Ей-богу, зеркало

ЭПИЛОГ

«Приём»

Ли Феликс брëл по туману. Вдоль, поперёк, внутрь и изнутри. Буквально. Про дождливый городок на окраине земли так и говорили: «Бредëшь в тумане и несёшь в кармане бред». Пошучивали, посмеивались. Но слова назад не забирали. Весенняя мгла висела на деревьях, покачиваясь паутинными гнёздами, стекала по крышам, забиралась в спящие дымоходы, лезла под ботинки, сонливо брыкаясь, словно прозрачная кошка. Белым-бело. Хоть глаз выколи. Всё равно без надобности: даже в последнюю секунду зрачок не увидит окровавленного зверя или, не дай бог, человека, выпрыгивающего из облака. Но было в этом нечто родное, домашнее. Шрам с шармом — так красиво, что взглянуть страшно. Где-то лежал снег. Где-то проклëвывалась трава. Где-то свистел чайник. А Ли Феликс брёл по туману — длинная серо-зелëная куртка с разными пуговицами и заедающей молнией, спокойный взгляд и светлые волосы, сцепленные аптечной резинкой. В руке помалкивала рация. Поцарапанная, в наклейках. Рабочая. Феликс ждал, когда из неё зашуршит непринуждëнный голос и раздастся хруст, ведь Хëнджин обязательно пошевелит затëкшими костями прямо в динамик. Не вспомнит, что ему ещё нет восемнадцати. Громко зевнёт, ненароком стукнет кофейной кружкой по зубам и заворчит, проклиная мироздание. Именно этого Феликс ждал, но рация продолжала молчать. — Всё с ним в порядке, — вслух успокаивал себя Феликс, надевая один наушник. — Слышишь, Хëнджин? Всё с тобой в порядке. Я уже иду. Шёл, шёл и шёл по туману, вспоминая. В разбитой голове без конца крутились слова Джисона. «Есть один наблюдатель. Тень... Замечаешь, как от стены отходит тень. Просто отходит. Как ни в чём не бывало... Тень оказывается возле кровати. Стоит. И смотрит. Иногда садится». Ну и глупости. Дорога кончилась. Феликс открыл покрасневшие глаза. Он лежал на больничной койке. Просто лежал. С чистым сознанием и лёгким жжением в груди. Слева, на стуле, дремал Хёнджин — весь в пластырях. В воздухе маялись пылинки. Они показались менее суетливыми, чем неподвижный Хёнджин. Шторы были распахнуты, никакие демоны по углам не стояли. Благодать. Феликс долго наблюдал за пылью, что игриво витала в солнечных лучах. Затем просипел: — Ты же не спишь. И правда: Хёнджин смотрел на него столько же, сколько Феликс наблюдал за пылинками. И, наверное, так же? Как за крошечной поблёскивающей точкой. — Уже не сплю, — согласился Хёнджин. — Услышал, что твоё дыхание изменилось. Ты чуть всё солнце не пропустил. Рад, что наконец очнулся. В этом был весь Хёнджин: не нёсся с объятиями и цветами. Просто разглядывал, ничего не выражая и делая странные замечания. Палата действовала магически. Феликс с удивлением понял, что выспался. Ему хотелось полежать в одиночестве — наедине с тысячью пылинок. Но Хёнджин не позволил. Сцепив руки на животе и отвернувшись, он тихо уточнил: — Поговорим? — Не хочу. — Что ты помнишь? — Всё. Хёнджин изогнул бровь. — Я помню абсолютно всё. Не знаю, сколько прошло дней, но пять минут назад ты оттолкнул меня и скинул с лестницы. А до этого попросил убиться. А ещё обманывал на протяжении всех лет. Заставлял поверить, что Бан Чан жив и хочет отомстить, но мстил сам. — Феликс набрал воздуха в лёгкие, зажмурился. Горько добавил: — И я знаю, что забуду этот момент, как забыл сотни других. Смешаю с чем-то или отгоню, как надоедливую собаку, но не оставлю в подобном виде. Хёнджин слушал слишком уж внимательно. Словно пытался вообразить драку в ванной комнате, словно его там не было, словно не он спровоцировал маленькую бойню. Сбивать с толку у него получалось прекрасно. Феликсу стало стыдно за себя. Стыдно, что он... такой. — Ты ушёл в ванную, а потом выскочил на меня с ножом, — не спеша поведал Хёнджин. Приподнял чёрную водолазку. — Видишь? Я не успел дать отпор. И не успел догнать. Ты сам свалился. — Что случилось с Бан Чаном? — зло перебил Феликс. Хёнджин прищурился. Осторожно — и нарочно медленно — опустил водолазку, скрывая шов, вновь скрестил руки, спокойно ответил: — Не знаю. — Не знаешь, где зарыт? — Не знаю, убит ли, — бросил отрывисто. — О̷н̷ так и не появлялся в городе? — Кто, маньяк? — Да, — сквозь зубы выдавил Феликс, — маньяк. — Понятия не имею. Наверное, нет. Зачем ему возвращаться? Ликс. — Ликс. Такая редкость. Хёнджин хотел было подняться, подойти, но зачем-то передумал. — Я так и не понял, что случилось. — Кассета, — озарился Феликс. Хёнджин не стал отвечать: мол, даже пытаться не буду отгадать, о чём речь. — Детишки. Детишки из мотеля. — Ликс. — Ликс. Словно заклинание. Хёнджин всё-таки приблизился, склонился над застывшим телом. — Тебе плохо? Это был вопрос-оборотень, но Феликс намеренно его проигнорировал. К счастью, в палату вошёл врач. Жизнерадостный, лучезарный, как жемчужина на солнце. Однако под халатом проклёвывался горчичный свитер. Феликс и Хёнджин одновременно и мысленно шарахнулись — затем быстро переглянулись. Они всегда так делали. Научились. Десятки, сотни раз переглядывались по разным поводам. У Феликса чудовищно дрогнуло сердце: Хёнджин кружил над ним, не устраивая допрос, а он... Зато допрос врача был нудным и колким. Время — туман. В дверях появилось ещё одно лицо. Феликс весь подобрался и обрадованно прошептал: — Госпожа Хван... Госпожа Хван прильнула к койке и нежно погладила Феликса по щеке. Та чуть не закровила. Палату заполнил аромат клубничных духов — удушливый, но Феликс не жаловался. Госпожа Хван бесконечно что-то щебетала. Лезла: то тёрла щёку, то скручивала в пружинку белую прядь. Затем, резко отступив, помрачнела. Торопливо сказала: — Ты ещё не знаешь, но ваш друг... Она подбирала слова и рыскала по палате беспокойным зверем. — Чонин не выжил. Его комната загорелась сразу после того, как ты ушёл. Соседи видели... Госпожа Хван рассказала про маму и тысячу звонков в полицию. Про коробки, что были найдены на чердаке, и про поножовщину в мотеле. Она обеспокоенно спрашивала о здоровье, едва не зарыдала. Маму её мамы, сказала, так же «упекли в психушку». После этих слов Феликс стал слушать её чуть внимательнее, но госпоже Хван нужно было уходить. — Присмотри за ним, — наказала она Хёнджину. Тот, кажется, был не против. Лениво развалившись на стуле, он вновь пристально наблюдал. — Что меня ждёт? — беспокойно спросил Феликс. Впрочем... Было уже без разницы. Шансов на нормальную жизнь не осталось. Папа мёртв, отчим убит, маму ждёт тюрьма. Городок не оставит на Феликсе живого места. Лишь от мыслей о репортёрах и вспышках камер выступали слёзы. — Живучий ты. Феликс удивлённо сморгнул слёзы: — Прости? — Что? — не понял Хёнджин. Или сделал вид, что не понял. Он склонился над Феликсом и аккуратно поцеловал в лоб. — Я знаю, что тебя ждёт. Нет, не скажу. Только не переживай раньше времени. Люблю тебя. И ты меня, конечно, любишь. Я знаю. Ты хороший. До завтра. Мы не сбежали, увы. В следующий раз попробуем. Казалось, что сознание усыпили доброй рукой. И всё потому, что Феликс не справился. Он об этом знал. Да, когда-то он это знал. Где-то в траве валялась утерянная рация. Поцарапанная, в линялых наклейках. Из неё нечётко, призрачно зашуршал непринуждëнный голос. В последний раз. Он произнёс лаконичное слово, которое предсказывало судьбу и насмехалось. И говорил то ли бог, то ли дьявол. Однако судьба была определена совершенно точно. «Конец».