Глава 2.
17 апреля 2024 г., 11:39
Примечания:
Остальное я описала из Википедии.
https://lololoshka.fandom.com/ru/wiki/Игра_Бога
После победы над Варнером нас, словно перелистывая страницу древней книги, отправили в следующую вселенную — Даливарику. Она распахнулась перед нами, как врата в бесконечность: множество миров, сплетённых в единую, причудливую мозаику. Вечные тропики манили буйством красок и шёпотом листвы, Даливарика дышала древней магией, Скайзерн парил среди облаков, Синелист шептал свои тайны в ветрах, Мир фей искрился колдовством, Кошмар Энарии прятал в тенях свои ужасы, Послесвет мерцал призрачным светом, Фолфелл хранил ледяное безмолвие, а Эвербайт и Эвердон таили в себе загадки, которые ещё предстояло разгадать.
Мы с братом, не теряя ни мгновения, начали осваиваться в новой вселенной — развиваться, учиться чувствовать её ритм, различать оттенки магии и опасности. И на одном из первых поворотов пути нам встретился Люциус.
Он стоял, будто сотканный из сумрака и вспышек алого света, и выглядел так, словно сам придумал себе образ, чтобы поражать с первого взгляда. Беловолосый юноша с глазами цвета раскалённых углей и острыми, словно у древнего эльфа, ушами. На нём была чёрная шляпа с красной полосой — как метка бунтаря, красная кофта, поверх которой небрежно лежала тёмная накидка с золотистыми полосами, будто отблески далёких звёзд. Чёрные брюки и обувь завершали этот дерзкий силуэт. В руке он держал трость, увенчанную золотой головой змеи, — она казалась не просто аксессуаром, а молчаливым обещанием: «Я знаю больше, чем говорю».
Сначала он показался Маринетт воплощением высокомерия и холодной жестокости — упрямый, вспыльчивый, не терпящий возражений. Его нагловатая улыбка будто специально предназначалась для того, чтобы пугать и дразнить, а болтливость казалась бесцеремонной: он говорил о своём, не замечая, интересно ли это собеседнику. Непунктуальность добавляла ему образа вечного странника, который сам решает, какое время считать правильным.
Люциус напоминал мрачную тень, скользящую по краю света. Его глаза сверкали, как угли в остывающем костре, а голос звучал, словно эхо в заброшенном храме — глубоко, гулко, немного зловеще. Присутствие его будоражило, как предчувствие грозы: казалось, стоит ему сделать шаг — и небо расколется от грома. Он был как тёмная птица, парящая над бездной: манящая и пугающая одновременно.
Мы решили не бросаться в конфликт, а наблюдать, изучать, собирать по крупицам его повадки, как собирают осколки разбитого зеркала, чтобы увидеть в них отражение истины. Люциус оказался словно загадочный лабиринт: чем глубже заходишь, тем больше поворотов, тем сложнее найти выход — и тем интереснее становится путь. Его речь была подобна острому кинжалу: резала прямо в сердце, но не оставляла ран — скорее, будила мысли, заставляла чувствовать острее. Он был словно мелодия, где каждый аккорд звучал диссонансом, но вместе они складывались в нечто завораживающее.
А потом случилось то, чего никто не ожидал: Люциус подружился с братом Маринетт, Лололошкой. Их связь росла, как два дерева, чьи корни переплелись под землёй, создавая нерушимый союз. Они спорили, смеялись, бросали друг другу дерзкие вызовы — и в этих столкновениях рождалось настоящее товарищество. А позже, словно солнечный луч, пробившийся сквозь тяжёлые тучи, Люциус проник и в сердце самой Маринетт — не сразу, не грубо, а осторожно, шаг за шагом, согревая её душу и наполняя светом те уголки, что долго оставались в тени.
Постепенно его характер начал меняться, словно зима уступала место весне. Он становился добрее — как солнце, согревающее землю после долгого холодного сезона. В нём пробудились новые чувства: вина, похожая на ту, что испытывает человек, случайно разбивший дорогую вазу, и благодарность — как у путника, нашедшего убежище в разгар бури. Его гордыня оседала, как пыль после дождя, и он уже не был так одержим собственной силой — скорее, учился ею распоряжаться, как воин, наконец снявший тяжёлые доспехи и почувствовавший лёгкость. Привязанность расцветала в нём, как цветок, тянущийся к солнцу: он искал тепла, хотел быть нужным, хотел, чтобы его понимали.
Раньше он относился к мирам как к случайным остановкам на бесконечном пути — переходил из одного в другой, словно странник, ищущий смысл жизни в новых городах и не задерживающийся нигде надолго. Теперь же он начал ценить свой дом-замок, относиться к нему с любовью, как моряк к родному берегу, который всегда ждёт его возвращения, храня в себе память обо всех ушедших и вернувшихся.
Дружба стала для него открытием. Он вдруг осознал, что Воланд и Лололошка стали для него чем-то вроде маяков в бушующем море его жизни — ориентирами, которые не дают сбиться с курса. Впервые в жизни он завёл домашнее животное — Айко — и относился к нему с невероятной заботой, словно садовник, оберегающий редкий, хрупкий цветок: каждое движение было бережным, каждый взгляд — полным нежности.
Позже на их пути появились и другие братья Ави — Джейс Ави и Джодах Ави. Они были как две звезды, озаряющие путь в тёмной ночи: рядом с ними даже самые запутанные дороги казались яснее.
Путь был непрост — словно лабиринт, где каждый поворот таил свои опасности, а за каждым углом могла поджидать новая загадка или угроза. Маринетт порой чувствовала себя игрушкой в руках богов — марионеткой, чьи нити тянули в разные стороны, заставляя двигаться не по своей воле. Но даже в эти мгновения она старалась не терять себя, цепляясь за то, что было по-настоящему важно: за брата, за друзей, за собственные решения.
***
История Джодаха ложилась на сознание, как тяжёлая тень, меняя взгляд на мир. Когда-то он был обычным ребёнком с беленькими крыльями и волосами, но жестокость сверстников сделала его изгоем. Издевательства проникали в душу, словно ядовитые семена, и со временем прорастали, превращая его в человека холодного и беспощадного. Уже в десять лет он переступил черту: рассмеялся, поглотив своего обидчика Лемака, — и этот миг стал точкой невозврата. Его сослали в Дезмит, и его тень легла на округу, как мрачная туча, затмевающая солнце. В своём дневнике Джодах представал эгоистичным и бессердечным. Его слова были острыми, как лезвия, и резали без жалости. Он прямо писал, что не испытывает угрызений совести из-за убийств обитателей Скайзерна: для него это было лишь средство выживания и путь к силе, которая давала ощущение контроля над хаосом. Его душа напоминала пустыню — безжизненную, выжженную, где не оставалось места для сострадания. Убийства студентов были для него рутиной, а поглощение тысячи последних в своём роде демонов — всего лишь шансом стать сильнее. Он словно пил из источника вечной тьмы, и с каждым глотком жажда власти становилась ненасытнее, как бездонная пропасть, в которую он падал всё глубже. Казалось, он даже гордился тем, сколько сильных существ поглотил, и жадно искал новых носителей мощной магии. Он был подобен пауку, плетущему паутину: расчётливо, терпеливо, заманивая всё новые жертвы в свои сети. После поглощения тысячи демонов-разрушителей он частично утратил связь с реальностью и объявил, что должен уничтожить Высший совет. Чувства и сантименты не имели для него значения. И всё же в нём оставалась какая-то искра чувствительности: он не был безразличен к Скайзерну и мечтал отомстить Зефириону за его уничтожение. Перелом наступил после того, как он поглотил силы полубогини Эолы. В его душе, похожей на пустыню, вдруг появился оазис — проросли сострадание и желание помогать. Он был готов отдать последнее ради спасения фей, словно измученный жаждой путник, нашедший воду и теперь желающий поделиться ею со всеми. Личность Джодаха после этого события оставалась загадкой: почти все сведения о нём шли из его дневника, а сам он утверждал, что правдивы в нём лишь записи до поглощения сил Эолы. Если верить этим страницам, он был самодовольным, властолюбивым, слегка высокомерным, а временами — по-юношески весёлым. Он без колебаний использовал других и лгал, если это помогало достичь цели. На том этапе он жаждал вселенской справедливости — вероятно, это было эхо его прошлого, боль, превратившаяся в миссию. Он считал, что не только боги имеют право на жизнь и власть, и эта идея вела его вперёд, как сломанный компас, указывающий на ложный север. При всей своей жёсткости он умел быть терпеливым и строгим, порой даже чересчур. Он искренне любил своего брата Джейса и, возможно, испытывал привязанность к своим ученикам — хотя смерть Эмриса, случившаяся по его собственной ошибке, оставила в душе лишь горькое разочарование. Когда Джодах закончил свой рассказ, его слова, словно тёмная тень, окутали сознание Маринетт. Неприязнь к богам проникла в её душу, как холодный ветер, пробирающийся сквозь щели старого дома. Остальные участники собрания, будто ослеплённые собственным высокомерием, не поверили ему. Их осуждение Люциуса прозвучало как гром среди ясного неба — резко, неожиданно и до обидного несправедливо. Они не видели всей картины, не понимали, какую жертву пришлось принести, и их невежество лишь подчёркивало, насколько хрупким может быть баланс между правдой и предрассудками. Им стоило бы благодарить Люциуса, как благодарит путник своего спасителя, вытащившего его из пустыни на грань гибели. Ведь если бы не он, мир мог бы погибнуть, как цветок, увядший без воды и света.***
Примечания:
Люциус — сын бога огня Агния, полубог. У него есть брат Ивлис.
Воланд — необычный демон, который часто испытывает вспышки гнева из-за своего характера. Он является лучшим другом Люциуса.
Айко — домашняя змея Люциуса.
Люциус называет высших богов «недоумками».
