Souvenir des mondes, des amis et du premier amour.

Адриан и квами постепенно приходили в себя после путешествия по тридцати трём мирам — словно после долгого и изнурительного плавания по бурным морям, где каждый вал нёс с собой новый мир, новую судьбу. Их тела ныли от усталости, а разум всё ещё пытался уложить в себе мозаику увиденного. — Тридцать три мира… Ох, это как если бы ты побывал в тридцати трёх разных книгах, каждая из которых написана на своём языке, да ещё и страницы в них перевёрнуты вверх ногами, — с трудом произнёс Адриан, пытаясь осмыслить всё услышанное. Его голос звучал хрипло, будто он слишком долго кричал в пустоту. — Очень увлекательно, но есть один неприятный момент — Боги, — холодно ответила Маринетт. Её голос был похож на ледяное дуновение ветра, что проносится над замёрзшим озером, не оставляя после себя ничего, кроме звенящей тишины. — Мир, кажется, находится на грани катастрофы, а эти существа играют в свои игры, как дети в песочнице, не замечая, что под их ногами трескается земля. — Что ты имеешь в виду? Мир действительно в опасности? — спросил Плагг, его голос дрожал, как осенний лист на ветру, готовый сорваться и улететь в неизвестность. В его глазах читался не просто страх — это был ужас перед масштабом того, о чём они говорили. — Да. Если не ошибаюсь, всё началось с Мира Фей, — с нежной улыбкой произнесла Маринетт, и её слова были похожи на тёплые лучи солнца, пробивающиеся сквозь густые тучи. — Благодаря Джодаху мир был спасён. Если бы не он, всё могло быть гораздо хуже. И я хочу поблагодарить Полубога за то, что он вытащил его из Тюрьмы Времени. — Тюрьма Времени? Что это такое? — спросил Адриан, склонив голову набок. Его глаза были похожи на два глубоких омута, в которых можно было утонуть, пытаясь найти ответы на вопросы, которые даже не успевали сформироваться в голове. — Тюрьма Времени — это место, управляемое Смотрящим, куда попадают те, кто совершил преступления против мультивселенной, — спокойно объяснила Маринетт. Её голос теперь был подобен шелесту листвы в осеннем лесу — тихий, размеренный, но в каждом звуке слышалась тяжесть веков. — Здесь у заключённых есть целая вечность, чтобы задуматься о своём поведении. Вечность, которая для многих страшнее любой казни. — Туда попадали и мои знакомые: Люциус — неоднократно сбегал, Воланд — сбежал, Джодах — сбежал, Междумирец‑Демиург — был освобождён и поглощён Джодахом, Абисса, Зефирион, Ровоам Кэлхун и Эбардо, — продолжила Маринетт. Её слова звучали как печальная симфония, в которой каждый инструмент играл свою партию, сплетаясь в мрачную, но завораживающую мелодию. — А Люциуса за что? — спросил Адриан. Его голос был похож на тихий шёпот, который можно услышать только в безмолвной ночи, когда весь мир замирает, прислушиваясь к самому себе. — Он уничтожил половину Нижнего Мира ради внимания отца, — ответила Маринетт без тени осуждения, но в её тоне сквозила горькая правда. — За свои проделки его неоднократно заключали в Тюрьму Времени, но каждый раз ему удавалось сбежать. В отличие от остальных заключённых, Люциус был цветным — будто сама вселенная пометила его как того, кто не может оставаться в тени. — Ого… Понятно, — выдохнул Адриан. Его глаза расширились от удивления, как будто он только что открыл для себя новый мир — не тридцать четвёртый, а тот, что скрывался за фасадом всех остальных. В этом взгляде читалось и восхищение, и страх, и странное, почти детское любопытство. — Тебя там не потеряли Натали и мсье Агрест? — спросила Маринетт, и её взгляд был подобен острому кинжалу, который пронзает сердце, но делает это быстро и без лишней жестокости. В нём не было злобы — лишь забота, спрятанная за стальной оболочкой. — О, точно! Спасибо, что напомнила! — вскочил Адриан, и его движения были похожи на танец, в котором каждое движение было наполнено энергией, словно внутри него снова зажёгся огонь. — Плагг, Когти! Пока, Мурцесса! — Пока, Кот, — ответила Маринетт, её голос был подобен эху, которое затихает вдали, оставляя после себя лишь лёгкое дрожание воздуха. Она смотрела ему вслед, пока силуэт Адриана не растворился в мерцании перехода, и только тогда позволила себе едва заметную улыбку — ту, что рождается из понимания: даже в самом тёмном мире всегда найдётся тот, кто будет спешить домой.