать родителям? — Наша паранойя вряд ли кому интересна. — У тебя хорошая мама, — с укором произнёс Феликс. — Хоть я давно её не видел... — Вдруг она лежит, закатанная в коврик? — ...но вчера болтал с ней по телефону. — Одно не исключает другого, — завершил Хёнджин милый диалог, не спеша менять тему. Надолго замолчал. Казалось, что уснул, но он редко именно выходил из сознания. Случалось лишь выбираться ненадолго, на цыпочках. — Чем занимался на неделе? — Точно. Я видел Минхо. Случайно столкнулись. Он шёл от Джисона часов в пять утра. — Рад, что они в порядке. — Не в порядке. Минхо был весь в укусах и царапинах, — Феликс удобнее устроился на грудной клетке, чувствуя вес собственных костей. Вздохнул. Из него вышла бы неплохая паразитирующая личность. Омела, например. — Когда он меня увидел, то изменился в лице. Стал... странным. Будто пытался нащупать нож. Сначала спрятать. Замучить. Задушить. Спрятать ещё глубже. Хёнджин уловил в голосе нечто очень больное, раскаявшееся. Мимолётно погладил по шее и сказал: — Ты ни в чём не виноват. Феликс поджал губы, решаясь на откровение: — Мне всё кажется... мерещится... что-то случилось. Вздрогнул: — У меня с тех пор кишки как будто неправильно лежат. Добавил в тишине: — И голова часто болит. Сильнее, чем с похмелья. Таблетки не выручали. Спас бы дробовик в висок, кол в сердце, операция от неопытного хирурга. Или огромная охлаждённая бутыль. Можно без рюмок. Лить прямо в крышку и мимо горла, на порезы и простыню. Волшебная алкогольная кататония, притупленные мысли, карусельный хоровод, ощущение, что вот-вот откажут ноги. Блажь. Даже Хёнджин, бывало, смеялся. Он был инициатором, что приник к бутылке. Непонятно, как у него вообще находились силы влачить по времени сразу две жизни — Феликса он запросто прибрал к рукам. Ампулы, капсулы, капельницы. Печенье, медицинский спирт, DVD-фильмы до утра. Отданные кофты, завязанные шнурки, вымытые, высушенные и причёсанные волосы. Если бы не его помощь, никакого Ли Феликса давно бы на свете не существовало. Хёнджин был инициатором, и он же прекратил пьяные отключки, когда по школе заскользили слухи. Слова-убийцы. Много, целыми стаями. Они роились и в учениках, и в директоре, и, боже мой, в родителях. Хорошее время в тот момент подошло к концу. Единственное, что Феликсу не нравилось и от чего он был рад избавиться, это запах. Свалявшийся, ночной. В нём было столько горечи, что в дёснах плавились зубы. — Температуришь, — вздохнул Хёнджин, совсем не думая уходить. Ему бы чуть-чуть колдовства, и он бы забрал к себе в грудь затерзанную душу. — Поспи немного. — Кого первым навестим? Хёнджин недовольно засопел — наверняка хотел о чём-то поразмышлять без вмешательств, — но послушно ответил: — Минхо. Раз уж ты его видел. Или Джисона. — Потом заглянем на кладбище? — Если так хочешь. Был раздражён. Прирезать мог. Едва уловимое ощущение, как кошачий коготок, бродящий по колючему рукаву, но всё же оно было. Не расстраивало — ставило на место. Феликс понимал, что непосильно привязался, а в ответ предлагал слишком мало. Он бы сам себе пустил пулю в лоб. Поэтому притих, засыпая. Хёнджин перебирал его белые прядки и тоже был уже не здесь. Птица клюёт рис. Котёнок лакает молоко. Ребёнок хватает ртом воздух и кусает губы в кровь. Феликс распахнул глаза. Тут же их прикрыл — сквозь скомканные тёмные жалюзи сочился дневной свет. Туман давно рассеялся, открыв изнанку городка. Надо же, получилось подремать. Феликс сдержал сухой кашель и с особой медлительностью поднял взгляд. Хёнджин спал, заломив руки за голову. Мирно, бездвижно. На лицо падал зеленоватый отблеск ели, растущей под окном. Во сне в нём не мелькало ничего острого и тёмного. Обычный человек. «Целовательный», — сказал бы мужчина в горчичной кофте. «Знаю-знаю, — помрачнел бы Феликс. — Замолчи. Тебя ещё не хватало». А сам продолжал неотрывно смотреть. Позабылся. Невесомо прикасался к животу, рёбрам, ключицам. Задерживался на горле. Водил ладонью в сантиметре от тела. Никто ему не мешал. Телевизор, глухо лающий злостью, тоже помалкивал. Можно долго разглядывать и раздевать, не дотрагиваясь. Совсем тайно. Узнай Хёнджин, что Феликс поступал так с ним, — прибил бы. Чтобы затем обнять, разумеется. Но для него существовала огромная негласная разница в том, трогал он сам или трогали его. Он даже за руку мог взять так, что только его пальцы сжимались на чужих костяшках. — Пока, Хёнджин. Спи с миром, — Феликс легонько поцеловал его в лоб, не позволяя большего. Слез с кровати, незаметно вышел из комнаты. Знал, куда наступать. Он уселся напротив обогревателя, доставая ботинки и куртку, когда в бок мягко уткнулись. — Привет, Солнышко. Я немного болею, поэтому советую отойти. Солнышко недовольно склонил голову. Красивое создание. Чёрное вплоть до когтей, но проницательное, здравомыслящее. Феликсу никогда не стать таким. — Знаешь, я до сих пор помню диктофонную запись мурчания. Мы с Хёнджином старались слушать её в полной темноте. Пару раз включали днём, но по ночам казалось, что мурчание меняется. Будто это правда ты рядом. Помнишь те времена, Солнышко? Тебе уже исполнился год, а мы видеть тебя не могли. Хотели, особенно по утрам, когда шерсть не сливалась с тенями. Но не могли. Настолько было страшно. Тогда-то мама и записала на диктофон, как ты спишь. Не моя мама. Это очевидно, конечно, прости за дурацкое уточнение. Кот не двигался. Слушал. Ожидал последнего словесного удара. — Спасибо, что помог, хоть мы тебя в то время искренне ненавидели. Феликс потрепал чернильное ухо и вышел на улицу, с грустью возвращаясь в мир. Надел наушники. Зашагал теми же путями, которыми добрался до льдистого логова. В костях клокотал жар. Феликс сохранял спокойствие, чтобы не завыть в ответ — нахально, безудержно. Нужно домой. Срочно. Под старое одеяло, к пыльному монитору в облупившихся наклейках. Когда Феликс болел, то включал муторные трёхчасовые фильмы, укладывался на кровать или подлокотник дивана и смотрел, ничего не запоминая. Ему становилось приютно. Как под землёй. В такие моменты вены превращались в оголённые провода, сердце становилось мазохистом и резало себя самостоятельно, а голова счастливо пустовала. — У всех всё плохо, — рассуждал Феликс, огибая белые заборы, мокрые дороги и изумрудные деревья, пока в ушах стоял звёздный гул от песен Death Cab for Cutie. — Ну и что? Жизнь была разной и странной. Кто-то видел в людях лишь органы и литры крови. Кто-то дрессировал статьи, сотворяя из них яростных зверей, наделяя смехотворно жуткими кличками и заполняя полосы газет: «Человек заехал в квартиру с одним пакетом, а выехал в разных». Кто-то томился от депрессии, давно умер, планировал умереть или никак не реагировал на всевозможные пощёчины. Мелькнул сектор кривых домов, ржавых дорожных знаков и скрипучих почтовых ящиков. Наконец-то. Феликс снял наушники. Мотнул головой, сбрасывая с себя мысли. Такие были правила местных заливающихся псов и трещащих по швам деревьев. Воздух здесь тоже отличался от свежести остального городка. Он был более железным, собачьим. Наверное, поэтому Феликс и ладил с тёмными ночами, спитыми людьми и садистскими наклонностями окружающих. Из детства пошло. С того момента, как папа приложил окурок к его плечу. На пробу. А дальше был отчим. Грузный, коренастый работник заправки. Он и сейчас сидел в протёртом кресле, листая рыбацкий журнальчик, но Феликса мало волновало наполнение дома. Пусть хоть в морозильнике окажется голова, а ванну облепят красные ладошки. Ничего сверхъестественного в смертоносном не было. Комната. Старое одеяло. Трёхчасовой фильм плюс титры на замедленной скорости. Это всё, что нужно. — Ты где был? — удивился отчим. Болтался в кресле, как всегда. У лодыжки стояли банки пива, а рыбацкий журнальчик прикрывал пах. — Не видел, чтоб ты уходил. — Я вышел в четыре утра, — послушно ответил Феликс. 4:44. Его любимое время. — Не спалось. — Порядок? — Полный. — Хорошо. Это хорошо, — отчим почесал проседь под бейсболкой и потупился в покоцанный угол крыльца. Слишком уж виновато. Феликс прищурился, останавливаясь у входа в дом. — Слушай, забеги на секунду к маме. Она кидалась посудой и немного порезалась. То-то обходилось без несвязных криков. Шоу уже кончилось. Феликс испытал одно из самых удивительных явлений — умиротворение. Раньше бы похолодел. Разозлился, испугался. Но с тех пор произошло много нехорошего, а мама как бросалась чашками и ножами, так и не избавилась от любви к посудному звону. Своего рода традиция. — Когда? — Где-то час назад. Я пытался обработать раны. — Отчим махнул руками, шершавыми от бинтов. Ему богато досталось. — Но... понимаешь? Феликс сухо ответил: — Не понимаю. И не обманул. Он не спорил, что отношения с Хёнджином то терзали до изнеможения, то густели, как сироп, то действовали транквилизатором. Однако если один из них резался, бился или кололся иголкой, то второй обязан был зализать его раны. «Хорошо подбираешь слова», — не без удовольствия отметил бы мужчина в очках и горчичной кофте, и Феликс бы не нашёл сил на противостояние. — Ладненько, — отчим закашлял. Снял бейсболку и снова её нацепил, всем видом выпроваживая с крыльца. Стыдился. Очень. — Можешь идти. Мама ждёт. Феликс фыркнул. Чуть не рассмеялся — в самом деле, чего это он? Сетовать на взрослых, жмурящихся перед ликами своих ошибок, было неразумно и бессмысленно. Отчим провожал Феликса робким взглядом. В целом, он не был плохим. Любил маму, вернее санитарку Ли, за розовый кошелёк, густые локоны, в которых затесались резинки с большими бусинами, и ковёр «Хеллоу Китти», пылящийся в спальне. От неё он узнал о заманчивых парфюмерных пробниках, купонах из газет, днях бешеных распродаж и специальных скидках на мыло, порошки и гели для стирки. Санитарка Ли спасла ему жизнь. Или как минимум отмыла брюки. Дом скрипел. Феликс не помнил, были ли стены и полы чистыми хоть однажды. Наверное, нет. Фотографии в единственном и неповторимом альбоме демонстрировали всё то же убожество под светом дешёвых лампочек в зелёных бумажных абажурах. Даже разваленный пылесос походил на питомца, замершего в вечном ожидании. Щели в потолке празднично мигали пауками, ободранные игрушки неотрывно следили. Из крошек на ковре можно было собрать Джека Скеллингтона. Так раньше шутили дети — кроме Хёнджина. А шутка пошла от одного конкретного ребёнка. Феликс поднял руку, собираясь стукнуть по двери в спальню. Заметил засечки и след от помады. Мама возилась с ручкой. Затем осела, скатившись по двери. Отчим, должно быть, втащил её внутрь, а сам сбежал. Феликс сглотнул ком. На мгновение напрягся, страшась обнаружить труп, и вошёл в спальню. — Вернулся, — объявила мама. Голос — как хруст. Феликс неторопливо опустился на край кровати. Расстегнул куртку, невесело улыбнулся. Мама проткнула его узкими зрачками и стряхнула сигарету в пепельницу. Она сидела на другом конце кровати, скрестив ноги, скребла шов на спортивных штанах. Курила. Не спрашивала, где сын пропадал и когда вернулся, ведь замечала каждый его шаг. Просто ничего не делала. Не помогла тогда, давным-давно, — не поможет и теперь. Сама нуждалась. Феликс спросил, глядя на тощие и чёрные от крови руки: — Как дела? — Мне снятся страшные сны, — мама царапнула засохшие пятна на майке. — Вопросы. Куча. Где та грань между отцом и матерью? Мальчиком и мальчишкой? Кто ты такой, Феликс? — Понимаешь, о чём говоришь? — Нет. Феликс вздохнул, аккуратно забрал сигарету из негнущихся пальцев, потушил. — Набрать ванну? — Не надо. — Думаешь, что утонешь? — Да. Врала, конечно. Удивительно, но она цеплялась за жизнь. Не болела ветрянкой, ничего себе не ломала, и рак груди не смог её убить. Оттого мама так смело гробила посуду попутно с венами. Брала у мира взаймы, ведь ей не перебегал дорогу до абсурдного чёрный кот. А привычка подтачивать запястья перешла Феликсу по наследству. Такое вряд ли от папы взялось — тот себя жалел. Если и желал навредить, то действовал по-крупному. — Поспишь? — Это можно, — мама хрипло усмехнулась. — Я расстелю постель. — ...спасибо. Ковёр «Хеллоу Китти» клеился к носкам. Блестящий цвет давно стоптался. По кусочкам ушёл на пятках, ботинках и каблуках чужих людей. Феликсу было неприятно наступать на блёклый бант и разодранный нос. Будто давил. Как раньше, в детстве. Он не раз катался по ковру. Правда, папиной хваткой, до ожогов и ссадин, с гробовым молчанием и пьяным надрывным сопением сверху. Весь дом полнился такими вещами. Гнутая дверца холодильника, в которую Феликс влетал с размаху, железная пепельница, не раз сминающая бровь, душевой шланг как удавка, банки, тарелки, рюмки. Куда ни глянь, куда ни плюнь. Везде был дух мёртвого отца. Отовсюду разило побоями. Но Феликс не держал обиды и уж тем более зла — папа ведь, к счастью, умер в муках. А вот мама скучала. Её было жаль. — Тебе какой плед? — спросил Феликс, раскрывая дверцы шкафа. — Есть с обезьянками, с сахарными звёздами, обычный коричневый и... — Со звёздами. Феликс улыбнулся. Мама ведь знала, что в шкафу грелся один только лохматый пододеяльник, но всё равно подыгрывала. — Я, наверное, пропаду на время, — болтал Феликс, взбивая тонкую подушку, убирая с кровати мусор и прочёсывая ящики в поисках берушей и маски для сна. — Вернее мы с Хёнджином. Тявкнула дверная ручка. Феликс обернулся и, скрывая удивление, уставился на отчима. Тот неуверенно держал поднос: чай, горка зефира, лимонная конфета. Мама мгновенно просканировала кружку и, приметив странность, недовольно спросила: — Почему ты мешаешь вилкой? — Ничего другого на кухне не было. — Ты трогал мою ложку? Втыкал её в еду? — Угу, — отчим вот-вот бросится бежать. — Извини. — Это моя ложечка. — Она в раковине, а воду до завтра отключили. Пришлось импровизировать. — Козёл. — Ты так говоришь, будто я её во дворе где-то закопал. — Всё равно козёл. От шаткой семейной обстановки не осталось и следа. Феликсу хотелось извиниться. Перед отчимом — слова-убийцы были для всех разными; оскорбить, моё, сумасшедшая, друг, враг, — перед мамой, которая много лет подряд пользовалась одной ложкой и одной вилкой, перед самим собой за кроху надежды, что впоследствии оставит шрамы на животе. — Укладывайся, — Феликс отряхнул руки и спрятал их в карманы. Замер, ожидая вопросов. Хотя бы нескольких. Он ведь упомянул свою будущую пропажу. Этого мало, наверное. А если взять нож, надавить им на грудь и слегка кольнуть лёгкое... Феликс потряс головой, наблюдая, как мама плюхается на кровать. Стоя посреди двух людей, он чувствовал, как рядом проклёвывается лютое одиночество, и кусал губы. Всмятку. Боролся. Нечего вредничать и плакать, но косточка в горле не давала покоя. — Отдыхай. Отдыхайте. Он вышел и с удовольствием закрыл дверь. Послышались визги зажигалки, треск кофейной кружки и бормотание отчима, но Феликс без оглядки уходил прочь. Самые нежные встречи с мамой происходили во снах. Они были как хлопок и перья. В них Феликс хотя бы видел, какого цвета мамины глаза. Остальное — тягость. Что она есть, что её нет. Интересно, часто ли Хёнджин ощущал подобную отстранённость? Мелькало ли в нём что-то ещё? Бывало, он отмывал волосы Феликса от крови и тщательно их сушил, задавая вопросы и не получая ответы. Тогда он замолкал, мог даже уйти в другую комнату, но всё равно оставался рядом, тесно-тесно, прямо во рту и на ресницах. Вовремя отбирал бритву, закрывал кран, вынимал пробку для ванны, дожидаясь, пока вся красная вода уйдёт. — Хватит, — приказал себе Феликс и стукнул по виску. — Фильм и одеяло. Фильм и одеяло... Он прошмыгнул к себе — в углы и обои, на которые было больно смотреть. Никто и не пытался. Мама забыла сюда дорогу, отчим стеснялся, Хёнджин сразу валился на подушку. Друзья не приходили. Феликс неспешно снял тёплую одежду и запустил компьютер. Тот загудел. По-кошачьи, приятно. Доверчиво. Феликс задвинул под кровать маленькую коробку, хранившую в себе видеокамеру JVC и несколько дневников — подарок волка. Открыл окно, заклеенное обёртками из-под леденцов и шоколадных конфет, упал на стул. Принялся перебирать диски, не переставая щёлкать компьютерной мышью и закрывать рекламу. Она всё всплывала и всплывала. Это не бесило. Напротив, успокаивало. Замедляло сердце. Феликсу нравилось ощущать себя важным палачом. Он меланхолично крутился на стуле, выбирая для просмотра самый скучный фильм на свете. Что-то вроде снотворного, чтобы снились отражения и сияние, а не бредовые дневные кошмары. В куртке треснула рация. Феликс совсем забыл её достать. Растерялся немного. Его комната была тихой и маленькой — стоило потянуться и рука нащупывала то, что нужно. «Приём, — повторил Хёнджин глухо. Только проснулся, значит, и сразу потянулся к рации. — Конец?» Феликс вернулся к компьютеру. Включил фильм и лёг на кровать, укутываясь старым одеялом. — Я здесь. Две секунды. И ещё две; неприличные, ненужные. «Почему ушёл?» — Решил дать тебе отдохнуть. «Хорошо. Тоже укладывайся, я потом приду. Конец». И Феликс остался не столько наедине, сколько один. Сквозь шелестящие обёртки, на клей прицепленные к окну, пробирался свет. Комната светилась мятным. Будто больничная палата, которая существовала лишь в воображении: она не использовалась, телепередачи в ней не менялись, а пыли собиралось ни больше, ни меньше. Всё было понарошку, мирно. Феликс безмятежно сопел, немигающе — слепо — смотря на монитор. Не хотелось убивать маньяков и не хотелось быть убитым. Веселье не пахло смертью малышей. Никто и никогда не забирался в дом страшнейшего волка в людской оболочке. И все дети нашлись невредимыми, спящими в своих постелях. Хотелось позвонить Бан Чану. Пусть он ответит, пусть не ответит — без разницы. Но номера Феликс не знал, потому как его не было. У Сынмина тоже. И Джисон противился. Чанбин отвечал, но редко-редко, а набирать номер Минхо было до головокружения волнительно. Наверное, все заразились болезнью Хёнджина. Проснувшись ближе к полуночи, Феликс долго старался прийти в себя. Катастрофически долго. Он с трудом разбирался, где явь, а где выдумка. Ходил ли он к Хёнджину, видел ли окровавленного Минхо, разбивались ли кружки, загорались ли на телевизоре послания из прошлого... Зато ощутимо зудели кисти рук. Феликс опустил взгляд и тут же зажмурился. Порезы были красноречивыми. Неглубокими, уже застывшими, но Феликс совершенно не помнил, когда успел полоснуть. И чем. И почему. Это было самым жутким. Незнание. Неизвестность. Мозг спёкся. Феликс стёк с кровати, быстро оделся и выбежал из дома. Темнота обступила со всех сторон. Она была высокой, точно деревья в лесу или черноволосые балерины. Феликс шагал рвано, рывками. Наушники не взял, но слышал привычную мелодию — общий детский плач. Городок на окраине земли любил портить психику. Феликс пронёсся мимо круглосуточной прачечной, дремлющего мотеля, будок, заборов и тусклых фонарных столбов, сквозь морось и лёд, когда его внезапно окликнули: — Стой. Городок на окраине земли обожал портить психику. В темноте не сразу удалось разглядеть говорившего, но под скопищем шарфов и пластырей прятался Минхо. Он сидел на качелях, поскрипывая звеньями. Напоминал птичку. Воробья, которого погрызла собака. Минхо спрятал покусанный нос в шарф и помахал. — Это самая странная случайность за последние прожитые годы. — То есть ты сумел их прожить? — цокнул Минхо. — И мы виделись утром. Тоже нечаянно. Значит, не приснилось. Подумав, Феликс неторопливо подошёл и занял вторые качели. Приложил руку к груди — ожидал гул, биение, упругий стук по телу. Сердце не отзывалось. Взявшись за цепи и оттолкнувшись от земли, Феликс спросил: — А почему ты так на меня смотрел? — Я смотрю так на всех из прошлой жизни. — Как будто хочешь достать нож? — Нет, — Минхо бесцельно глядел на небо. — Как будто знаю, что нож достанете вы. Особенно ты. Хотя сам не понимаю — почему. Не горжусь, но и не чувствую вину. Ударил. Прямо вмазал с кулака, не шевельнувшись. Феликс уныло свесил голову, стискивая пальцы. Минхо словно не изменился с той ночи, но это была обманка. Маска. Она ему безупречно подходила, ничего не сдавливала и не натирала, но под стеклянными слоями копошились раны. Изуверские, очень сильные. Только Минхо сам не замечал, как заживо горит. С виду он был крепостью, а если бы кто-нибудь решился подуть на него — как дули старшие сёстры на ссадины младших братьев, — то он бы просто развалился. Никакой крепости. Всего-то карточный домик. — У тебя случаем нет ощущения охоты? — решился Феликс. — Извини, если звучит непонятно. Просто ответь. — Конкретнее. — Ощущение, что за тобой следят. — О, — Минхо совершенно не был удивлён. Просто изображал реакцию, подходящую ситуации. — Я ничего такого не чувствую. — Странно получается. — Феликс приник щекой к цепи. — Тогда как думаешь, что происходит с глазами после смерти? Они гниют? — По-моему, у тебя что-то не то с головой. — Пожалуй. Сейчас, в темноте, слова имели силу и вес, но не становились убийцами. Чем меньше света, тем легче говорить. Феликсу было даже по-своему приятно здесь находиться. Покачиваться на качелях, улавливая дыхание Минхо. Без неловкости, без недоверия, как это обычно случалось. Неожиданные встречи в очереди вызывали слабость и ужас, столкновения у библиотеки — желание ослепнуть, исчезнуть, обнаружить себя в подвале, желательно бездыханным и завёрнутым в простыню. Ведь труп всегда натыкался на труп. Имена неуютно стояли рядом в старых криминальных сводках, чёрно-белые газетные фотографии толкали друг друга. А сейчас, в темноте, трупы походили на живых. Та ночь в доме затаилась где-то на фоне, слилась с белым шумом, поблёскивая издалека. Та ночь будто не разлучала друзей. — Уверен, — Минхо звучал, как снег: прохладно и волшебно, — в этом городе мы с тобой единственные, кто сидит на улице в такое время. — Мы и какой-нибудь... — Не надо о маньяках. Прошу. Феликс смущённо поджал губы. Тут же их разлепил: — Как ты вообще? Минхо долго молчал, щупая рукав дутой куртки, но Феликс знал, что он ответит. Рано или поздно. — Никак, если честно. Бабушка всё ещё не разрешает уйти на домашнее обучение — в этом мне не повезло так, как вам. Ненавижу её. А в школе все совсем рехнулись. Пустили слух, что меня в тот раз изнасиловали, и теперь смеются. Феликс схватил его за руку. Крепко сжал, не говоря ни слова. — Ты не подумай, — Минхо улыбнулся настолько мягко, что захотелось расплакаться, — я не даю себя в обиду. — Не врал. Костяшки были насмерть сбитыми. — Мне всё равно на сплетни, булавки в ботинках и смех за спиной, пока не лезут под руку. Или пока речь не заходит о ком-то из вас. Очень, очень благородно. Единственный страж, оставшийся в школе и защищавший честь павших. Жаль, что всё так вышло. — А Джисон как? — А Джисон сам тебе скажет. Меня не спрашивай. Феликс сомневался. В последний раз он видел Джисона больше года назад, в первый день лета, у озера. Тот стоял по колено в воде. Вдалеке, вполоборота. Можно было разглядеть только яркую майку и синие волосы, но Феликс знал, кто именно желает утопиться. Джисон обхватил себя за плечи, рубиновые от крови, сгорбился, пошёл дальше и пропал во мгле. Феликс тогда уронил велосипед, бросился по склону, силясь догнать. Стянул кофту, нырнул. Так и не нашёл. Отплёвываясь и дрожа, Феликс едва добрался до берега. Рухнул, закашлялся, обернулся к холодной воде, проклиная туман. В голове клокотало. Всё казалось, что где-то протяжно звонит телефон и тикают часы. В глазах двоилось. Зернистость и помехи уничтожили зрение. Феликс вдруг осознал, что сам чуть не умер. Поднял велосипед и побрёл наугад, бессознательно, мимо зелёных деревьев, замшелых тропинок, кудрявых корней и высоких папоротников. К окну Хёнджина. — Я хочу зайти на ту кухню, — сказал Феликс. — Забраться на чердак. И спуститься в подвал. Поднялся ветер. Вразнобой зашуршали листья, фантики и блёклые пружинные — довольно жуткие — качалки с мордами зверей. — А я не хочу об этом слышать, — отрезал Минхо. — Почему? — Ты реально умом тронулся. Не как другие. Иначе, что ли. — Знаю. А ты что, правда не хочешь в этом разобраться? — В чём? — устало вздохнул Минхо. — Нас несколько лет подряд терроризировали этими разборками. Я готов кричать, когда вижу людей в форме. А сколько мам и пап донимали расспросами? Будто в том месте были все когда-либо пропавшие дети. Мне так всё надоело. Знаю, что Чонина переклинило и он помешался на той ночи, но ко мне с этим кошмаром не лезь. Царапая ржавчину на качелях, Феликс скромно напомнил: — Его ведь так и не нашли, — подумав, исправился: — Их, вернее. Минхо не сдержался — вздрогнул. Повернулся, воткнулся взглядом в расслабленное лицо, вражески произнёс: — Когда ты так говоришь, то стреляешь по коленям самому себе. — Когда ты так на меня смотришь, то и правда хочется взяться за нож. — Один — один, — вдруг улыбнулся Минхо, вновь успокаиваясь. — Мне стало интересно, как для тебя выглядит реальность. Воистину сложный вопрос. Феликсу предстоит разорвать череп, чтобы вытащить точный, сакральный — ангельский или демонический — ответ, но делать он этого не планировал. Погибнет же. Однако Феликс и впрямь замечал, что некоторые детали его реальности либо чересчур насыщенные на фоне остального мира, либо слишком размытые, мглистые. Мираж или явь. Выбравшиеся на волю тайны или желания. — Как тот дом. Минхо поморщился. Не был готов к подобному ответу. — Лечишься? Феликс виновато мотнул головой. — Зря, — он поднялся отряхиваясь. — Замёрз. Пойду. Доброй ночи. — Но если что... — неуверенно начал Феликс. — Я могу тебе позвонить? — Можешь, — не раздумывая. И направился в гущу темноты. Феликс неотрывно следил за ним, потом моргнул и потерял из виду. Вздохнул. Что тьма, что туман — в них всё едино, но ночь была осязаема, а туман обкрадывал и обманывал. Феликс вынул рацию, положил её на колени, уставился на антенну. Решал, стоит ли тревожить Хёнджина. Очень хотелось его услышать. И потрогать. Может, раздеть. Феликс так долго гипнотизировал рацию, что оттуда послышался шорох. «Приём». Это был Хёнджин. Неторопливый, плавный — выспавшийся. Феликс мечтательно улыбнулся. Схватил рацию, внезапно чувствуя покалывание в пальцах, как перед чем-то нехорошим. Любопытно. — Приём. Что-то случилось? «Я почти пришёл. Вижу твоё окно». Феликс откинул голову назад, прыснув. Нервно. Почему-то вышло нервно. Он обдумывал ответ, наблюдая за тучами, похожими на трупные пятна, и только-только потянулся к кнопке, как его перебили серьёзным: «И почему же ты не машешь в ответ?» Феликс крепко вцепился в рацию и замер. Слова растерялись. Мама забыла дорогу, отчим стеснялся, друзья не приходили... Хёнджин догадался обо всём в то же мгновение — его молчание было громким. А вопрос показался тихим и невидимым: «Это не ты сейчас ходишь по своей комнате?»

***

Земля стояла на трёх китах. Иногда к ним присоединялась черепаха, ещё реже мелькал слон. Но киты были всегда. Огромные, синие. Они удерживали свой дом на плечах — Феликсу ещё предстояло узнать, что плеч у них нет, а зубы усатых китов напоминали щётки, — и сторожили покой. Иногда покачивали планету, чтобы вызвать катаклизмы. Затем вновь баюкали, принимая землю за хрупкий стеклянный шар. В общем, мир стоял на зверях и зверствах. Такой обрисовке мироздания верилось больше. Минхо держался поближе к окну. Сынмин сидел ровно, напряжённо, а Чонин, напротив, грозился потерять сознание. Их, видимо, рассадили, и больше они не шевелились. Бан Чан и Феликс вновь переглянулись. Джисон сверлил взглядом пол — был напуган до изнеможения. Их троих вывели с чердака строго, как по линейке, и раскидали по кухне. — Чего притихли? — поинтересовался волк в размокшей овечьей шкуре. Копытца отвалились, мягкая шёрстка превратилась в колючие струпья. Но взгляд остался прежним. Жёлтым, немигающим. — Вы влезли в частную собственность. Я с порога мог отстрелить кому-нибудь из вас голову. Каждый способен был зубом поклясться — выстрелил дробовик. Охота на мелкую дичь началась. Дробь пробила животы. А в произнесённом «Я» было столько личного и откровенного, что волк мгновенно стал весомее, крепче. «Он». С большой буквы. С дрожью. «Он» был той самой недосягаемой, редкой опасностью, о которой говорили полушёпотом. Нельзя смотреть в глаза террористам. Не нужно брать леденцы, если их услужливо предлагают на улице. Не стоит приближаться к машине по непринуждённому зову водителя, отправляться в лес — смотреть на бельчат, брать фотокамеру и послушно, по указке идти к живописному месту. «Он» втискивал в себя любой зловещий каприз. Незаметный террорист, хранитель леденцов и конфет, экскурсовод по опушкам и чащам. Его хотелось стереть из памяти. Срочно. Выжечь, выскрести, перечеркнуть чёрной ручкой, пока вместо воспоминаний не останется запутанный гелевый клубок. «Он». Секунда за секундой. «Он». «О̶н̶». «О̷н̷». Тень. Мираж. Безликое нечто. Бесплотное ничто. До первого удара. — Молчите, значит. — О̷н̷ недовольно, больше играючи покачал головой. — Что же делать... Может, позвонить вашим родителям? У вас есть телефоны? В кармане Феликса валялись две разряженные батарейки и пресловутые крошки. Ни намёка на такое богатство, как мобильный телефон. Бинокль, компас, телескоп, компьютер, люминесцентные браслеты... Мама всегда называла это глупыми мечтами глупых детей. Не имело значения, что телескоп способен был обнаружить инопланетян, а звонок мог выдать логово маньяка. «Раньше же дети как-то спасались», — ворчала мама, отключаясь. «В том-то и дело, — вздыхал Феликс над засыпающим телом, — не спасались». Ситуация была критичной. Тихой. По кухне разливался сырный свет. Впереди маячила арка прихожей, блестела белая дверь в ванную комнатушку и темнел проём, ведущий в подвал. Дети медленно озирались, а о̷н̷ проходился взглядом быстро и остро. По шеям, по лицам. Оставляя ровные порезы. Их можно увидеть, только если вывернуться наизнанку. — Вы пришли посмотреть на расчленённое тело? Более чудовищного вопроса в жизни Феликса не было. Ни до, ни после. Вопрос упал гильотиной и забрызгал стены. Всё вокруг на миг окрасилось красным: мокрые, заплаканные глаза, алые щёки, прикусанные языки. В голове Феликса застыла кровь. Стало хуже, когда о̷н̷ с толикой иронии спросил: — Показать? Бан Чан шагнул вперёд. Безрассудно, скорее по инерции, увлечённый насмешливым голосом, как флейтой гамельнского крысолова. — Нет. Не нужно. Пожалуйста. О̷н̷ скрестил руки на груди, нахмурившись. В каждой складке и каждой морщине проскальзывало врождённое актёрское мастерство. Было жутко. И... странно. Как выйти из магазина с пустыми карманами: кражи нет, но возникает ощущение, что в рукаве, ботинках и джинсах запропастились банановые батончики и жевательные резинки. — Нет, значит. — О̷н̷ щёлкнул челюстью. Очень демонстративно задумался, чуть выставив вперёд бедро. Извращённая приманка-пугало. — Ладно. Что насчёт трупа? Обыкновенного. Я бы сказал — классического. Возможно, даже насчёт двух... Но я слышал одни стоны. Только второй мальчик притих. Свернуть шею в незнакомой темноте легко и просто, согласны? Не за что уцепиться, когда тебя толкают. До Феликса дошло не сразу. Оцепенение впилось в суставы проволокой. Обездвижило, обесточило. Из коленей и локтей потекли невидимые, но однозначно багровые струйки. Феликс уловил раненый вздох Бан Чана, понимая, что выглядит не менее затравленно. О̷н̷ снял очки, протёр их, положил на стол. Протянул: — Ну, — выдержал паузу, — кто проверит? Было ясно, что выбора о̷н̷ не давал. Феликс перестал различать его лицо; оно было зачёркнуто, будто по нему и впрямь прошлись ручкой. Густо-густо, по кругу. Однако — глаза. Большие, жёлтые, бьющие в цель. В памяти. Всегда и навечно. Феликс оторвался от стены, с трудом не шатаясь. Спазм сдавил гортань. Хотелось долго и громко кричать, но Феликс сжал кулаки настолько крепко, насколько позволили ватные руки. Джисон с Чонином не подали ни малейших признаков жизни. Остальные вздрогнули, наблюдая за походом на возможную казнь. Пятьдесят на пятьдесят. Кнут или пряник. Жизнь или смерть. — Умница. Иди. Не останавливайся. Под ногами мягко продавливался ковёр. Серый, затоптанный, будто по нему часто волочили тела. Феликс не ощущал шагов. Он медленно обогнул стол, возле которого стоял, улыбаясь, мужчина. Ожидал, что его возьмут за шкирку, ударят об раковину, скинут с лестницы. Взрослые почему-то любили так делать. Хвататься за всё подряд и бросать. Но побоев так и не последовало, а ковёр сменился на скрипы половиц. Мужчина, волк, маньяк — о̷н̷! — остался позади. Душу скребли кошки. Феликсу мерещилось, что в спину сейчас прилетит нож, но леденящий ужас не позволял обернуться. Если о̷н̷ бросится вперёд, то сердце в тот же миг оборвётся от страха. Арка прихожей. Мимо двери в ванную комнатушку. Перед проёмом, что зиял темнотой. Кухонный сырный свет добирался лишь до первой ступени. Феликс нервно сглотнул, занося ногу. Его колотило. Над ухом словно хрипело дыхание, но о̷н̷ всё ещё стоял у стола, присматривая за детьми. Значит, в подвале не было даже маленького прямоугольного окошка. Не выбраться — не докричаться. Как Хёнджин и Чанбин вообще решились... — Можно мне пойти с ним? — это Бан Чан. Встревоженный, серее, чем ковёр. Он был перепуган больше всех, ведь точно знал, что именно с каждым из них может произойти. Оттого храбрился. — Я только помогу. — Не доверяешь ему? — Доверяю. — Значит, он справится. Феликс услышал, как поломались надежды Бан Чана. Он давно выучился всем его реакциям. Вокруг говорили, что они родственные души — таких друзей сложно отыскать. Но они друг у друга нашлись. Столкнулись около сбитой собаки, поплакали, взялись за руки. С тех пор делили между собой воспалённые дёсны и опухшие миндалины, скопленные деньги, чудом добытые конфеты и потрёпанные журналы. Если разбивалось сердце Бан Чана, Феликс не оставался в долгу. Он едва не соскользнул со ступени. Удержался. — ...порядок? — донеслось неуверенное. Бан Чан был очень смелым. — Простите, пожалуйста... Феликс поджал губы, приказывая себе не оглядываться. Бан Чан был сильным, а Хёнджин и Чанбин остались в подвале совсем одни и даже не догадывались, в какой страшный сон наяву попали. Хотелось бы их разбудить — и себя заодно. Первая ступень отозвалась холодом. Вторая погрузила в темноту по щиколотки. Чем дальше, тем чернее было утопление: Феликс чувствовал, как тьма отщипывает от его тела по кусочку. С каждым шагом конечности пропадали. Издалека тянуло мылом, которое скреблось в носу. Лестница была бесконечной. Феликс беспокоился, что случайно попал во временную петлю, и наконец спустился на пол. Будто после столетнего плавания ступил на сушу. Он удержал себя от падения — не хватало ещё с благодарностью целовать бетон, на котором вполне могли валяться кишки, — и на ощупь поискал выключатель. — Он наверху. В самом начале лестницы. Феликс закрыл рот руками, чтобы не завопить. Сел, уже не пытаясь бороться со слабостью, принялся тихо хватать воздух. Часто задышал. Слёзы хлынули градом. Настолько просто — аж стыдно. — Господи, Феликс, ты чего? — Хёнджин приблизился так бережно и естественно, что подвал на секунду перестал напоминать пыточную. Всё хорошо; было и будет. Хёнджин сидел напротив — точнее, это Феликс к нему рухнул — и, кажется, приходил в себя. Он самую малость напоминал игрушку, которую оставили в темноте. Ноги были прижаты к животу, голова покоилась на боку стиральной машины. — Прекрати плакать. Феликс, сжавшись в растерянный ком, невольно протянул к нему руки. Коснулся липких прядей. На пальцах зажглась кровь. Боже милостивый, это была настоящая кровь, что сочилась из рассечённого виска. — О̷н̷ и правда вас скинул. — Вроде как, — Хёнджин неторопливо кивнул. — Бил? — Нет. Просто толкнул. Я слетел первым и упал на ящик. Впервые в жизни потерял сознание, если честно. Он замолчал, ожидая слов Феликса. Любых. Пришлось сдавленно признаваться: — Нас всех поймали. Хёнджин до этого не двигался, но ощутимо застыл. Такое случалось: абсолютное доверие человеку и полное неверие в происходящее рождали бессмыслицу. Феликс снова потянулся вперёд, погладил тёплые волосы, по каплям стаскивая кровь на пальцах. Хёнджин опомнился. Аккуратно отвёл руку, приподнялся. — Помоги, — глухо попросил он, нависая над Чанбином. — Нужно его перевернуть. — А вдруг у него позвоночник сломан. Я читал, что в таких случаях нельзя прикасаться. — Не уходи в мысли. — Я боюсь. — Мы здесь одни. Точно тебе говорю. Чанбин дышит, просто задел головой что-то острое. Но всё нормально. — Сам-то веришь? — Стараюсь. В темноте начали проклёвываться очертания. Чанбин распластался вдоль корзины для белья, пирамидки запечатанного мыла и пыльного кресла. Вспомнился фильм. «Эдвард Руки-ножницы, 1990». Феликс тайком смотрел его по маленькому больничному телевизору, который часто включали медсёстры, замечающие пронырливую мальчишескую тень. Итого — кошмары до рассвета, округлившиеся глаза и боязнь тела. Его внутренностей, его скрипучей слабости. У Чанбина никаких зловещих изгибов и сломов видно не было, но Феликс не доверял зрению. Он верил Хёнджину. Ещё не знал, что скидывает ответственность, но изначально не чувствовал сопротивления. — Готов? — Да. Ладони стали тёплыми от крови. Феликс никак не мог понять — откуда её столько. Он заставал и папины попытки самоубийства, и дедушкино кровохарканье, и собственные падения. Всегда было не так. Меньше, терпимо. Страх делал своё дело. Раньше Феликс просто... не боялся. — Слышишь нас? — Хёнджин легонько потряс Чанбина, не поднимая. Поводил рукой перед лицом, щёлкнул пальцами. — Слышишь меня? Чанбин глухо замычал. Феликс с облегчением уткнулся в его шею, а Хёнджин не стал радоваться раньше времени. Склонился, пытаясь получше рассмотреть положение конечностей. Затем вздохнул — и принялся быстро, чуть сумбурно щупать предплечья. — Онемели, — сказал Чанбин. — Тошнит? Звон в ушах? — Да. Оба — да. — Может быть сотрясение. Тебе бы на диван прилечь, — нервно отметил Хёнджин и обернулся к Феликсу. — Как думаешь, разрешит? Чанбин встрепенулся, убито спросил: — Кто разрешит? — О̷н̷. — Выдавил Феликс. В подвале мгновенно стало темнее и прохладнее. — И я не знаю. Вряд ли. — Не понимаю, что происходит, — запылал Чанбин. — Нас целых восемь! Кто-нибудь да сможет сбежать и привести помощь. Тогда все узнают, кто о̷н̷ такой. — О̷н̷ нас свяжет. Как тех девушек с фотографий. Или заставит связать друг друга, — убеждённо отозвался Феликс. — Возьмёт ножик, выберет заложника и будет угрожать, поэтому никто не рискнёт. Я читал о таком. Что-то вроде хорошего стечения обстоятельств — такую ситуацию создать не очень просто, но мы сами забрались в дом. — Хорошее стечение? Странные книжки ты всё время читаешь. — Успокойтесь, — попросил Хёнджин и запросто ввёл в панику: — О̷н̷ нас ещё не начал убивать. Вдруг врёт. Или шутит. — О̷н̷ столкнул тебя с лестницы, — зашипел Чанбин. — И меня тоже. Так шутить может только Джисон. Из кухни доносилась смертоносная мелодия — тишина. Полная. Ни шагов, ни вопросов. Хёнджин упёрся ладонями в стену, медленно поднимаясь. — Кстати, — он задрал голову вверх, приглядываясь к далёкой верхней ступени, в которой пригрелась лужица сырного света. Обратился к Феликсу: — Как остальные? — Бан Чан за всех справляется. Хёнджин полоснул взглядом по горлу настолько неожиданно, что Феликс закашлялся. Качнулся назад, потупился. Это было давнее нескончаемое сражение между ними. Палач — Хёнджин, меч — его злость на халатность, казнённый — Феликс, преступление — Бан Чан. Раз за разом, день за днём. Не счесть, сколько раз Хёнджин мог раскроить шею, ведь до глаз он не всегда добирался. Феликс сам не знал, почему так относился к остальным. Он любил их, любил их всех. Хёнджин вызывал в нём нежное землетрясение, Джисон мог развеселить одним дурашливым появлением в окне, Сынмин поддерживал любые игры и с благородной, недетской радостью развивал их, Чанбин делился солдатиками, Чонин — кассетами с мультфильмами, Минхо — кошачьими историями. Но с Бан Чаном они столкнулись около сбитой собаки, поплакали, взялись за руки. С тех пор делили между собой воспалённые дёсны и опухшие миндалины, скопленные деньги, чудом добытые конфеты и потрёпанные журналы. И если разбивалось сердце Бан Чана, Феликс трескался следом. Так вышло. Так нужно. — Я спросил, как остальные. Все они. Феликсу будто дали пощёчину, и он пристыженно разъяснил: — Напуганы, конечно. Джисону даже хуже, чем Чонину. — Что мы пропустили? — вклинился Чанбин. — Ничего. О̷н̷ стоит у стола и смотрит, — Феликс вздрогнул. — Наверняка сейчас просто ждёт. Идти туда не хочется. Хёнджин смягчился. От нервов. Снова стал чуть хромающей опорой, как чучело на подгнившей палке. Несмотря на то, что он единственный рос в достатке и светлых комнатах, он явно был подвальным ребёнком. Выглядел так, словно случайно сорвался с цепи и теперь не знал, куда бежать и что можно бежать. И в будущем он совершенно точно будет жить в темноте. — Это что, петля? — удивился Чанбин. Феликс выглянул из-за спины Хёнджина, щурясь. Петля есть петля — почти как одна из папиных попыток. Она возвышалась над головами, готовая их принять, убаюкать, забрать. — Нужно идти наверх, — скомандовал Хёнджин, — иначе кто-то может в ней оказаться. Больно было даже слушать. Феликс хотел выбраться живым, но ещё больше мечтал, что выживут все до единого. Вплоть до маньяка, который должен предстать перед законом. Усесться на скамью, прогреметь наручниками, заслушаться приговором. В школе ничем так не пугали, как правилами, поэтому закон казался огромным офанимским оком. Не думая кидать жребий, Хёнджин двинулся вперёд, но Феликс проскользнул мимо. Сказал: — Я пойду первым. — И глупо — по обыкновению — произнёс, прижав кулак к сердцу: — Пусть на мне нет плаща, я всё ещё остаюсь королём, что выведет вас наружу. Хёнджин и Чанбин не сразу, но улыбнулись. Касаясь друг друга плечами, поплелись по королевской дорожке. Пока с них капала кровь, Феликс нарочно, адски сиял. Старался изо всех сил. Рисовал воображением изумрудный ковёр, волшебных рыб, плывущих по воздуху, всё самое чистое и сказочное. Пока на последней ступени не вырос волк. В спину уткнулись кулаки. Внезапные, болезненные. Только после этого Феликс понял, что начал заваливаться назад. — Я тебя не трогал, — заметил мужчина. — Ну-ну, хватит так бледнеть. Хочу заметить, что вы задержались, но в подвале нет никакого выхода. Не пытайтесь его искать. Жёлтый взгляд зажёгся ярче. Рот незаметно искривился скобкой: — Слукавил. Один выход всё же там висит. Вновь погас. Теперь была не охота, а засада: полная внимательность, контроль, безостановочное наблюдение. Феликс тяжело сглотнул, спрашивая: — Мы можем подняться? — Разумеется! Феликса чуть не вырвало прозвучавшей торжественностью пополам с неискренностью. Он подождал, пока мужчина соизволит отойти, и выбрался на свет лампы. Понял, что это конец. Всей жизни, даже если получится дожить до глубокой старости. Запертый разум будет сводиться к подвалу, кухне и чердаку. Он никогда не сможет выкарабкаться из этих стен. Ни-ког-да. Сознание — скрюченное, томящееся в полубреду, больное лишь одной частью, — саднить будет вечно. Феликс хотел было пойти на место, но вдруг заметил окаменевшего Бан Чана. Удивился, резко развернулся. Чанбин пятился от подвала. Буквально. Давая проход Хёнджину, он был до того взволнован, что его волосы вставали дыбом. Мальчик, который дрался до ожогов, прыгал с обрывов и иногда спал под мостом, оказался страшно напуган. Хёнджин вышел последним. Вязко, неохотно. Тогда-то всё стало ясно. Перепачканные плечи, шея, живот. И лицо, что залито кровью. Понятно, откуда её столько. Во лбу догорала глубокая, рваная дуга, из которой сочились красные змейки. Брови заалели, ресницы сцепились. Кровь на щеке была сильно размазана — кажется, Хёнджин долго ворочался на полу, прежде чем сумел приподняться. Волосы облепили череп, а с напрочь сколотых локтей тихонько капало. На одежде гнездились полосы. Сотни, тысячи. Короткие и длинные. Самым жутким в кровоточащем мальчике были глаза. Зрачки на порезанном лице дрожали, постоянно двигаясь. Будто хотели убежать, но Хёнджин упорно возвращал их в середину. — Вот что это был за звук, — восхитился мужчина. — Ты упал в ящик ножей и гвоздей. — Да, — ответил Хёнджин. «И не сказал», — осознал Феликс. Ему стало до тошноты, до крушения стыдно. Он и не подумал беспокоиться о Хёнджине, когда нашёл его. Не осмотрел, ничего не спросил. Не обнял. Бросил, по сути. Предоставил самому себе. — Дела, — протянул мужчина. — Неприятно, должно быть. — Больно. Хёнджин потерял сознание, лёжа в ножах. Весь изрезался, пока пытался опереться на стиральную машину. Зажмурился, застыл. Отдышался. Начал говорить, когда пришёл Феликс, помог, но взамен ничего не получил. «Прости». С кухни раздался приглушённый вой. Мужчина молниеносно развернулся и рявкнул: — Кто-то разрешал плакать? Плакал Джисон. Глухо, протяжно. Не выдерживал давления и вида крови, пропитывающей ковёр. — Утихомирьте его. Живо. Выученная любезность сменилась приказной властью, и вдвойне стало ясно — это конец. Феликс будет здесь погребён заживо. Не сможет больше отличать явь от снов, мир от галлюцинаций, воспоминания от несбывшихся, но остро необходимых желаний. Бан Чан практически подлетел к Джисону и накрыл его рот ладонью. По ощущениям — всем сразу. — Хорошо, — отозвался волк. У него было странное, дёрганое выражение; под кожей шевелились мышцы, меняющие маску. Волк вновь стал мужчиной. Оборотень! Противный, жестокий зверь. О̷н̷ вдруг показушно повёл носом и развернулся прямо к Феликсу, улыбаясь. — Мне кажется, или я чувствую другую кровь? Даже в такой момент Хёнджин, обращённый в багровый родник, оказался задвинут назад. Ещё немного, и вернётся в подвал, в темноту. Феликс сжался. Он уже забыл, что наступил на осколки. — Как вы... — начал, но сбился. Слишком страшно. — Я поранился. — Знаю, — приторно отозвался о̷н̷. Левитирующая кружка, упавшая сама по себе, слегка потеряла мистику. Её вполне могли столкнуть. — Сними, пожалуйста, кофту. По-хорошему прошу. Феликс закусил губу и умоляюще взглянул на Бан Чана. Тот кивнул. Повелительно, серьёзно. Он единственный видел, что творится под кофтой и лоскутами бинтов, которые опоясывали лодыжки и запястья. Его разрешение на самом деле было просьбой, но Феликсу хотелось отгородиться, закрыться и передать власть над телом другому. Другу. Руки перестали дрожать. Феликс расстегнул молнию, стянул кофту, аккуратно положил её на стул. Опустил взгляд. Почувствовал, как бегло, вскользь его разглядывают дети, как отворачивается Бан Чан и как расплывается в улыбке мужчина. Ожоги и корки. Летом приходилось замазывать их фломастерами и обклеивать лейкопластырями, весной спасали лёгкие ветровки. Папа хвалил его изобретательность, вжимая сигарету в ключицу. — Домашняя тирания, — понимающе отметил о̷н̷. — Которую, к слову, ты воспринимаешь как что-то само собой разумеющееся. Даже покрываешь. Весьма любопытно. Ладно, проходите на кухню. Феликсу хотелось чесаться. Он прошмыгнул мимо волчьего оскала и замер возле окна. Бан Чан мимолётно коснулся его руки, надавил на костяшки. Отпустил. Чанбин, морщась, поплёлся к дивану, но лечь не решился. Хёнджин прошёл вперёд, оставляя за собой красные капли. Хромал. Возможно, проколол бедро или рассёк щиколотку. «Извини». Бан Чан метался. Смотрел на раны и решал — просить, умолять, требовать; антисептик, повязки или вода. Но Хёнджин почти незаметно мотнул головой. — Что ж, — мужчина вернулся к столу, вновь скрестил руки, — конфет хотите? Издевался. Очень откровенно издевался над ними. Хёнджин, и так не жалующий сладкое, скривился и окончательно его возненавидел. — Не настаиваю, — о̷н̷ с игривой грустью помотал головой, цокнул. — Негодники. Вломились в чужой дом, запачкали ковёр, испортили подоконник на чердаке. Нужно вами заняться. Вы же знаете, чем занимаются взрослые люди? Включали ночные программы на телевизоре? О̷н̷ ждал. — Ну? Что там обычно показывают? Веселился. Наслаждался. Терзал, не прикасаясь. — Кто произнесёт запретное слово? Все молчали. — Повторюсь — негодники. Не у тех учитесь, потому что взрослые люди боятся не тех слов. Они боятся терминов, явлений. Цензурят, запинаются, краснеют. Противно наблюдать, — о̷н̷ становился волком. — Но только послушайте — маленький и съедобный. Как восхитительно звучит. Редко можно услышать нечто настолько пугающее. Феликс не думал, что однажды будет насильственно поглощать философию маньяка в окружении других слушателей — маленьких и съедобных. — Попробуйте, — воодушевился волк. — Произнесите истину, которая может ввести в панику. Ну же! Испечённый. Размякший. Сладкий. Сжёванный. Теперь ваша очередь. Из горла готова была выскочить пружина. Еле-еле бился пульс. Феликс запутался в языке, позабыв слова. Вмиг они все стали призрачными, неуловимыми, радиационными. Хёнджин неловко кашлянул, хмурясь. Уронил: — Кровать и стоны. Бан Чан быстро подхватил правила игры, произнося: — Брать. Бросать. Жёлтые глаза, внутри будто очерченные углём, сверкнули, заискрились и зажглись пламенем. Сразу захотелось выбежать из горящего дома. Броситься в прорубь с головой, закричать, утонуть. — Шаги позади, — отрешённо сказал Сынмин. — Брать в руки, — добавил Минхо. Джисон неуверенно выдавил: — Изверг и садист. — Не-а. Не считается. — ...извергать и саднить. — Уже лучше, — одобрил о̷н̷. — Хотя я удивлён, что ты знаешь такие слова. Дальше. Чонин готов был рассыпаться на куски, рухнуть, поэтому прошелестел: — Стоять на коленях. Чанбин, отвернувшись, поддержал: — И усадить на колени. Волк довольно кивал, точно заслушался песней. Феликс смотрел на происходящее с ужасом. Уши гнили. Не верилось, что правила игры были приняты. Это их погубит. Это их убьёт. Феликс ощущал себя отравленной собакой среди ещё тёплых трупов. Он встревоженно взглянул на Хёнджина, который стоял ровно и неподвижно, как дерево. С него уже прилично накапало, но это не имело значения. Поэтому вдруг стало... полегче. Настолько, чтобы придумать ответ. Холод Хёнджина оседал инеем на волосах, замедлял сердцебиение, успокаивал дыхание. Кухня под куполом сырного света превратилась в и́глу. Феликс произнёс: — Папа и мама. — Достойный ответ, молодец, — похвалил о̷н̷. Феликс покраснел. Его никогда не хвалили. — А вы мне нравитесь, мальчики. Сообразительные. Мигнул свет, вызвав немые крики. Секундная тьма пошатнула равновесие, сбила с ног, четвертовала. Волк скучающе поднял взгляд к потолку. Протянул вслух: — Будет даже жаль. Вздохнул, поудобнее опёрся поясницей на стол. Наконец поинтересовался: — Что вы успели узнать? Делитесь находками. Чердачная троица тут же вздрогнула. Это не осталось незамеченным: волк неспешно обернулся, натягивая резиновую улыбку. Она аж скрипнула под конец. — Не бойтесь. — Показались зубы — клыки с налётом. — Рассказывайте. Потому что я тоже за вами следил. Честный обмен. «О̷н̷ знает, что нас не ждут, — понял Феликс. — Поэтому так нагло держит». Молчание. Долгое, глупое. Волку надоело ждать. О̷н̷ резко двинулся вперёд — мысленно все бросились в рассыпную, но физически не пошевелились. Пришлось бы бросать онемевшего Чанбина и ещё больше ранить Хёнджина. Волк усмехнулся. Прошёл за диван, раздвинул книги на полке, вытащил видеокамеру JVC — сколотую по краям, не слишком большую. Вернулся и положил её на край стола, включив. Феликс едва не заплакал. Бан Чан взял его за руку, некрепко, поддерживающе сжал. Хёнджин глухо спросил: — Теперь вы нас свяжете? — Что? Нет-нет, — о̷н̷ сделал вид, что изумился. — Вы боитесь, а я хочу довести ваш страх до такого состояния, что он станет привычным и уйдёт на фон. Так сладок мёд, что, наконец, и гадок: избыток вкуса убивает вкус. Хёнджин шёпотом поправил: — ...отбивает. Услышал только Феликс. Подивился, как Хёнджин вообще мог о чём-то вспоминать в стрессовой ситуации — в ловушке маньяка. — Соображаю я быстрее вас, — продолжил волк, — и кое-что придумал. Выдержал нагнетающую паузу. — Знаете об игре в ножики? — снова пауза. — Что, нет? Ни один? А девушки с фотографий, которые вы нашли, знали. Троица с чердака похолодела. Остальные непонимающе переглянулись. — В неё надо играть складным ножом, но у меня только кухонный. Ты, особенно бледный мальчик, — о̷н̷ обратился к Джисону, с которого тут же сошли все краски, — принеси его, пожалуйста. Душа откровенно ныла. Хотелось распороть грудь, чтобы её выпустить. Влезть иглой под веко, чтобы не видеть, опустить голову под воду, чтобы не слышать. Джисон весь трясся, Загнанный, он дико озирался и с трудом делал шаги. Проигрывал себе. Он ужасно боялся и не мог подавить всхлипы, чем раздражал маньяка, который уже приказывал замолчать. Феликс качнулся, невольно наклоняясь к Хёнджину. Прошептал в липкий висок: — Мне сейчас плохо станет. Хёнджин никак не среагировал. Наблюдал. В нём шевелилась только кровь. Джисон протиснулся к шкафчикам, свалил кошачий корм, выдвинул ящик, дрожащей хваткой вцепился в рукоять огромного кухонного ножа. Тяжело сглотнул, выпрямил локти. Преподнёс, как молитву. Волк неторопливо взялся за лезвие. Протёр его, надел очки. Снисходительно улыбнулся: — Клади руку на стол. Встрепенулись все разом. — Я? — помертвел Джисон. — Ты. Подходи ближе, пока я не разозлился. Феликс остекленел, будто стоял на месте Джисона. Связь с реальностью была полностью разрушена. Туман заполнил кухню, и не осталось ничего, кроме стола, ладони и огромного ножа. Эти вещи врезались под самый корень. Джисон всё-таки подошёл, не сдерживая рыданий. Волк прижал его запястье к столу. Замахнулся. — Не надо! — в отчаянии выкрикнул Бан Чан. Лезвие рассекло воздух. Блеснуло. Врезалось в стол — прямо в заляпанный кусочек между пальцев Джисона. Вопли застыли так же, как и слёзы в глазах. — Делать это нужно быстро, — волк рвано задышал, насыщаясь, и принялся колотить по столу. Конец лезвия бил в дерево, едва не попадая по ногтям и фалангам. У Джисона тряслись колени. — И никто не должен отвлекать, иначе дёрнусь и отрежу по самый локоть. О̷н̷ провёл ножом по коже Джисона, приговаривая: — Так, именно вот так дёрнусь, и всё будет напрасно... Звук, с которым трещал стол, перекручивал желудок. Джисон неотрывно наблюдал за струйкой, бегущей из-под кожи, когда волк вернулся к игре. О̷н̷ то ускорялся, то замедлялся. Явно вкладывал в движения тайный смысл, но не спешил им делиться. Иногда едва различимо порыкивал. Когда закончил и шагнул в сторону, Джисон просто завалился на пол. Наконец вскрикнул, отполз к тумбе, схватился за волосы и принялся испуганно оттуда глядеть. Бедный. Такое не забыть — с таким можно только покончить. Волк склонился над ним, стукнул лезвием по макушке и насмешливо сказал: — Я тебя отпускаю. Словно выпустил на волю грозу. Все дети вздрогнули, а Джисон тупо уставился на лезвие, по которому стекала его же кровь. — Прими мои извинения, — волк добродушно убрал нож за спину и отошёл ещё дальше. — Ты храбро держался, хоть и плакал. Прости за порез. Джисон оглянулся на остальных. На его лицо напала тень. Беспощадная и беспомощная, нелюдимая и нелюбимая. Возможно, это был страх. Вероятно, помутился рассудок. Потому что волк сказал: — Беги же. И Джисон побежал. Подскочил, бросаясь с линолеума на серый ковёр, пронёсся мимо стульев. Зажмурился, стиснул зубы. Душа опережала тело. Видно было, как она набирает скорость, перепрыгивает лестницу и ныряет в чердачное окно. Маньяк словил Джисона в последнюю секунду. Обхватил поперёк живота, потащил обратно, избегая ударов, швырнул на стол. Вновь прижал запястье к засечкам и рубцам. Воткнул нож в ладонь. Настолько просто — аж стыдно. И застоявшиеся слёзы хлынули градом. — Терпеть не могу предателей. Прокрутил рукоять. — Поэтому убиваю в одиночку. Земля стояла на трёх китах. Иногда к ним присоединялась черепаха — смешная черепашка, как с ванной шторки или детского шампуня для купания. Ещё реже мелькал слон. Серый, однако не такой, как ковёр в доме маньяка. Более чистый, живой. Но киты всегда были. А жизнь людей, населявших мир, держалась на острие одного огромного кухонного ножа.