Ей-богу, зеркало

«В лесу следы, В следах слёзы, В слезах боль, Болит лес».

ГЛАВА ШЕСТАЯ

«...будь со мной до конца»

Этот мир — убит. Феликс на зубах чувствовал его останки. Вены, пряди, осколки костей. Всё застряло в клыках, абсолютно всё. Не было ничего более омерзительного, чем мёртвая плоть вперемешку со слезами. Их симбиоз крепко склеивал челюсти. Дом. Тот самый дом. Прибранный, но под завязку забитый мешками, коробками, стопками энциклопедий, скрученными коврами и рулонами обоев. На кухне кран методично капал в забрызганную кровью раковину. Сверху, сбоку, снизу кто-то дышал. То ли угрожающе, то ли обречённо. То ли Бан Чан, то ли маньяк, то ли... Феликс. Он шёл тихо, крадясь. В обезумевших от боли глазах застыл лёд. На ковре сохли пятна — они были пунктиром-цепочкой и вели к кошмарам наяву. От них даже веяло чем-то... сладким. Этот мир разлагался. В висках глухо стучало. Феликс сражался с желанием схватиться за голову. Давил на собственное горло, задыхаясь. Сверху, сбоку, снизу нечто невидимое за ним наблюдало. Если не бог, то... Феликс не хотел думать. Полностью измотанный, он брёл на ощупь. Зачем он шёл? За чем он шёл? Куда? Что хотел найти? Что не хотел найти? Мозг задымился, и Феликс готов был выкашлять угли. Сдержался. Дошёл до лестницы, завис над первой ступенью, намереваясь спуститься, и неожиданно уловил страшный взгляд. Медленно повернул голову. На него во все глаза смотрел мертвец. Белые волосы, потрескавшиеся губы, впавшие щёки. Худощавый бледный труп. Очень печальный. Самый потерянный на свете — никогда не найдут, не выкопают, не обнимут. Это я. Мигнула лампочка. Феликс моргнул. Видение рассеялось. Всё то же детское лицо, опухшее от побоев, — зеркальце лишь слегка его кривило. Дурацкое коридорное зеркальце. Феликс стиснул зубы, сжал кулаки. Обернулся в надежде, что кто-то из друзей-заложников передумает и бросится за ним. Никто так и не вышел. Только голос Кукольной Учительницы доносился из запертой комнаты. — Ладно. — Он положил ледяную ладонь на перила. — Сейчас я один. Ничего страшного. Но страшно всё-таки было. Дом. Этот самый дом. Он был живее детей, запертых в стенах, полнился тупиками и ловушками, бросал вызов, а взамен предлагал лишь травмы. Когда-то у Феликса зародилась привычка: давать имена местам. Здесь — дом-нарцисс. Таким казалось логово маньяка, поэтому Феликс был обречён. Бездушного нарцисса мог обхитрить только ещё более сильный нарцисс. Измотать, искалечить. Растоптать и унизить. А Феликс даже себя обмануть не мог. Как ему справиться с живым домом, что разинул пасть? Никак. Нужно постараться выжить. Глубоко вдохнув, Феликс мигом преодолел всю лестницу. Застыл внизу. Прислушался. Из ванной комнаты доносился приглушённый, почти неслышный хрип; дверь была плотно закрыта, но Феликс знал: это о̷н̷ дышит. Сидит там волком. Лежит, может. Наверняка просто играет — и чего-то ждёт. Феликс прокрался мимо двери и заглянул на кухню. Попал в око видеокамеры, больно сглотнул. Вся его чёртова жизнь ютилась на одной видеокамере... Мерещились голоса. Кто-то звал Феликса по имени, а Кукольная Учительница без конца повторяла: «Девочка-подросток была найдена задушенной в мотеле... Девочка-подросток была найдена задушенной в мотеле...» Феликс прикусил губу, изучая кухню. Что он делал? Искал нож. Бритву. Топорик для разделки мяса. Искал нож. Бритву. Топорик для разделки мяса. Как ненормальный ребёнок. Самую малость. Он бы всё сейчас отдал за рассвет: за спокойное утро, подгоревшие оладьи, фломастеры в смешной кружке и новую раскраску. За то, чтобы стать нормальным. — Заткнись, — неизвестно кому сказал Феликс, взглядом ощупывая пол. Угол, в котором Сынмин вынул бритву, был залит кровью, но бритвы не оказалось ни в луже, ни рядом с ней. Феликс присел и склонил голову набок. Пригляделся — вдруг кто случайно пнул? Ничего. Феликс в панике осмотрел все кровавые пунктиры-цепочки. У стола был ранен Джисон. У дивана долго простоял порезанный Хёнджин. В стену головой влетел Бан Чан — мужчина ударил его за непослушание и наглое: «Порядок? Простите, пожалуйста...» Никаких острых предметов. Феликс всё же сделал шаг на кухню, но услышал хрип в ванной комнате. Остекленел. Принялся не двигаясь рыскать по этажу, ища ходы, тайники, любые лазейки. В конце коридора высился большой пугающий шкаф. «Гроб, — подумал Феликс. — Мой». Стоило лишь коснуться этой мысли, как голову навылет пробили другие, более цепкие, более мрачные. Друзья отправили меня на смерть. Ведь так? Мужчина говорил, что отпустит семерых, а одного оставит. Они ему верят? Нет... Это я верю. Лихорадочно раздумывая, Феликс проскользнул на кухню, отвернул видеокамеру и вновь склонился к полу. Прищурился. Увидел. Нож! Обрадованный Феликс запустил руку в лужу, коснулся тёплой рукоятки, сверкнул лезвием... И понял, что ножа не было. Ладонь пропиталась красным и стала неприятно склизкой. — Ладно, — прошептал он, сдерживая панику. — Я поторопился. Навыдумывал. Бывает. Случается. Не бывает и не случается. Феликс оглядел кухонные тумбы, сплошь заляпанные алыми отпечатками рук. Заметил такие же следы на окнах. Значит, когда все разбежались, кто-то пытался выбраться с первого этажа, но не сумел. Входная дверь была запачкана похожим образом — отпечатки одновременно напоминали сектантские рисунки и осеннюю гирлянду. Мерзость. Феликс скривился, не решаясь подойти к окровавленному окну, и вернулся к поискам: приподнял линолеум, заглянул в тумбы, даже под холодильник залез. Едва не плача, нашёл нож. Наконец нашёл! Прижал к груди, боясь, что тот исчезнет. Щёлкнул по лезвию. Засомневался. Провёл по острому краю. Лезвие, на счастье, оказалось настоящим. Порезом больше, порезом меньше, главное — реальность происходящего. Глуповато улыбаясь, Феликс сделал шаг из кухни и замер в ужасе. Дверь в ванную комнату была приоткрыта. Когда? Как? За что?! Чёрный проём гипнотизировал. Феликс неотрывно в него смотрел. Ждал появления двух жёлтых злых огней. Ждал крепкого удара, ждал, что щека расплавится, как воск. Ждал маньяка во всей красе — и испуганно стискивал нож. Никто так и не вышел. Никто не убил. Выдохнув, Феликс нерешительно покосился на гроб... На шкаф. На шкаф. Снова выдохнул и за мгновение оказался напротив. Дёрнул старую дверцу. Забрался внутрь. Сел. Сжался в ком. Захотел пырнуть себя, но удержался. Наверное, в прошлой жизни он что-то натворил. Расправился с кем-то особо жестоко, по-звериному, прогремел преступлением на весь мир, затопил улицы садизмом. Только так. Иначе — Бога нет. А Феликс сейчас отказывался в это верить. Он не мог страдать напрасно. Он явно отмывал грех. Друзья отправили меня на смерть. Ведь так? И если я верю, если я ему верю... О̷н̷ выпустит семерых, а одного оставит. Меня. Решение далось непросто. Воспалённый мозг вновь посчитал самопожертвование идеальным концом жизни. И началом долгой смерти — маньяк будет убивать медленно. Дрожа от страха и вымученного восторга, Феликс лихорадочно представлял: мужчина бьёт его в лицо, но не как ребёнка, а как равного противника, и Феликс даёт отпор, кусается и лягается, умело орудует ножом, а в конце побеждает и замаливает грех. Награда — помилование и вечность. Наказание за возможный проигрыш — вспоротое горло, которое никогда не заживёт. Я стану жертвой. Разменной монетой. Стоило принять эту мысль, как дверцы шкафа неожиданно распахнулись. Поражение. А значит... — В горло, — шёпотом попросил зажмуренный Феликс. Темнота. Тошнота. Тишина. Замогильный холод. И знакомый бесчувственный голос: — Я услышал, как ты плакал. Хёнджин. Хёнджин. Хёнджин. Он хмурился, смотря сверху вниз, и, кажется, был озадачен. Как будто на школьной контрольной сидел. Ему недоставало белой рубашки, простого карандаша и румянца на бледных щеках. Очень недоставало. Феликс утёр нос и невесело сказал: — Ты всегда чувствуешь, когда я мучаюсь. Зря. Хёнджин странно вздрогнул и отшатнулся. — Чувствуешь, когда мне плохо, — неуверенно исправился Феликс, всё ещё прижимая к сердцу нож. — Я что-то бормотал? — Да. Про горло. Давай руку и вылезай. Не сомневаясь ни секунды, Феликс вытянул руку и позволил вытащить себя из тесных стенок гроба. Ощутил: воскрес. Надо же. Он смущённо поджал губы, избегая дрожащего взгляда Хёнджина. Вздохнул: — Ну что? — Я думаю, — бесцветно начал Хёнджин, — если мы выберемся, то с тобой перестанут дружить. Феликс опешил и, умирая от внезапно накатившей боли, спросил: — Почему? — Тебя отправили в одиночку искать нож. — Я сам вызвался. — Конечно, сам. Ты ведь такой хороший, правильный. А их поступок ужасен. Такое не прощается. Они не смогут смотреть тебе в глаза. — Я никого не виню. — Да знаю я. Идём. Обхватив запястье, Хёнджин повёл за собой. Ладонь оказалась непривычно тёплой. Что-то было не так, но у Феликса не получалось препарировать фокус и развеять чары. Мир стал кукольным. Где-то фарфоровым, где-то шарнирным, в мягких иголках и острых нитках. Интересный, самобытный. Через побитые животы чревовещали души, а кровавые капли напоминали алые бусины, из которых можно собрать ожерелье. Вечность шагая по подглядывающему миру — тот был покрыт глазами, и его глаза покрыты глазами, что тоже покрыты глазами, — Феликс сказал: — На втором этаже висит зеркало. — Висит. — В нём я видел повзрослевшего себя. Хёнджин вдруг хмыкнул. Как-то неосторожно, злобно. Феликс споткнулся и удивлённо спросил: — Что здесь смешного? — Бессмысленный вопрос. Мой ответ только запутает. — Но мне интересно. — Ладно, — Хёнджин вяло пожал плечом, отвечая: — Ты ни капли не повзрослел. Ты застрял. Поэтому я не смеюсь, а насмехаюсь. — И немного пугаешь. — Так и должно быть. Ты боишься больше, чем раньше. — Раньше? — не понял Феликс. — Сколько мне сейчас лет? — Семнадцать. Нервно улыбнувшись, Феликс решил, что ослышался. Вспомнил последний день рождения: дешёвый торт и горстка свечек. Переспросил: — Семнадцать? — Ты сошёл с ума, — буднично объявил Хёнджин. — Потерял всех друзей. Решил вернуться в дом. Ну и дурак... Ладонь оказалась непривычно тёплой. Жгучей, горячей. В голове что-то лопнуло. Чары рассеялись. Феликс понял, что стоит посреди коридора и крепко сжимает лезвие ножа. Один. Он пришёл в небывалый ужас. Обернулся на шкаф, не зная, что правильнее: прятаться или бежать. Затем моргнул — и вдруг оказался напротив зеркала в затхлой ванной комнате. Маньяк держал его запястье и играючи водил остриём по вене. Вскрывал и улыбался. Щелчок — и кошмар рассеялся. Всё тот же коридор. Всё та же нестерпимая боль. Лезвие рассекло ладонь чуть ли не до кости, но Феликс не кричал. Что-то тёмное, грубое и жестокое грызло изнутри, подавляя вопли. Феликс сдавил голову руками. Стукнул в висок. Ещё и ещё. Поплёлся по лестнице, едва переставляя ноги. Приказал себе: — Держись. Нужно выполнить волю короля. Бан Чан очень обрадуется. Но невольно подумал: «Неужели Хёнджин не приходил за мной?» Запахло сгоревшими волосами. Это было странно. Ещё необычнее выглядел обугленный Чонин, стоявший посередине лестницы. Феликс аккуратно обогнул неподвижного друга — совершенно не верил в происходящее. Глаза, естественно, обманывали. Слух тоже лгал. И Джисон с глубоким порезом на руке был выдумкой. Феликс пригляделся: разрезанная посиневшая рука указывала на дверь, за которой всё ещё бубнила Кукольная Учительница. Тогда Феликс вспомнил: он ведь искал Бан Чана. Или его тело. Обрадованного Бан Чана? Или его тело. Феликс замедлил шаг, затем вовсе замер. Как он мог знать то, что ещё не случилось? В тот же миг перед ним вырос Хёнджин. Ледяной и точёный — алмазный. Феликс потянулся к его щеке, к прядям, к горлу, лишь бы дотронуться, но Хёнджин не позволил к себе прикоснуться. Резко шагнул вперёд, схватил за плечи. Толкнул. Феликс успел только изумиться и с грохотом завалился назад. Шею заело, из век посыпались искры. Громко хрустнул мозг — очередной щелчок. Темнота. Тошнота. Тишина. Замогильный холод. И знакомый бесчувственный голос: — Я услышал, как ты плакал. Хёнджин. Хёнджин. Хёнджин. Он с неприязнью осматривал шкаф, тонко ощущая тесноту гроба, и Феликс окончательно перестал понимать происходящее. Что было выдумкой? Может, это агония умирающего мозга? Мозг — в черепе, череп — в теле, тело — в мусорном мешке, мешок — в подвале. Феликс отогнал мысли, тронул стенки шкафа и сумасшедше осмотрелся. Ноги онемели. От чего? То ли от падения, то ли от неудобной позы. Сколько он так просидел? Хороший вопрос. Нужный. Всё вернулось в начало. Феликс выпрыгнул из шкафа и бросился на шею Хёнджина. Повис так, шепча: — Ты всегда чувствуешь, когда мне плохо. Всюду холодели пятна крови, и ладонь адски болела. Феликс крепче сжал Хёнджина в тисках, с тихой злостью признаваясь: — А я почти всегда плохо о тебе думаю. Зря. Хёнджин странно вздрогнул и отшатнулся. Феликс удержал его, но раненым сердцем почувствовал: Хёнджин сейчас может ударить. Обесточить. Убить. Чтобы разыграть сценку заново, нужно лишь воткнуть лезвие в шею и убежать наверх. Встретить там обугленного Чонина, затем Джисона, что наложил на себя руки, упасть с лестницы. И всё вернётся к началу. Феликс безропотно занёс нож. Уколет Хёнджина, зажмурится — и вновь окажется в шкафу. — Что ты делаешь? — Прихожу в себя, — пробормотал Феликс. — Тебя нет рядом. Тебя нет рядом. Тебя нет. — Я здесь, — сощурился Хёнджин. — Сейчас будет больно. Одно движение, и нож врезался в шею. Феликс резко выдохнул. Хёнджин округлил глаза: — Ты... И завалился на пол, как заколотый агнец. Феликс нетерпеливо потопал ногой. Сжал губы, нервно осмотрелся. Кровь хлестала настолько натуралистично, что вызывала сомнения — стоило ли сразу втыкать лезвие в горло? Может, нужно было выбрать более безопасное место? Щёку, например. Нехорошо. Феликс устал. Он никогда не задавал себе столько вопросов, поэтому готов был удавиться. Хёнджин наконец поднял голову. Широко улыбнулся — никогда в жизни от так не улыбался, — обернулся демоном с алмазным кадыком и миролюбиво попросил: — Ну давай же, сломайся. — Нет, — Феликс вздохнул. Хёнджин был самой приятной галлюцинацией на свете. — Даже тебя не послушаюсь. — Хорошо. — Образ изломился, хрустнув, и из шеи уже не хлестало, а спокойно сочилось. — Если ты захочешь умереть достойно, я стану твоим ножом и крестом. А если захочешь спрятаться, я захочу тебя найти. Теперь можешь закрыть глаза. Мог ли такое сказать ребёнок? Вряд ли. А Хёнджин? Очень даже. И Феликс ему — им — спокойно покорился. Спустя время разобрал приглушённое: — Я услышал, как ты плакал. Хёнджин смотрел обеспокоенно — и придерживал дверцу, будто боялся, что она закроется, как крышка гроба. Настоящий. Живой. Феликс молча на него свалился, уткнулся в шею. Измотанно прошептал: — Меня будто били всю ночь. — Так и есть. — Так и есть... Сознание прояснилось. Всё стало очевидным: несколько галлюцинаций подряд. Ещё и порез вплоть до кости. Феликс стиснул зубы, попытался спрятать рану на руке, но Хёнджин незамедлительно ухватился за ладонь и раскрыл её. Одну секунду — целую вечность — гипнотизировал порез. Затем резким скачком перевёл взгляд на другую руку, в которой поблёскивало лезвие. Сказал: — Умница. У Феликса подкосились колени. Он готов был расплакаться, пускай его и хвалили только отрешённые от жизни мальчики, маньяки и городские сумасшедшие. Стыд-то какой. Приятный. Кашлянув в липкий кулак, Феликс прошептал: — Что ты здесь делаешь? Хёнджин изобразил улыбку и пошутил: — В заложниках сижу. А ты? — И я. — Тогда давай выбираться, — предложил Хёнджин и вдруг повернул голову, будто некто жестокий потянул его за поводок. Пояснил уже тише: — Мне стало тебя жалко, поэтому я спустился. А ты что вообще делал? — Прятался. — Тебя было очень слышно. — Плохо прятался. Хёнджин помрачнел и взял за руку. Зачем-то спросил: — Идём? Хёнджин, Хёнджин, Хёнджин. Да, да, да. Феликс снова разрешал держать себя за руку. Да хоть тысячу раз порежется и свалится с лестницы — позволит Хёнджину прикоснуться. Наверное, это какой-то сдвиг в мозгах, но Феликса всё устраивало. Он сделал шаг и признался, глупо улыбаясь: — Рядом с тобой я становлюсь каким-то больным. — Тихо. Не сейчас. Захотелось показать ему язык, но неожиданное заклинание — тихо, не сейчас — разрешало только едва волочить ноги. Да и язык был до мяса искусан. Омерзительно, ненужно. Хёнджин молчал, а Феликс старался отвлечься мыслями. Он мог здесь остаться. Правда мог. Вытолкать друзей, дать неразрушимую клятву королям, посочувствовать будущим жертвам репортёров и камер — и выпустить их на волю как пушистых, тронутых лишь вскользь овечек. Но он не хотел оставаться здесь в качестве живой игрушки. Пусть маньяк его, пожалуйста, убьёт. Знал бы Феликс, в каком кошмаре запутается, обязательно загадал бы на день рождения такое желание: убей меня, пожалуйста, убей, убей. Внутри и так уже ничего не работало. Кровь обратилась в талую воду, почки были отбиты, кости пошли трещинами, вены нещадно ныли. Этого хватит. Игры с тряпичными останками не могут приносить удовольствие. Феликс почувствовал, что Хёнджин смотрит на него вполоборота, и услышал разочарованное: — Да уж. Мы никогда друг друга не поймём. Уколол замечанием. Уколол правдой. Феликс невесело отозвался: — Будто ты знаешь, о чём я думаю. — Я всё знаю. — Что не сможет поместиться даже в самую большую сковороду? — Сковорода побольше. — Умница. Понадеялся, что у Хёнджина подкосились колени. Зря. — Не пытайся, Ликс. Ты не сможешь похвалить меня так, как я хвалю тебя. — Прости. — Какой ты глупый: не извиняйся. Феликс затих. Он был проклят — и он любил своё проклятие. Дом молчал. Ступени не скрипели, дыхание было ровным, послушным. Дверь в ванную комнату оставалась приоткрытой. Прятался за ней маньяк или нет — неясно, но проскочить мимо пришлось с кошачьей осторожностью. Феликс досчитал до пяти и стал белее молока. Потёр щёку, размазав алые веснушки. Всё равно как призрак. Всё равно призрак. На втором этаже ничего не поменялось. Жёлтые стены, жёлтый ковёр. Обычный мерзкий цвет. Зеркальце искривляло пространство, поэтому Феликс избегал его отражения. — Я убедил Бан Чана не прыгать со второго этажа, — прошептал Хёнджин, утягивая за собой. — Надо аккуратно слезть. Если кто-то подвернёт ногу, то нам всем не жить. Представляю, как о̷н̷ разозлится. — Утянул дальше, тихо постучал. — Это мы. Дверь открылась. Из жуткой комнаты, словно дым, повалил голос Кукольной Учительницы. Феликс остекленел. Хёнджину пришлось толкнуть его в спину. Секунда, щелчок, несмелый вдох — и вместе с дымом зазвучали самые прекрасные на свете голоса друзей. — Неужели принесли нож? — Глазам не верю. — А я даже плакать не могу. — Сынмин шевелится? Проверьте. — Мы что, спасены? — Будьте тише! — Солнышко, не мяукай. Хёнджин сделал резкий шаг в сторону, когда Феликса окружили. Напряжение рябило, выбивая почву из-под ног. Странно. Мир странный, и взрослые, и дети. И телевизор с заедающей программой тоже странный, даже тупой — глотает, пожирает и не давится. Страшно. Мир страшный. И взрослые, и дети. Феликс готов был рухнуть на ковёр от истощения, но Бан Чан, сила и свет королевской свиты, подошёл вплотную, взял за плечи и строго спросил: — Почему у тебя кровь? — Порезался. — Ненавидишь меня? За то, что не остановил. — Нет... — А что тогда? — Люблю. Бан Чан отпустил, улыбнулся и очень важно, деловито кивнул: — Ты молодец. Прыгать будешь первым. То ли подарил свободу, то ли отправил на казнь, но улыбка была искренней. Феликс не знал, как реагировать. Он протянул нож хмурому Минхо, набрался смелости и согласился: — Хорошо. А кто за мной? И кто последний? В жуткой комнате зазмеилась незримая вражда, которая, покатавшись по лицам, стукнулась в самого отрешённого на свете мальчика. — Хёнджин, — позвал Бан Чан. — Да? — Пойдёшь последним. Не вопрос, а жестокое утверждение. Хёнджин тоже заулыбался — так неожиданно, безжалостно, что даже Бан Чан отшатнулся и рвано спросил: — Что с тобой? — Ничего. Иду последним. Странно и страшно. От напряжения разболелась голова. Минхо не выдержал и нервно уточнил: — Долго стоять будем? — Нет. — Бан Чан звучал холодно и неотрывно смотрел на Хёнджина. Принялся командовать: — Помогите Сынмину встать, ему крепко досталось. Ликс. — Феликс тут же вздрогнул. — Обмотай чем-нибудь руку. А я на разведку. Сидите и не высовывайтесь, пока не позову. Он нежно уложил котёнка на кровать и закрыл за собой дверь. Храбрый, красивый донельзя. Феликс восхищался им настолько, что немного ненавидел. Беспрекословно слушался, мысленно дорисовывал плащ и скипетр, верил в королевское бессмертие. Иногда ощущал себя собакой — или собачьими костями в будке. Всё просто: Ли Феликс бессмертен не был. Так его ли это будка, если там давно живут другие верные псы? Никто ведь больше не пошёл искать нож. Бан Чан не разрешил. — Прости, — потупился Джисон, учуяв мысли. — Зря ты один спустился. Наверное, о̷н̷ мог тебя убить. Ну, раньше, чем нас. Не верю, что произношу такое... Как мило. Пытался вычистить себя от грехов. Напрасно, естественно: он сам заявлял, что от адских мук поможет только мыло, тонна молитв и, наконец, верёвка. Дверь распахнулась быстрее, чем кто-либо ожидал. — В доме будто никого нет, — сходу объявил Бан Чан. — Вообще. Не долго думая, Хёнджин пожал плечами: — Мы есть. Ещё милее. Нервы накалялись не только усилиями затаившегося маньяка. Бан Чан не успел — или не захотел — скрыть раздражение, но развивать очередной конфликт не стал. Только устало цокнул: — Заткнёшься? — Молчу. — Вот и правильно, заткнись. — Что, я стал неудобным? Зато когда я звал вас в гости, ты самый первый под дверями торчал. Нужно было признать — дар речи потеряли все моментально, вплоть до Кукольной Учительницы. Экран телевизора зашумел пугающей зернистостью. Ступор тянулся. Мама, когда перебирала с алкоголем, называла молчание китайской ловушкой для пальцев. Феликс вдруг вздрогнул, когда вспомнил об этой женщине. Наверное, она сейчас сладко спала. Добрых снов, мама. — Вы меня достали! — разозлился Чанбин, схватил Минхо за рукав кофты и потащился в коридор. — Спорьте сколько влезет, а я ждать не собираюсь. — Под-держиваю, — заикнулся Чонин и тоже выскочил из комнаты. Джисон напряжённо огляделся. Загнанный, плохо соображающий, похожий на выкопанное тело. Дрожащими руками он помог Сынмину навалиться на себя и скривился, испачкавшись в тёмной венозной крови. Забормотал: — Ребят, если мы не выберемся, я просто затоплю этот дом. Набью раковину бинтами, включу воду и с разбегу ударюсь головой об стену. Умру, но отомщу... — Иди в коридор, — рявкнул Бан Чан. Побледнев, Джисон кое-как вытащил Сынмина наружу. В жуткой комнате играли в гляделки два жутких человека. Каждая упущенная секунда вязала верёвку. Петелька за петелькой. Раскачиваться на ней будут по очереди. Два жутких человека это понимали, но продолжали сверлить друг друга — а рядом с ними, в тени, мрачнел и сходил с ума Феликс. Его разум был деспотичным, глаза разбились, рассудок близился к нулю. Вены кипели, обращаясь в багровую слизь. Из носа засочилась струйка. Феликс не слышал, о чём жуткие люди говорили в жуткой комнате, но сам произнёс чётко, без запинок: — Если вы сейчас не выйдете, мы все умрём. Хёнджин и Бан Чан синхронно обернулись. Глупо думали, что Феликс выбрался вместе со всеми. А, может, и не думали вовсе. Дети. Не выучились ни паранормальщине, ни чуйке на предстоящую истерику. Бан Чан услышал, как снаружи скребут замок, и рывком вылетел из комнаты. Хёнджин слишком уж облегчённо выдохнул, проскользнул ближе, схватил за ладони, передавил влажную кожу и рану. — Очнись, — сказал вдруг. — Что? — не понял Феликс. — Вернись. — Куда? — Сюда, в комнату. — Я... здесь. — Сейчас — да. Но ты несколько минут молча смотрел в стену. Шокировал этим. Феликс окостенел, шепча: — Неправда. — Правда. — Я даже не заметил... Ты не щёлкнул... И... Не знаю... — Наступит день, — тихо, сакрально произнёс Хёнджин, — когда я не смогу тебя разбудить. Теперь идём. Замок, кажется, открыли. Прощай, пугающий телевизор, привет, жёлтые стены и жёлтый ковер. И запертая дверь действительно была распахнута. За ней приютилась пустая спальня ребёнка — уголок для девочки-принцессы. Но, видимо, принцессу давно выкрали. Розовые обои пузырились и отклеивались, на потолке сияли порезы, будто кто-то от скуки бросал в него нож, а в серёдке ковролина сидела деревянная кукла. Её платье было изрезано ножницами, причём избирательно. Туфельки отсутствовали. Вместо них маркером были раскрашены ступни — имитация сиреневых босоножек. И волосы... Феликса затошнило, когда он разглядел самые разные пряди: светлые, тёмные, рыжие. В нос врезался воздух. Свежий, морозный воздух. К ноге прилетел красный лист. Феликс оторвал взгляд от куклы и увидел спасение. Открытое окно. — Вперёд. — Бан Чан толкнул его в спину, не мешкая. — Прыгай. Минхо сразу за тобой полезет. Затем Джисон. Вам нужно будет ловить Сынмина, если он свалится. Эй, ты как? Лезь, Феликс! Бегом, бегом! Сердце стучало где-то в горле. Грудь была настолько напряжена, что вот-вот, казалось, расстегнётся. Феликс чувствовал, как с его тела отскакивали пуговицы, но очередной толчок заставил вылезти в окно и рухнуть на трубу дымохода. Зубы едва не полетели в стороны. Рвано выдохнув, Феликс бесшумно расплакался и принялся карабкаться. Боль, боль, боль. И, господи, холодный волшебный ветер. Феликс втягивал его, позволяя пуговицам отстёгиваться. Ноги коснулись земли и тут же подкосились. Почва. Захотелось в неё зарыться с головой. Наглотаться, утонуть. Феликс накрыл рот алой ладонью, чтобы не завыть. Но крик всё-таки раздался. — ...Настоящие психи — это настоящие боги, — захрипел о̷н̷; тот, чьё существование Феликс пытался выскрести из головы. — И сейчас бог вас перебьёт. Феликс закрыл стеклянные глаза. Сверху раздавались выкрики, топот, проклятия, металлический звон, стоны, кашель от ударов в шею. Невыносимые, душераздирающие вопли на всю округу. А может, надо было всё время кричать? Не нападать с бритвой, не искать выход, не решать загадки. Просто вопить до хрипотцы. Феликс не знал. Он слушал. Хёнджин крикнул: «Беги!» Бан Чан крикнул: «Стой!» И наступила тишина. Оглушила она так, что Феликс чуть не упал на землю. Зато смог поднять веки, глянул наверх. Спасительное окно было заперто, свет выключен. На стекле виднелись брызги крови. Интересно, о̷н̷ мог перебить всех друзей за минуту? Наверное — о̷н̷ ведь псих и бог. Любопытно, сможет ли Феликс сбежать? Он тоже прототип бога и выученный псих. Волшебный ветер чесал за ухом и гудел, будто стараясь напеть колыбельную. Затем утих. Кого-то из друзей ударили на первом этаже. Кулаком. Сначала в живот, потом в лицо. По быстрому сопению удары легко распознавались — был опыт. Шагая по холодной траве, Феликс ни о чём конкретном не думал. Ему немного хотелось спать. Да. Немного поспать. Он замер на пороге. Руки словно приклеились к телу, все раны зашипели, как если бы в них налили шампунь. Феликс мечтательно вздохнул, вспоминая душистый аромат маминых средств для ухода за волосами. Дверь распахнулась. В лоб упёрлось дуло ружья. Затем мелькнули две ледяные золотые монеты за очками, вымазанными в крови. Или это белки глаз были вымазаны в крови? Феликс не знал, возможно ли такое. — Молодец, что вернулся. — О̷н̷ прерывисто дышал. — Я бы всю дробь в тебя разрядил. В курсе, что такое дробь? Феликс медленно кивнул. — Всё ты знаешь. Заходи. Нужно было признать — дар речи потеряли все моментально, даже Хёнджин, особенно Хёнджин. Странно, но Феликса расстроило это больше, чем неудавшийся побег. Он, спотыкаясь, заковылял в угол, но Хёнджин дёрнул его за рукав и вынудил приблизиться. Спросил отрывисто: — Почему? — Не смог. Хёнджин вдруг зло хмыкнул. — О̷н̷ изрезал Сынмина. Видимо, напрасно. Феликс тут же попытался Сынмина найти и с ужасом обнаружил комок, не слишком похожий на человека. Вены, пряди, осколки костей. Кусок, а не человек. И как его вытаскивать? Феликс свои-то ноги едва волочил. — Не буду лукавить: вы меня хоть и грубо, но победили. — О̷н̷ тяжело держался за бок и опирался на ружьё. — Надоели вы мне. С радостью бы снёс вам лица, но смысла в этом нет. — Жёлтый взгляд упал на окровавленный ком. Сынмин не шевелился. — Этот мальчик мне не нужен, пусть идёт. Но он не выживет. Помогите ему. Никто не пошевелился. Мужчина не сдержал широкой, искренней улыбки. — Вконец озверели, да? Засмеялся. Радостно. — Ничего удивительного: я сам не в порядке с тех пор, как брат начал со мной... играть. Разделяю ваши чувства, мальчики. Так и знайте: хоть три часа пролежите в ванне, всё равно будете грязными. Вдоволь насмеявшись, мужчина методично протёр очки, прокашлялся, стряхнул алые капли на пол. — Ладно, вернёмся к насущному вопросу. Момент истины. — На раздумья у вас времени больше нет, поэтому отвечайте сразу. Феликс сжал кулаки, больно сглотнул. Сейчас он выйдет. Сейчас он самостоятельно поймает жребий и не выпустит его, пока друзья не будут спасены. — Кто из вас останется? Три, два, один... Никто не ответил. Феликс потупился, сдерживая слёзы. Дурак. Дурак! Мужчина вновь улыбнулся. Более натянуто, но как-то довольно, даже дружелюбно. Отложил ружьё, охнул от вспышки в боку, деловито скрестил руки на груди. Горчичный свитер будто облили бутылкой кетчупа. Смешно. — Ты мне понравился. — О̷н̷ вздёрнул бровь, смотря на окаменевшего Хёнджина. — Ты и твой нистагм. Завораживает. Если вы не против, то этого мальчика я оставлю. Или кто-то другой желает со мной подольше посидеть? Не стесняйтесь, не стесняйтесь, любого приму. Странно, но Хёнджин совершенно не выглядел напуганным. Он казался сломанным, чужим. Нездешним. Его взгляд равнодушно блуждал по лицам, но не находил поддержки. Феликс был уверен, что никто не выйдет вперёд. Никто, кроме него. Он лихорадочно представлял: мужчина бьёт его в лицо, но не как ребёнка, а как равного противника, и Феликс даёт отпор, кусается и лягается, умело орудует ножом, а в конце побеждает и замаливает грех. Ненормальный восторг качнул рассудок. Второй момент истины. — Я. И Феликс был в нём проигравшим. Бан Чан выглядел серьёзно и внушительно, когда делал шаг вперёд. Плащ гордо взлетал, кололись пятки, и нечто красивое и непоколебимое заполнило кухню. Мир больше никогда не увидит такого чуда. — Надо же, — взбодрился о̷н̷. — От тебя я ожидал самопожертвования в последнюю очередь. Понимаешь, на что обрекаешь себя? — Да. — Сомневаюсь. Я расскажу, но для начала спрошу остальных: согласны с выбором? Как тебя зовут? — Бан Чан. — Согласны, что Бан Чана я оставлю себе? Никто не ответил. Опустошение накатило резко, хлыстом. Феликс не мог отделаться от мысли, что стоит по щиколотки в мелководье, и мелководье — это будущая кровь друга. Стало до смерти страшно. Мириться с таким чудовищным решением до слёз не хотелось, но по своей природе Бан Чан был лидером. Походы с палатками и песнями, дружба со старшеклассниками и забота о младших, светящиеся глаза, горы, леса, реки. Однажды он чуть не развёл костёр посреди комнаты. В другой раз снял котёнка с дерева. Порой случались разбитые зубы, провинности, синяки и драки, но всё заканчивалось миром. Для мальчика двенадцати лет Бан Чан был невероятно талантливым. Говорили, что за такими идут на край света, — если лидер за эту грань вообще пустит. В этот раз за грань он не пускал. А Феликс не знал, как без Бан Чана жить. — Что ж, — протянул волк в человеческой шкуре, — я так понимаю, что добровольцев больше нет. Как и этого мира. Его больше нет. Бан Чан тяжело, но гордо приподнял подбородок. Что он чувствовал? Вину. Поскорее хотел со всем покончить. Решил, что его всё равно отпустят. Феликс неотрывно на него смотрел, дождался ответного взгляда и серьёзно покачал головой, мол, «не жертвуй, не делай этого, пусть маньяк заберёт того, кого хочет...» И словил взгляд Хёнджина, полный шока, граничащего с испугом и неверием. Феликс тут же потупился. Он никого не спас и обоих предал. — Туман появился на улице, — заметил мужчина. — Пора заканчивать. Но прежде чем вы благополучно сбежите, я хочу поделиться планами в отношении Бан Чана. Всю ночь придумывал. Сделайте милость, послушайте: буду бить его до посинения, так, что мозг через уши польётся, а потом отрублю руки и ноги. Живому. Или медленно, с любовью перережу глотку. Вырежу сердце, сварю, но не съем. Дальше Феликс не слушал. Он с ужасом смотрел на побелевшего Бан Чана и видел в нём в край запуганного ребёнка. Ребёнка, что наконец осознал, куда себя завёл. Каждое слово высекало на его теле пунктир, по которому пройдётся нож, и каждый довольный смешок рисовал мишень на лбу, груди и губах. Омерзительно. — Я буду следить за вами. Невозможно. — А за тобой, — о̷н̷ подмигнул Феликсу, — ещё внимательнее. Очень больно. — Ну, бегите. Секунда — и все побежали. От Сынмина оставалась длинная рубиновая полоса, словно к двери ползла улитка. Чанбин озирался, точно болванчик. Джисон неразборчиво ныл. Кто-то случайно пихнул Феликса, и тот пошатнулся, посмотрел в мёртвое лицо, по которому катились слёзы. — Солнышко, — неслышно произнёс Бан Чан. Феликс слепо схватил котёнка за шкирку, в последний раз обернулся на короля, дорогого друга, напуганного ребёнка — и оказался на улице. Он бежал прочь, без оглядки, спотыкаясь и врезаясь в бока таких же летевших жертв. Холод скрёб кости. Туман прятал следы. Мерещилось, что в венах елозили ножиком или куском зеркала. Даже старые шрамы засочились вновь. Феликс отчётливо услышал, как закрылась дверь. Туман затопил улицы, дымка крутилась в свете фонарей, осенний холод подкашивал колени, но Феликс бежал. О, бежал он быстро, бежал как никогда раньше, задыхаясь, но не останавливаясь, не разрешая себе хоть на секунду задуматься, кто и с кем остался за закрытой дверью. Образ до смерти напуганного Бан Чана вырезался на обратной стороне век. Феликс гнал его, словно дьявола. Он тёр то один глаз, то другой. Солнышко хранил молчание и даже не царапался. Из тумана, как маньяк, вдруг вышел человек с рацией. Он безысходно сказал: — Собирайся и приходи. Ты знаешь — куда. Друзья пробежали мимо. Феликс тоже. Лишь на мгновение задержал на человеке взгляд, приметил белые волосы и знакомое лицо, но понёсся дальше. Очевидно, никто мираж больше не видел — незачем останавливаться. Свет был чёрным, зелёным и белым. Мерцающим. Деревья шумели, подгоняя, и облики бегущих впереди детей навсегда запомнились, вытеснив побелевшего Бан Чана. Ведь Ли Феликс, шагающий по туману с шипящей рацией, плохо его помнил. За шесть лет стёрлось всё хорошее. Абсолютно. И вот одному семнадцать, а другой то ли в могиле, то ли на поводке похитителя. Ли Феликс хотел это выяснить. Никто не сумел: частные детективы, журналисты, экстрасенсы, пришельцы. А он сможет. Он это знал. У него были дневники, камера и решимость, что поможет перешагнуть порог страшного дома. Когда на горизонте, среди деревьев, под ярким полумесяцем, звёздами и лиловым небом этот самый дом замаячил, Феликс ничего не почувствовал. Только крепче прижал JVC-камеру к себе. Нужно всё рассмотреть, пока не нагрянула полиция. Интересно, сколько раз мама успела позвонить и признаться в убийстве отчима? Наверное, десятки. А сколько выкурила сигарет? Не меньше. — Не отвлекайся, — сам себя одёрнул Феликс. Остекленел на пороге. Ждал, когда ему откроют. Когда в лоб упрётся дуло ружья. Феликс сам не понял, как в тот раз сообразил, что побег обернётся его смертью. Если разрядить всю дробь в человека, за сколько он умрёт? Кусая губы, Феликс напрягся, чтобы найти и выбить незаколоченное окно, но вдруг почувствовал слабость и осторожно толкнул дверь — та легко поддалась. Внутри жил либо бог, либо дьявол. Феликс медленно перешагнул порог. Пропала вся мебель. Шкаф, в котором он прятался, кухонные тумбы, под которыми искал нож, стол, с которого глазела камера. На полу валялись бутылки и шприцы. К стене была приклеена фотография, и Феликс не сразу понял, что на ней изображено. Горстка мальчиков и падающий снег. Все дети, живые и здоровые. Тот самый волшебный октябрьский день. Счастливый Бан Чан слева, все остальные справа. Феликс аккуратно отцепил фотографию от стены, стёр пыль, перевернул. Ну, конечно. На обратной стороне приютились буквы-вырезки из газет и журналов. Почерк не распознать, но кто-то специально выбирал розовые и красные буквы — как сладости и кровь. «Вы никогда не узнаете, где зарыт ваш друг». Удивительно, как несколько слов могут резко вскрыть, разобрать органы и раздавить их. До слёз, которые огнём не вытащишь. Феликс соскрёб буквы, пронаблюдал, как они приземляются на пол, и прижал фотографию к груди. Всего лишь горстка мальчиков и падающий снег. Никто не пострадал, никто не пропал. Наверху что-то скрипнуло. Феликс посмотрел в потолок, ожидая увидеть следы, но привидения и галлюцинации по нему не ходили. Зато под полом, в подвале, раздавался тихий плач. Феликс ему не верил. Шагнёт в подвал — умрёт. Поэтому, бросив фотографию к буквам, он пошёл по знакомой лестнице на второй этаж. Сердце билось очень слабо и замедлялось с каждым шагом. Феликс чувствовал себя странно, странным. Его детство было перечёркнуто. Над ним смеялись, его ловили и били, пытаясь перевоспитать, ему не верили — не может ведь одна ночь шестилетней давности полностью переломить, не может одна кошмарная ночь все шесть лет тянуть обратно. Но тянула, и Феликс ничего не мог поделать. Но вот он — дом, а сердце билось всё тише и тише. — Хёнджин. Хёнджин. Хёнджин, — произнёс Феликс, украдкой смотря влево. Никто не появился. — Дурак, дурак, дурак. За ногу не утащили в землю. Дьявол дремал, Бог, наверное, тоже. Чахоточно улыбнувшись, Феликс добрался до второго этажа. Отвратительное коридорное зеркальце было разбито. Феликс и ему улыбнулся. Логово принцессы оказалось закрыто, зато дверь в комнату с телевизором и кроватью была с корнем выдрана. Наверное, её сожгли. Феликс надеялся. Не скрывая любопытства, он заглянул в спальню. Поразительно, но экран не был расколот, однако кровавые брызги навсегда остались в разъёмах кнопок. С кровати содрали всё до нитки: матрас, простыню, одеяло. Остались только ржавые пружины. Феликс сел на них, затем лёг. Закрыл глаза. Тут же забухтел голос Кукольной Учительницы и загудели маленькие полумёртвые друзья. Включился телевизор. Феликс заинтересованно поднял голову. По экрану шли помехи. Бред, разумеется, — электричества в доме быть не могло, но раз шоу началось, Феликс не против понаблюдать. Он представлял, что лежит на койке в психбольнице, и ждал, когда ему в вену введут сильнодействующие средства. Любые. Даже вишнёвый сок. По телевизору пронеслась рябь и сложилась в точечное: «Осадки — пятьдесят процентов... Влажность — семьдесят пять процентов... Помнишь, как в тот день шёл снег... Помнишь мокрые стены? Почему ты там не остался?» Приподнявшись на локтях, Феликс во все глаза смотрел на сверхъестественно работающий экран. Пытался припомнить, откуда знает эти фразы. Моргнул — и всё погасло. Феликс вскочил, подлетел к телевизору, ударил по кнопке. Ничего не произошло, но вилка была подключена к розетке. Феликс вновь посмотрел в потолок: лампочки разбиты. Он прошёлся по дому, но все светильники разлетелись вдребезги, а телевизор почему-то стоял целый и невредимый, с видеомагнитофоном и платочком для пыли. Не было сомнений, что в доме кто-то жил. «Бан Чан», — подумал Феликс. Легко было представить, как он тут обустраивает отвратительное логово. Как сопит, моет окровавленные руки и дремлет, подложив под голову куртку. В холоде, в голоде. С маньяком — и сам маньяк. Феликс часто об этом думал. Даже фантазировал. Если Бан Чан жив, то точно играется: стоит под окнами и врывается в сны, будто в кровать залезает. Если Бан Чан жив, он не покажется так просто. Его манера — это издёвка, сводящая с ума. Феликс медленно приложился лбом к стене, представив, что это ледяная шершавая щека друга. Стало полегче. Феликс глубоко вдохнул, отскрёб себя от щеки, сел на кровать, включил камеру и открыл видеозаписи. Запустил последнюю. Перестал моргать и дышать. Семь минут. Жёлтые стены, жёлтый ковёр, жёлтый свет. Бан Чан стоял ровно, не шевелясь. Мужчина приказал ему зайти в ванную комнату, заплыл следом. Водрузил камеру на полку. Взял Бан Чана за шею. Принялся колотить. По бортику ванны, по краю раковины, по зеркалу. Без пафосной речи, хитростей, быстрых улыбок. Жестоко и беспощадно. Затем надругался, прижал голову к раковине и перерезал горло. Феликс с размаху откинул камеру и схватился за волосы, тупо раскачиваясь на пружинной кровати. Вот и всё. Секрет в обмен на крупицу психики. Правда, как она есть. Ничего сверхъестественного и волшебного: ни чудесного спасения, ни спасительного дирижабля. Ни костей. Замычав от тупой, ноющей боли, Феликс попытался выдавить себе глаза, но не смог. Застыл, боясь разорваться на куски. Г-споди. Шесть лет подряд он обвинял давно убитого мальчика во всех грехах. Господи. Бан Чана убили в ту же ночь. Господи! Бан Чан. Бан Чан. Идея залезть в загадочный дом всецело принадлежала ему. Возможно, поэтому он здесь и остался. Ни в кого не вырос, никем не стал. Для мальчика двенадцати лет он был невероятно сильным. Был... Слово порезало. Феликс включил рацию, всхлипнул и затих, не отпуская кнопку. — Я чувствую себя одиноко. Мне никто не помогает, в меня никто не верит, над моей психикой смеются. Настолько ли я сумасшедший? Может, меня в этом убедили? Постоянно, мучительно хочется спать. Сколько я уже не спал? Сколько спал за последний год? С кем? А его... его убили. Тебя убили. Прости. Прости, прости, прости! Бессвязное бормотание перерастало в осмысленные, пугающие мысли. — В доме жил не ты, ведь ты убит, а это значит... Внизу заскрипела входная дверь. Её открыли аккуратно, будто чувствовали: в гадкие жёлтые стены пробрался чужой. Феликс притих. Решил глупо: «Сейчас найду нож, вскрою дверь и переброшусь через окно. Как раньше. Ха-ха». Мотнул головой. Ребёнок он, что ли. Сколько раз обещал: о̷н̷ появится — и Феликс кинется на него, не раздумывая. О̷н̷, кажется, появился. Шорох на первом этаже был едва уловимым, и всё же Феликс его слышал. Кто-то прошёлся по ковру, оставив следы тяжёлых ботинок; наклонился, подобрал с пола вещь — фотографию, наверное — и перестал шевелиться. Рассматривал. Феликсу стало не по себе. Он глубоко вдохнул и начал спускаться по лестнице, не таясь. Чёрная кофта, чёрные подвязанные волосы, чёрные от долгих укусов губы. Прекрасная тень разглядывала левый край фотографии, фокусируя дрожащий взгляд исключительно на Бан Чане. Феликс приблизился и без спроса уткнулся в ледяную шею. Заметил: — Ты хорошо пахнешь. Хёнджин приобнял одной рукой. Вроде был здесь, а вроде неотрывно гипнотизировал фотографию и был там, в старом октябре. Лицо — маска. Ноль выражения. Хёнджин не шевелился. Всегда такой спокойный, будто наперёд знал итог. Жаль. Ему явно было неуютно, тесно в своей черепной коробке, и пару раз он просил Феликса разбить лобную кость и вытащить всё, что под ней скопилось. Для этого предстояло его убить. Может, однажды. Одним больше, одним меньше. Была ли разница? — Зачем ты отклеил буквы? — Мне стало плохо, — признался Феликс. — Что у тебя случилось? — Мама насмерть забила отчима, а Бан Чану вскрыли горло, и мы никогда не узнаем, где он зарыт. Хёнджин отодвинулся и вопросительно изогнул бровь. Что-то в нём заискрилось. Волнение, безумие... Темнота. Прошлое преследовало его по пятам так же настойчиво, как остальных жертв, но ещё злее кусало в шею, отрывая по куску. — Так написано. — Феликс кивнул на буквы. — Именно эту фразу я соскрёб. — Надо же. Есть улика, — Хёнджин поджёг фотографию, — и нет улики. — Жестоко. Хороший был снимок. — Где камера? — Наверху валяется. — Живая? — Я швырнул её об стенку, но она вроде целая... — Жди здесь, — перебил Хёнджин, — я быстро. Он передвигался длинной тенью: всё кругом чернело, но следов почему-то не оставалось. Это было самым удивительным. Хван Хёнджин со своей ангельской и демонической внешностью, сильным интеллектом и своеобразным чувством юмора не запоминался ни-ко-му. Даже о Феликсе найти информации не составляло труда — он проверял. А Хван Хёнджин был несколькими строчками, скудными упоминаниями и редкими туманными кадрами. Быстрые шаги, прерывистое дыхание. — Помнишь, — наконец раздался с лестницы голос, — ты хотел сдать экзамены и сбежать отсюда? Феликс прислонился к стене, скрестив руки. Тошнило. Смертельно хотелось спать, а мозг болел и старался вытеснить жестокие воспоминания. — Отвечай. — Припоминаю, — хрипнул Феликс. — Давай сбежим сейчас, — предложил Хёнджин. — Переждём ночь в мотеле и убежим, пока маньяк не понял, что мы его нашли. О. Бегать Феликс умел, особенно если ему приказывали. Он качнулся, вдруг потерял равновесие и упёрся коленями в пол. Глухо выдавил: — А что, давай. — Как быстро согласился. Тебя тошнит? — Не могу отойти от момента, на котором Бан Чану режут горло. Смотрел? — Ознакомился, — сухо бросил Хёнджин. — Ну и слова ты подбираешь. Странно. Хёнджин покачивался на пятках, лавируя на последней ступени, и изучал плёнку. Предлагал сбежать, но никуда не спешил. Только носился глазами по материалам видеокамеры. Феликс наклонился ещё ближе, к земле; почувствовал, как от щёк отхлынул жар. Нехорошо. Это дом так действовал. Пройдёт пара минут, и Феликса придётся счищать с ковра — обессиленного, беззащитного и сдохшего. Сдохнуть Хёнджин не позволил. Приблизился, рывком поднял на ноги, схватил за подбородок и медленно утёр нос, из которого засочилась кровь. Слабо улыбнулся: — Тебя будто об зеркало приложили. — Улыбка тут же пропала. Нахмурившись, Хёнджин напомнил: — О̷н̷ обещал следить, а, значит, скоро за нами придёт. — Нет... — обречённо протянул Феликс. — У меня есть план, но тебе придётся во всём меня слушаться. Скажу бежать — побежишь. Попрошу замереть — замрёшь. Хорошо? Феликс, отвернувшись, поджал белые губы. Он не хотел прятаться — он хотел дать отпор. Хотел больше не быть добычей. Мечтал стать охотником и крысоловом. Стать взрослым. — Хорошо? — настойчивее спросил Хёнджин. — ...Хорошо. Слабак. — Тогда попрощайся с прошлой жизнью. Волчий дом резко остался позади. Одинокий, никому не нужный, проклятый. — Мне страшно, — тихо признался Феликс. Он был полностью изломан и истощён. Хёнджин буквально тащил его за рукав. Нырял в туман и вёл за собой. Уверенно, смело. Обдуманно. — Ты когда-нибудь боишься? Ты вообще боялся хоть чего-нибудь? — Да. — А чего, если не секрет? Петляли дороги и лаяли собаки. В ухе гудела телефонная трубка. Феликс всё норовил стукнуть себя, чтобы наладить слух, но не мог: держали его крепко. — Никто меня не знает и не понимает. До сих пор, — наконец ответил Хёнджин. — Я бы хотел пересадить тебе свои мерзкие глаза — лишь бы ты увидел. Пришлось нервно засмеяться: — Я прекрасно вижу в тумане. — Не о том речь. Мне не смешно. — Да ладно: мы всех ублюдков победим. Хёнджин оглянулся через плечо и холодно поинтересовался: — Если бы Бан Чан выжил и вдруг пришёл, ты бы напал сразу, не раздумывая? — Нет, — мирно отозвался Феликс. — А если бы на его месте был я? — Да. — Вышло ещё спокойнее. — Тогда я бы сразу на тебя набросился. Хмыкнув, Хёнджин потащил дальше, к богом забытому мотелю. Он надолго замолчал и больше не оборачивался. Ему наскучил разговор. Что-то в поведении определённо было не так. Феликс давно замечал все его трещины, дыры и ожоги. Многие механизмы были напрочь уничтожены, большинство эмоций оказалось затоптанно, однако сегодня среди всех сколов и шрамов разверзлось нечто огромное. Нечто опасное. Нечто необычное — живое. Хёнджин планировал напасть. «Маньяк придёт в отель, — с ужасом понял Феликс. — И, вероятно, это Хёнджин его приманивает». — Не думал, что ты так сильно хочешь отомстить. Хёнджин ответил без запинки: — Потому что ты глупый. Привычное замечание неожиданно задело. Феликс попытался аккуратно вытащить руку, затем дёрнул её со всей силы, но Хёнджин, что-то выдавив сквозь зубы, только крепче сжал. «Подыграй» — решил Феликс. И расслабился, даже глаза закрыл. Если маньяк — любой из — наведается в мотель, убивать его нужно будет вместе. — Как мы это сделаем? — буднично спросил Феликс. Как сделаем что? Как посмеем оставить котёнка, который рос в волчьем доме? Как переживём нападки одноклассников? Как напьёмся до беспамятства в четырнадцать лет, как порежем друг другу запястья и свяжемся кровью, как впервые поцелуемся? Нет. Как убьём чудовище. Всего лишь. — Я сброшу его с лестницы, — спокойно отозвался Хёнджин. Ну, конечно. «О̷н̷ сказал нам взяться за руки. Постоял так, посмотрел. Потом скинул с лестницы». Око за око, кости за кости. — А мне что делать? — Сам решай. — Я... — Феликс задумался. — Не знаю. Ножом? — А попадёшь? — Разумеется. — Поранишься случайно. — С чего вдруг? Заспорили. Хёнджин припомнил каждый колюще-режущий случай — он знал их все, — бил словами кратко и холодно, и Феликсу будто прилетало прутом по щеке. Ему вдруг захотелось напиться, включить музыку на всю громкость и заглушить мысли. Успокоиться. Стянуть кожу, на которой подгнивал дух охоты. Становилось тяжело, практически невыносимо. Хотелось успокоиться, заглушить мысли... Зарезаться. Но от ножа в висок Феликса отделяло время. Ещё белая дверь с круглой ручкой, сплошь исполосованная лезвием. Поцелуй в разбитые губы. Объятия ледяными руками. Просьба не пораниться. Видеокамера JVC, записавшая комнату с голубоватым светом, скрипучей кроватью и приглушëнным телевизором. Три запечатанные коробки на чердаке. Кровь на кафельной плитке: «Сегодня в 4:44 утра я снова себя убил». Разбитая посуда. Но в первую очередь — время. Его было достаточно, чтобы разгадать загадку и предотвратить убийство. Двухэтажный мотель был ветхим и полузаброшенным. Вывеска выглядывала из тумана, и ворона, как будто специально, неподвижно сидела на большой букве «О». Феликс много чего повидал, но такой пейзаж, точно декорация мистического фильма, встретился ему впервые. — Ужас, — честно признался он. — Почему? — с крупицей иронии уточнил Хёнджин. — По-моему мило. — Нет, не мило. Помнишь «Четыре комнаты»? Я раз сорок смотрел, когда болел. Жду свой труп под матрасом, — улыбнулся Феликс. — Здесь наверняка и не такое найти можно. — И не такое, — согласился Хёнджин. — Какой номер хочешь? — Какой дадут. — Нет. Какой номер ты хочешь? Нахмурившись, Феликс обвёл нерешительным взглядом второй этаж и наугад ткнул в окно. Хёнджин незамедлительно повёл его туда. Туман оседал на глазах и выдавливал зрение, скрывал в себе хоть убийц, хоть бежавших подростков, но всё же... — Мы не будем платить? — спросил Феликс. — А у тебя есть деньги? — Нет, но... — Во всём меня слушаешься. Помнишь? Тревога кольнула сердце. Точно, они ведь ждут волка. Сбегать Хёнджин явно не планировал, но и делиться задуманным не спешил. Это задевало — доверие потрескивало горящей спичкой. Естественно, Хёнджин продумал всё до мелочей, но посвящать не хотел или не мог. Феликс одёрнул себя. Насильно остановил поток злых мыслей, остыл. Хёнджин не даст его в обиду — уже хорошо. — Этот номер. На втором этаже. — Отлично. Здесь сегодня подрабатывает девочка, которой ты шею немного порезал, — вдруг решил сообщить Хёнджин, неторопливо забираясь наверх по железной лестнице. — Я в тот момент — без шуток — побоялся, что ты её в больницу отправишь. Такого мне не нужно было, но остановить тебя я не мог. Вспомнилась девочка в лаковых сапогах. Это и впрямь была она: далеко, за стойкой администратора; сидела и лениво листала журнал, почёсывая пластырь на шее. Феликс замер, сверля её недобрым взглядом. — Ещё успеешь отомстить, — вздохнул Хёнджин. — Пригнись. Тряхнув головой, Феликс уселся у двери, а Хёнджин принялся её вскрывать. Быстро и бесшумно. Умел. Начал учиться, когда мама Феликса заперлась в ванной с новенькой пачкой лезвий. Классический вечер: вино, ссора, детский канал на полную громкость, а затем два варианта событий: крепкий сон или демонстративная попытка самоубийства. Страшно, но это вошло в привычку. Феликс уверял, что ничего с мамой не случится, её даже пуля в лоб не прикончит, но Хёнджин проявил удивительную настойчивость и сам вытащил обессиленное тело из красной воды. «Мама ещё пригодится». Прямо так и сказал. В номер они пробрались без проблем. Надолго ли — уже вопрос. Феликс устало рухнул на кровать. Весь в ссадинах, в синяках. Ещё чуть-чуть, и заснёт. Ещё чуть-чуть, и не проснётся. Голубые занавески смягчали свет, белая лампочка неприятно подмигивала. Хёнджин неторопливо ходил по номеру. Как будто ловушки расставлял. Но нет, конечно: просто проверял окна, розетки и телевизор. Несмотря на его неспешность, Феликс всё равно заметил: — Ты какой-то суетливый. Буквально поймал этим — Хёнджин впервые на его памяти споткнулся, оцепенел. Всего на один миг, но Феликсу хватило. Он резко приподнялся на локтях и уставился на длинную тень. Прекрасную тень. Серьёзно спросил: — Что случилось? Хёнджин зажмурился. Он позволял себе подобное только во сне, и Феликс не на шутку испугался. Не смел шевелиться — только покорно ждал. — Мне нужно тебе кое-что показать. Сказано было так безэмоционально, что Феликс похолодел. Ему казалось, что он привязан к кровати, скован цепями. Запястья и лодыжки зудели, во рту собиралась кровь. Прокушенный язык болел. — Показать? — Да. Кое-что ужасное. — Я не готов. Телевизор тихо бормотал развлекательное шоу. Хёнджин молча склонился над ним, вдруг вытащил из куртки кассету, кинул под ноги обложку — «Детишки из мотеля;)», — включил, вздохнул и осторожно опустился на кровать. Феликс сам не понял, как в руке очутился нож. Старый, кухонный, повидавший весь туманный городок. Видимо, всё это время лежал в кармане. Феликс прижал его к себе, словно плюшевого медвежонка, который способен спасти от кошмаров. О̷н̷ появился в кадре. Тело под светом белой подмигивающей лампочки. Слева колыхались голубые занавески, у телевизора стояли запечатанные коробки и валялся свитер горчичного цвета. О̷н̷ долго пялился в объектив. Затем раскрыл дневник и мирно прочитал: — Вот и всё. Мне конец. Прошу у всех прощения и всех прошу со мной проститься. Я совершенно один. Ей-богу, «прошу» и «совершенно». Я думаю словами, которые никогда не появятся в моём лексиконе. Снова, «лексикон». Глупости какие. Я умираю. Или меня убьют? Это мои мысли до случившегося. Я хотел повеситься в подвале, но вы меня здорово повеселили. Вы меня спасли. Однако пойми, мальчик: меня больше нет. Я был жутковатым, протухшим соседом, я появился в вашей жизни на одну ночь, а теперь навсегда исчезну. Отправлюсь веселиться дальше. Никто меня не найдёт: ни правоохранительные органы, ни вы. Кстати, такой вот совет: лечи голову. Закрыл дневник, отложил в сторону, снова посмотрел прямо в камеру. Произнёс: — Бан Чан умер. Истёк кровью, как зверь. Он, а не ты. Это мой подарок тебе, Хван Хёнджин. Не пугайся: просто увидел имя в новостях. Единственное имя, которое я помню и прокручиваю... Экран потемнел, но запись не закончилась. Феликс неотрывно смотрел. Минута, вторая, десятая. Помехи, шум, вновь чёрный экран. Разноцветная рябь, потухший экран — и так по кругу. Затем вылезла Кукольная Учительница. Стоявшая в окружении послушных, точно связанных учеников, она заявила: «Я выбрала одного из вас». Голос на плёнке. Странный, едва уловимый, закольцованный. Почти шёпот. Девочка-подросток была найдена задушенной в мотеле... Шокирующий вызов поступил в службу экстренной помощи: звонившему оказалось пять лет... Ты до сих пор не знаешь, где зарыт твой друг... Ну, бегите. Девочка-подросток была найдена задушенной в мотеле... Шокирующий вызов поступил в службу экстренной помощи: звонившему оказалось пять лет... Ты до сих пор не знаешь, где зарыт твой друг... Ну, бегите. И наконец — буквы. Из телевизора пялилась, истекая белой шероховатой кровью, надпись. «Помнишь мокрые стены? Почему ты там не остался?» Фраза пропала в ту же секунду. Была — и нет её, как и рассудка. Феликс вспомнил, что смотрит «Детишек из мотеля;)». Хорошая запись, сказать нечего. Долгая, тёмная, ломающая психику. Феликс медленно подтянул ноги к животу, упёрся подбородком в колено. Апатично спросил: — Так ты знал, что Бан Чан умер? Хёнджин скривился — явно не этого вопроса ждал. Феликс приложил лезвие к щеке, стараясь вообразить шёрстку плюшевого медвежонка. Неприятно, холодно. Больно. — Отдай нож. — Нет, — глухо отозвался Феликс. — Отдай, а то порежешься. — Нет. — Сейчас будет больно, — вздохнул Хёнджин. Приблизил своё ангельское демоническое лицо, склонился, чуть нахмурился. И аккуратно поцеловал в губы. Он был прав. Адски прав. Такой боли Феликс не испытывал никогда в жизни. Даже запись, на которой Бан Чану перерезают горло, не шла в сравнение с этим поцелуем. Нож выпал из пальцев, дыхание отскочило от гортани и исчезло. Перенапряжение зазвенело в голове. Феликс схватился за плечи Хёнджина, за шею, за ледяное лицо. Позволил себе зажмуриться. Но когда открыл глаза — увидел, как Хёнджин мрачно вглядывается в лезвие ножа, а его холодные губы произносят насмешливое: — Ей-богу, зеркало. Сказал — и сломал жизнь. Прошлое, настоящее и будущее. Всё рухнуло прахом. Феликс остекленел. Он вдруг явно ощутил себя обманутым, беззащитным. Никчёмным. Таким он и оставался последние шесть лет, но сознание ускользнуло далеко, оно витало где-то в дымке. Сложно было признать, что мозг практически умер. Неотрывно смотря на идеальный профиль, Феликс потребовал: — Объясни. Хёнджин улыбнулся. Краем губ, едва-едва, и всё же яд до краёв заполнил номер мотеля. — Что тебе объяснить? О̷н̷ уехал почти сразу, а Бан Чан давно умер. Никто за тобой не охотился, никто за тобой не подглядывал. — Холодный взгляд на миг перестал трястись. — Рядом всегда был только я. Зачем мне охотиться и подглядывать? Я могу брать и смотреть. Брать и смотреть. Сколько раз Феликс перед ним раздевался? Сколько раз засыпал под боком, доверяя? Поворачивался спиной, лежал обнажённым в кровати или ванне, плакался, уткнувшись в щёку. Зачесалось горло. Возможно, по нему неощутимо, понарошку водили бритвой. Ночь за ночью. Ужас сковал рёбра: вдохнуть никак не получалось. — Дыши, — чуть раздражённо попросил Хёнджин. — Ты меня обманывал. — Верно. Обманывал. — Смотри, как я постарел, — хрипло выдавил Феликс. — А ты... — Красивый и гладкий? — Да. Нет... — Мыслишь как больной. — Заткнись. «Детишки из мотеля;)», наконец, оборвались. Стало так тихо, что хотелось взвыть. Хёнджин незаинтересованно разглядывал нож. Лицо бесстрастное, глаза пустые. Уставшие. — За что? — с дрожью спросил Феликс. — Я включал эту кассету в своей комнате, — перебил Хёнджин задумчивым тоном, будто продолжал рассказ. — Всё ждал, когда ты заметишь. Ты замечал, но ничего не делал. Ни одной попытки сломать телевизор или закричать. Насколько глубоко ты погряз в выдумках и псевдогаллюцинациях? С иронией добавил: — Может, ты и сейчас всё придумываешь? — За что? — злее повторил Феликс. Покрутив в пальцах нож, Хёнджин пожал плечами: — Ты знаешь. Знал. Знал давно и прекрасно. Феликс медленно произнёс: — Бан Чан умер. Не ты. — Не повторяй эти слова, — потемнел Хёнджин. — Ты долго представлял себя убийцей, но ты жалкий и слабый. Звучишь смешно. — Я не хотел твоей смерти... — попытался Феликс. — Не хотел, — перебил Хёнджин. — Ты вообще обо мне не думал в тот момент. Только смотрел на Бан Чана глазами подстреленной собаки. Кого угодно отдать был готов — и даже бы имя жертвы не вспомнил, лишь бы твой король выжил. А я... Я ходил за тобой по дому, как щенок. Успокаивал, отвлекал на себя внимание. Был рад, когда тебе удалось выбраться, кричал, чтобы ты бежал как можно дальше, чуть голос не сорвал. Но ты остановился. Помнишь, почему? Всё просто. Бан Чан крикнул: «Стой!» — Я тебе хотел лицо разбить, — равнодушно признался Хёнджин, потирая лезвие ножа. — Даже готов был маньяка попросить, чтобы он тебе хорошенько вмазал. Он. Прозвучало открыто, остро. Ненормально. — И почему не попросил? — тихо спросил Феликс. Хёнджин незримо оскалился — по обветренным губам пошли трещины — и вытянул вперёд ладонь. Провёл по лицу Феликса, аккуратно поворошил волосы. — Думаешь, всё это потому, что я тебя ненавижу? — полюбопытствовал. — Нет. Потому что я тебя люблю. И никуда тебе от меня не деться. Я единственный, кто всегда был рядом. — Мне уже не смешно, Хёнджин. — Друзей у тебя нет. Отец и отчим мертвы. Мать сама себе не доверяет. Если я подойду к ней и скажу, что никакого Феликса не существует, она поверит. Она всегда мне верила. Поэтому и прикончила отчима — я был терпелив и убедителен. Хёнджин вновь поцеловал, сильно и жёстко. Вложил в руку нож, на секунду прижался лбом ко лбу, прошептал: — А теперь иди и убей себя. И Феликс пошёл. Не умоляя, не сопротивляясь, ни о чём конкретном не думая. Если убит мир — значит, убиты все. Возможно, Феликс до сих пор сидел в шкафу. Зачем тянуть? Нужно проверить. Прирежет себя, помучается — и вновь окажется в маленьком уютном гробу. Такого даже у папы не было. Феликс скользнул в ванную комнату и прикрыл дверь. Тяжело опёрся на раковину, исподлобья глянул в зеркало. Круглое. Дурацкое, заплёванное и жутко круглое. — Ну, начнём. Где-то в глубине души Феликс был потрясён. Тихонько вгоняя нож в висок, он вспоминал: разбитые кружки, разговоры исключительно по рации, дух охоты — Хёнджин и впрямь всегда был рядом, — запрещённое для произношения имя — Бан Чан, — буквы в супе, отобранные специально, тёмная комната, снотворное в чае, «не знаю смогу ли я добраться до последней ступени существует ли она и что в конце меня ждёт предполагаю трупы куча тел и всё возможно твой труп тоже окажется там ведь я тебя совсем не защищаю приношу один только вред». Стискивая зубы, Феликс провёл остриём по виску, потянул его дальше, к шее. Медленно, боязливо, причиняя себе максимальное количество боли. Давно пора было это сделать. Или нет. Феликс выронил нож. Тот, бряцнув, упал под ноги. Звук раздался оглушительный — наверняка Хёнджин услышал. Господи, Хёнджин... Настолько просто было поверить в то, что он способен на долгую изощрённую месть. Феликс ни разу на него не подумал, не уличил, не заметил. Но поверил. Не понадеялся, что это шутка или галлюцинация — сразу согласился убиться, лишь бы не разорваться на части от ужаса. Никчёмный? Определённо. В зеркале мелькнуло движение. Феликс не спеша поднял взгляд. Отрывисто бросил: — Не смотри так. — Как? — Как на всех других. Хёнджин привалился к белой плиточной стене и скрестил руки на груди. Он смотрел настолько пристально, что Феликсу хотелось спрятаться. Нистагм плавал в глазах, уводя за собой. Феликс держался. Вцепился в раковину, плечом стёр кровь, что сползла к щеке. Голова настолько прояснилась, что физически стало больно — ноги едва держали. Мир больше не преломлялся через тёмную лихорадочную призму. Плитка белая, зеркало круглое, нож заляпан, а Хёнджин виновен. — Тебе легко поверить в то, что я плохой? Феликс кивнул. — А если скажу, что меня здесь нет? — Я тебя буквально кровью чувствую. — Что ж. — Хёнджин подошёл быстро, рывком. Поднял нож и прижал его к порезанному виску. Затем положил на край раковины и вдруг прислонился грудью к спине, обнимая. — Тогда чувствуй то, что ощущаю я. Боль. Дрожь. Иллюзорное лезвие в позвоночнике — оно застряло в нём навечно. Хёнджин медленно прижался к шее, целуя. Феликс рвано выдохнул, развернулся и замер. Посмотрел на губы, почти чёрные от укусов, сглотнул в горло косточку, кое-как поднял взгляд выше. Глаза в глаза. Хёнджин впервые за долгое время был здесь, был по-настоящему рядом: придавливал к окровавленной раковине, не давая и шанса на побег. Его близость смущала. Даже когда он был на свету, то сердцем оставался в полумраке. А сейчас — наваливался всем собой, хоть и не двигался. К такой опасности Феликс не готовился. Он боялся пошевелиться и пытался вспомнить, в какую сторону открывается дверь. В запасе не было лишних секунд. — Думаешь сбежать? — понял Хёнджин. — Зря. Даже если убежишь — будешь искать того же. А я такой один, искалеченный и специфически дефектный. То, что тебе нужно. — А тебе что нужно? — Точно хочешь знать? — Да, — ответил Феликс и вздрогнул, когда его крепко обвили ледяными руками. Он только об этом и мечтал все годы — чтобы Хёнджин сам его обнимал, не отпуская. Надо же, как иронично получилось. — Говори. — Я бы хотел, чтобы меня размазало по дороге, чтобы тело полностью сломалось, чтобы меня обмотали бинтами, точно мумию. Но чтобы сознание... — Он методично постучал по порезанному виску Феликса, не стесняясь причинять боль. — Чтобы сознание оставалось ясным, здесь, в черепе. Мне нужно знать и понимать, как ты среагируешь, Феликс. Это моё самое заветное желание, которое я не разрешу себе исполнить нарочно. — Отпусти меня. Хёнджин приблизился, намереваясь поцеловать или задушить, но вдруг измотанно уронил голову. Такое странное, детское движение, что у Феликса ёкнуло в груди. Обычно это он падал вниз. Обычно это ему не удавалось скрывать муки. — Почему ты ни о чём не спрашиваешь? — апатично поинтересовался Хёнджин. — Разве всё понял? — Когда злодей рассказывает свой план, это значит, что он точно намерен убить. — Я никого не убиваю своими руками. — Хёнджин пожал плечами. — Просто довожу и вовремя вручаю инструменты. — И мне ты тоже вручил инструмент? — Да. Твой же нож. Сначала отнял, затем вернул. Контроль, власть. Он свёл с ума Джисона, заставив того наложить на себя руки, и то же самое вытворял с Феликсом. Или нет. — Мне продолжить? — неожиданно серьёзно спросил Феликс, обхватывая рукоять ножа. — Продолжить своё самоубийство? Хёнджин наконец отпустил и надолго умолк. Затем сделал неторопливый шаг влево — Феликс скользнул вправо. Они закружились, цепляясь взглядами. Хёнджин практически крался, невидимо пригибаясь к земле и готовясь напасть. Он остановился, только когда Феликс оказался спиной к двери. Холодно кивнул: — Продолжай. Феликс не стал тянуть время. Поднял руку, крепко сжимая рукоять, стиснул зубы — и бросился вперёд на нешелохнувшегося Хёнджина. Ладони неудобно легли на алмазные скулы. Секунда, похожая на вечность. Короткий выдох. Затем зеркало, в которое Хёнджин влетел затылком, разлетелось на осколки. Знакомый звук вернул в детство, подкосил ноги. Почти угробил. Феликс вдавливал голову в трещины, чудом удерживая и нож, и слёзы. Хёнджин отошёл от шока и начал сопротивляться. Тогда Феликс схватился за чёрные волосы, оторвал голову от стекла — и стукнул ещё пару раз, пока осколки не порезали руки. Ей-богу... В разбитом отражении казалось, что череп Хёнджина раскололся на куски. Первым порывом было их собрать и придержать, склеить. Может, украсть фрагмент. Или нет. Круто развернувшись, Феликс поскользнулся на красной лужице и рванул к двери, но Хёнджин в последний момент схватил его за рукав. То ли утопающий, то ли дьявол, то ли бог. Это не остановило, но Феликс до того испугался, что носом врезался в дверь. Как ребёнок в доме маньяка. Хёнджин, хрипя, обратно его тянул. Феликс молча и слепо бил ножом, попадая то по двери, то по воздуху. Наверное, пару раз задел кожу. Наконец вырвался, выпрыгнул из ванной комнаты и упал, тут же отползая к кровати. Резко вскочил и уставился на дверь. Пульс грохотал где-то в гортани. Пол и стены были в крови, но следы принадлежали только одному человеку — Феликсу. Хаотичные, багровые. И дыхание-свист было лишь одно. В остальном номере — тишина. Кривая усмешка уколола, оскалила лицо. Феликс дрался сам с собой? Бился об стены и ругался? Забавно. До такого абсурда он ещё не доходил. Феликс прижал ладонь ко рту и прыснул со смеху, словно умалишённый. Хёнджин тоже посмеётся, когда узнает. Хёнджин, убийственно злой, не смеялся, когда выходил из ванной комнаты с куском зеркала в руке. — Не двигайся. — Хёнджин поморщился, трогая затылок, и двинулся вперёд. — И больно не будет. — Ты же сначала доводишь, — неожиданно язвительно напомнил Феликс, — а потом вовремя даёшь инструменты. Получил ровный ответ: — Сделаю одно маленькое исключение. За что? Просто — за что? Феликс, дрожа от волнения, холода и обиды, наблюдал, как Хёнджин поудобнее перехватывает осколок. От судьбы, наверное, не убежишь. Если суждено погибнуть как овечка на заклании — значит, рано или поздно кусок зеркала окажется в горле. Феликс приготовился к удару и сказал: — И я тебя люблю. Хёнджин выронил осколок. Видно было — сам не ожидал, но ступор выиграл драгоценную секунду и Феликс сумел выскочить из номера мотеля. — Стой. «Ты не Бан Чан», — остервенело кричал Феликс внутри себя. — Стой! Интонация заставила обернуться. Хван Хёнджин, весь в пятнах и ссадинах, тяжело держался за бок, из которого толчками выходила кровь. Выглядело невероятно больно. Возможно, смертельно. И всё же Хёнджин держался на ногах и продвигался вперёд, хватаясь за перила. Он прокашлялся и подозрительно испуганно спросил: — Что с тобой, Феликс? Что с тобой? Что ты натворил? Феликс чуть не выронил несчастный нож. Как он выглядел со стороны? Как больной? Как ничтожество? Как о̷н̷? Страшно захотелось извиниться, но хищное лицо Хёнджина мелькало перед глазами. — Со мной всё в порядке, — убито отозвался Феликс, вытирая слёзы порезанными ладонями. — Я хороший. — Ты... — начал Хёнджин, закашлялся. И рухнул вниз. Всё затихло. Вороны перестали каркать, телевизор больше не бормотал. Туман тёк под ботинки холодным молоком. Феликс мог в нём затеряться. Сбежать, исчезнуть. Он удобнее перехватил нож и, дрожа от холода, задумался. Два варианта. Два адских варианта. Либо Феликс добрался до точки кипения, сошёл с ума, набросился, а под конец заехал остриём в бок. Либо это Хёнджин реалистично обманывал. Два варианта. Ещё хуже. Поверить себе — или поверить ему. Сейчас — или будет поздно. Бросив нож, Феликс подбежал к Хёнджину и помог на себя завалиться. Уткнулся в шею, зажал рану, зашептал в ухо невнятную чушь. Расплакался. Они даже умереть спокойно не могли. Тело ломило, Феликс начал оседать, не отпуская, не отпуская, только не отпуская Хёнджина. Боже, как он устал. — Ну давай же, сломайся, — вдруг мило попросил Хёнджин. Тело, как было обещано, полетело с лестницы, и громко хрустнул мозг. Тошнота. Тишина. Долгожданная темнота. И очередной щелчок.