лоск

      От колёс поднимается пыль, стоит автомобилю завернуть на участок. Чонгук выпускает вернувшийся в исходное положение руль и убирает ногу с педали, когда глушит двигатель. На переднем пассажирском сиденье покоится стопка бумаг. Он дожидается, когда кресло под ним перестанет вибрировать вслед за утихшим мотором, и подхватывает папки и конверты на выходе из авто.       Это был долгий день. Всё, чего ему хочется, это осесть в тишине за чашкой кофе и прочесть долгожданные письма от родителей.       Этому способствует умиротворённый покой дома, пустующего за исключением Миссис Рейчел. Амелия осталась в Нью-Йорке с отцом. Теодор обещал завести её позднее, как они посмотрят город. В Чонгуке не нашлось ни капли возражения. Напротив, он пожелал им хорошего вечера и с поцелуем скулы оставил девушку с её отцом. Рядом с ним, как ни с кем другим, Амелия в надёжных руках.       Письма покоится в ладонях выжданными вестями, когда Чонгук переступает порог. На мгновение он закрывает глаза и прислушивается к характерному запаху, уже пропитавшему дом вплоть до каждого уголка. Здесь пахнет совсем не так, как он привык. Несмотря на раскинувшийся поблизости океан, воздух в этих окрестностях сухой. Пропитан цветами и терпким, но не тяжёлым парфюмом, что вьётся вокруг встретившей хозяина дома миссис Рейчел.       — Ужин скоро будет готов. Мне накрывать стол? — вежливо интересуется женщина, когда вешает за него шляпу.       Чонгук роняет взгляд на часы на своём запястье. Шесть вечера. Амелия вернётся где-то к десяти, попросивши не дожидаться её для ужина. Теодор желал сводить её в свой любимый нью-йоркский ресторан, где, по его словам, подают лучшие стейки. Значит, за стол сядет он один.       Это не тревожит. Чонгук отзывается домоправительнице учтивым кивком.       — Да. На меня одного. Благодарю.       С улыбкой миссис Рейчел опускает голову в поклоне и, сложив ладони поверх фартука, удаляется на кухню.       Чонгук следует за ней, но останавливается в обеденной с беззвучным выдохом. С первых дней ему в женщине понравилась эта черта — лишённость интереса ко всему за гранью её рабочих обязанностей. Это выражалось не в сухости и отстранённости, не в отсутствии эмпатии, нет. Домоправительница не задавала избыточные вопросы. В день переезда она и бровью не повела на то, что хозяин и хозяйка расположились в разных спальных комнатах. Не выразила недоумения на то, что Амелия не вернулась домой с мужем и этим вечером.       Прислуга в родном доме Чонгука любила поболтать в укромных углах, пускай и без злобы и дурного умысла. Это казалось привычным, в порядке вещей. Возможно, то же делает и миссис Рейчел, когда по вечерам уходит домой, к своей семье. Недоумевает, как господин и госпожа Чон могут делить фамилию, но не постель.       Чонгук не хочет раздумывать об этом. Ему достаточно того, что под их крышей это было воспринято как должное. Причуда прибывших из-за океана чужеземцев и их странные обычаи.       Пальцы высвобождают запонки из прорезей в шёлковых рукавах, привнося долгожданную лёгкость. Чонгук закидывает стянутый с плеч пиджак на спинку стула и садится во главе обеденного стола. Ноги гудят от продолжительной ходьбы и инспекции их нового склада, в который отгрузили свежую поставку. Утомлённо он опускает голову на спинку кресла и затягивается глубоким вдохом. В обедню из близлежащей кухни пробирается аромат готовящегося ужина, но Чонгук не задерживается на нём, как не задерживается и на чувстве подкрадывающегося в тело голода и измотанности.       Его руки тянутся к письмам на краю стола.       Подушечки пальцев выцепляют конверт с родным сердцу адресом среди деловых бумаг и папок с эмблемами их партнёров. Невооружённым глазом заметно, что тот содержит в себе больше, чем один сложенный листок. Поддев край бумаги, Чонгук высвобождает письмо и когда расправляет его, то замечает две разные подписи. От матери и от отца, сложенные вместе, пускай и разным почерком.       Первым в руки ложится письмо, написанное отцом. Покрепче перехватив бумагу, Чонгук облокачивается на стол и, невольно задержав дыхание, прикипает глазами к первой строке.       «Сынок, это твой папа. Выражаю надежду, что моё письмо найдёт тебя в добром здравии. Работа в разгаре. Как ты и сам знаешь, спрос на наши товары растёт. На одной из наших фабрик произошли изменения: я значительно расширил штат сотрудников, чтобы справиться с возросшими объёмами производства. Думаю, скоро возникнет нужда присмотреть новое здание. Это радует. Дальше — больше. К письму я приложил таможенные бумаги и предварительные расчёты поставок на ближайшие месяцы. Пройдись по ним и вернись ко мне в ответном письме.       Надеюсь, ты не сидишь сложа руки и осваиваешься на новом месте. Уже завёл знакомства с соседями? С ними надо дружить. Никогда не знаешь, куда заведёт тебя жизнь. Нужно окружать себя теми, кто придёт на подмогу. Одного правильного знакомства достаточно, чтобы обеспечить себе хорошую жизнь. Таким знакомством для меня когда-то стал Теодор. Не забывай о том, что мы обязаны ему нашим расширением. Окажи ему всю необходимую поддержку в его задумках и делах на новой земле. Носи нашу фамилию с гордостью и достоинством. Повышай её знание. Наше будущее в твоих руках.       Говоря об обязанностях. Перед отъездом я сказал тебе, что стоит задуматься о расширении и семейном. Деньги и бизнес утрачивают своё значение, если унаследовать их некому. Пора бы тебе подумать о продолжении рода. Уверен, что это принесло бы радость не только нам и Теодору, но и тебе с Амелией. В жизни не может быть ничего ценнее семьи.       Жду твоего ответа.       Отец.»       Чонгуку не нужно прикрывать веки, чтобы услышать голос, произнёсший заключительные слова. Даже на бумаге папа по обыкновению кроток и серьёзен. Каждое слово пропитано его дельным голосом, стержнем, который чувствуется и на расстоянии. Чонгук всегда был близок с родителями, чтил их и уважал их видение и мысли. Многие перенял с взрослением сам. Их отсутствие рядом ощутимо. Возможно, отец был так сдержан потому, что не хотел это чувство усугублять.       Предпоследний абзац особенно сильно врезается в мысли и оседает там тяжестью, о которой Чонгук с момента того их разговора успел позабыть. Эту тяжесть, однако, унимает второй лист, исписанный на обеих сторонах. На этот раз — матерью.       «Чонгук,       Не представляешь, как мы скучаем. В доме так пусто без вас с Амелией. Прошло столько времени, но я всё ещё привыкаю. Переживаю, что уже привыкнуть не смогу.       Обещала себе не начинать письмо с печального, но не могу себя удержать. Прости мне эту слабость. Изъяны есть у каждого из нас.       Дома всё своим чередом. Готовимся к дню рождения твоего папы. Планы грандиозные. Не знаю, как наши стены уместят всех гостей. Не позволяю себе грустить о том, что среди них не будет тебя... Ну вот опять. Не бери с меня пример. В следующих письмах непременно исправлюсь.       У тебя всё хорошо? Как там природа? Я слышала, что лето в вашем штате обещали жаркое, пускай с нашим климатом уж вряд ли сравнится. Присылай фотографии, хочу посмотреть на тебя. Опиши нам свой дом. Храню надежду, что как-нибудь побываю в нём сама.       Я пробежалась по папиному письму. Вижу, что он, как всегда, держится дела. Не принимай это близко к сердцу. Он тоже скучает, я вижу по его глазам. Он говорит о тебе каждый день. И эти слова о детях... Это от тоски. Не торопитесь, всему своё время. Наслаждайтесь свободным временем и друг другом, пока имеете такую возможность. Пускай мне и кажется, что мы с твоим отцом после твоего рождения стали только ближе, полюбили сильнее. Потому что судьба принесла нам такого ребёнка. С тобой было совсем не тягостно.       К чему я всё это? Не тревожься мыслями, которые вложил в письмо твой папа. У вас всё впереди. Работай усердно, как работал здесь, под нашим крылом. Настало время расправлять свои крылья. Держу вас с Амелией в своих мыслях. Будьте счастливы и здоровы.       Скучаю. Мама.»       Долгую минуту письма покоятся в руках, не смеющих выпустить тонкую бумагу. Глаза выцепляют самые отпечатавшиеся в душе строчки, оплётшие сердце цепями тихой тоски. Он в самом деле истосковался по дому. Как бы сильно Чонгук некогда ни мечтал о том, что заживёт своей жизнью так, как не зажить под родительским крылом.       Из кухни доносятся характерные звуки готовки и мелодия, напеваемая миссис Рейчел. Это лишь явственней навевает ощущение тоски по родному дому. Так же за делом любила петь мама, под нос мычал известные одному ему мелодии отец. Ответное письмо уже вырисовывает себя в горько-сладких мыслях, черным стежком прошедшихся по канве порождённого усталостью опустошения. Чонгук сядет за него, когда столь наполненный делами день не будет так давить на его плечи.       Над ответом отцу придётся задуматься особенно. Ответить на последние его слова Чонгук пока не может даже себе.       Вопреки усталости в ногах, он приподнимается из-за стола и возвращает родительские письма в конверт. Остальные бумаги Чонгук подхватывает с собой и прочитывает отправителей и назначения на каждой, прежде чем отложить их до завтрашнего утра. Работа подождёт. На сегодня он сделал всё то, что намеревался.       Хочется только выдохнуть, пока на то заходящим солнцем отведён позволительный миг, и ненадолго закрыть глаза.       По горизонту крадётся лиловый закат, когда Чонгук, ведомый желанием подышать свежим воздухом, выходит на порог дома. Участок вокруг больше не выглядит разворошенным, не принадлежащим никому, кроме земли под собой. Не хватает лишь цветов. Он пока ещё не имел возможности обмолвиться об этом с взрастившим невероятной красоты сад соседом.       При этой мысли в голове вспыхивает воспоминание: аккуратная складка бумаги, тонкие линии чернил на ней. Взмах ресниц у дрогнувших век и губы, раскрывшиеся в безмолвном чтении написанных слов. Они засели в голове с первого прочтения.       «Вы — первый, с кем я имел удовольствие поговорить о своём происхождении. Я признателен Вам за то, что Вы предложили свою помощь в восстановлении моей связи с нашими корнями. С нетерпением жду нашего следующего свидания и выражаю надежду, что и Вам моя компания приятна.       С почтением, Т.»       Почерк в записке было нелегко разобрать из-за пары опечаток, едва не исказивших заложенный в неё смысл. Чонгук всё же расшифровал проскальзывающие между курсивом английского слова на родном языке. Слово «свидание» зацепило сильнее других. Господин Ким употребил его на корейском, одно из немногих, что уложились им на бумаге из обрывков памяти и упущенных знаний. Смысл в этом слове смутил так, что Чонгук не нашёлся с ответом. Лишь оставил книгу в почтовом ящике, как они обмолвились в разговоре, а вогнавшее в смущённую растерянность письмо укрыл в столике у своей постели.       Наверняка господин Ким имел в виду встречу. Ту же, что они разделяли прежде, в кулуарах своих приёмов или же в гостях у ставших общими приятелей.       Только выбранное им слово означало свидание не партнёров, не родных и не друзей.       Влюблённых.       С последнего визита в гости к мужчине миновала неделя. Из окна в вечер после их разговора Чонгук увидел, как тот покинул дом с несколькими сумками. С тех пор в особняке так и не возгорался свет. По словам Джо, с которым они виделись в ателье, когда Чонгук приехал за изготовленным заказом, господин Ким отправился в командировку. Письмо, которое он нашел в своём почтовом ящике тем же вечером, это подтвердило.       «Спасибо Вам за книгу. Я возьму её с собой в поездку, чтобы было, чем скрасить дорогу. Буду рад обсудить её с Вами, когда вернусь к вечеру следующей пятницы.       С почтением, Т.»       На сей раз каждое слово в письме было написано на английском.       Эта неделя прошла столь прытко, в ворохе нескончаемых встреч и инспекций, что будни незаметно сменились подкравшейся пятницей. Поворот головы подпитывает это осознание. В соседнем доме, на третьем этаже с западной стороны, горит свет.       Сумбурная мысль рождается в сознании и парализует всё то смущение, что сдержало от ответа на первое письмо.       Утомлённость вытесняется блеском оробело загоревшихся глаз, что встречаются с отражением в зеркале гостиной, когда Чонгук подцепляет трубку телефона. Контактный номер дома по соседству находится в телефонной книге, что осталась от прошлого хозяина. По линии слышится несколько долгих монотонных гудков, перебивающих восполнившееся в груди дыхание. Чонгук оборачивается к окну, в котором мелькают очертания соседнего особняка, и крепче перехватывают трубку, когда из неё слышится голос прислуги.       — Не могли бы Вы уточнить, дома ли господин Ким? — просит он, когда минует дежурное приветствие.       — Да, он вернулся час назад. Подскажите, кто интересуется?       — Чонгук Чон. Я уже бывал в гостях у господина Кима, мы соседи, — на миг он зажмуривается и закусывает губу. Ладонь сильнее вжимается в лакированную поверхность стола, когда Чонгук порывисто подаёт голос: — Прошу, уточните у него, в силе ли его предложение о встрече?       — Одну минуту.       Без дальнейших вопросов и возражений голос исчезает из телефонной трубки. Чонгук распахивает веки и всматривается в золотистый узор, обрамляющий столик по самому краю. Следом взгляд перемещается на запонки того же оттенка, свисающие с расстёгнутых рукавов. Сшитый Джо костюм заждался своего часа среди коробок в их гардеробной. Песочного оттенка, почти что золотой...       — Чонгук.       От неожиданности пальцы сильнее сжимают трубку. Чонгук набирает воздуха и промаргивается, чувствуя, как взметаются вверх уголки его распахнувшихся губ.       — Добрый вечер, — его голос едва хрипит в тон слабым помехам телефонной линии. — Перед отъездом Вы писали, что по возвращении хотели бы обсудить переданную мною книгу.       Брови бессознательно сводятся к переносице, а веки отчего-то тянет зажмурить. Чонгук затаивает дыхание, подбирая следующие слова, чтобы не показаться напористым, не навязаться. Сердце своим стуком так и норовит заглушить всё вокруг.       Только не Тэхёна. Не его голос, что предлагает сам.       — Я был бы рад видеть Вас у себя. В моих планах как раз был ужин, — возможно, дело в помехах, но в словах слышится улыбка. — Стол накрывать на троих?       — Амелия в городе. Буду лишь я.       Чонгук кусает губы, в тайне надеясь, что это не смутит. Его волнение вновь оборачивается совершенно напрасным.       — Хорошо. До скорой встречи, Чонгук.       Гудки слышатся снова, на этот раз — значительно короче. Чонгуку требуется мгновение, чтобы оторвать глаза от своей ладони поверх стола. Холод древесины — единственное, что напоминает о правдивости разговора, будто выбившего из тела.       Гулкое биение сердца перебивает выдох, вырвавшийся из раздавшейся в облегчении груди.       — Миссис Рейчел.       Женщина оборачивается на окликнувший её голос. Руки домоправительницы застыли над пышущей раскалённым маслом сковородой, и она выглядит застигнутой врасплох тем, что Чонгук заглянул на кухню.       Он дарует ей сожалеющую улыбку.       — Я всё же поужинаю вне дома. Можете забрать приготовленное Вами к себе, проведите вечер с родными.       Взгляд миссис Рейчел опускается к плите, на которой она только закончила обжарку. Рот женщины мимолётно открывается, но так же скоро она находится и поднимает глаза к Чонгуку. В них не показывается недоумение и назойливость уточнения. Только окрашенная удивлением благодарность.       — Хорошо, господин.       Чонгук вновь посылает ей улыбку уголками губ и коротко опускает голову в прощальном кивке, прежде чем оставить едва растерявшуюся домоправительницу на кухне.       К тому мгновению, когда он гасит свет в прихожей, миссис Рейчел уже покинула дом с парой контейнеров в сумке. Чонгук провожает взглядом её лёгкую походку, когда выходит с участка и застёгивает пуговицы песочного пиджака. Он не взял с собой шляпу — солнце уже не тревожит глаза, а растекается по небу мягким свечением заката. Голова всё ещё гудит разговорами о дистрибьюции товаров в соседние штаты и процентах, которые предложил им один из крупнейших бутиков побережья. Словами папы, что подвели итог первому за долгое время письму.       Чонгук разводит плечи и надёжнее перехватывает зажатую подмышкой книгу, когда с последним взглядом на удаляющуюся домоправительницу ступает в другом направлении.       Калитка не скрипит, когда открывает путь в уже знакомый ему благоухающий сад. Всё вокруг омыто лиловыми оттенками небосклона, и с деревьев не слышно птиц — в воздухе удивительно тихо, за исключением умиротворённо журчащих фонтанов. Мгновение Чонгук позволяет себе задержаться на тропинке, ведущей к особняку, и касается одного из бутонов цветущих лилий. Пыльца тонким шлейфом остаётся на подушечках пальцев, что подносят её к лицу и затягиваются нежным ароматом. Он всегда любил лилии. В особенности — тигровые. Его цветок-талисман.       Когда Чонгук поднимает взор к дому, то замечает, что свет в нём возгорается во всех заглядывающих в фойе окнах.       Книга укрывается им за спиной, стоит занести свободную руку над дверью и постучаться. В ожидании взгляд обращается через плечо, на каменные ступени, осыпанные бликами льющегося из окон света. Чонгук крепче перехватывает корешок книги, выцепленной им из небольшой, но близкой сердцу коллекции. Его воспитали никогда не приходить в гости с пустыми руками.       В ближайшем к двери окне мелькает тень, прежде чем с щелчком замка в наступающие сумерки вплетается золотистый луч света.       — Доброго вечера, Чонгук.       Глаза едва слепит от люстр, что сменили затаённость заката, стоит обернуться на голос. Возможно, потому Чонгук и не замечает, как пробегается по нему взгляд встретившего его лично мужчины. Одна его рука всё ещё укрыта за спиной, что не остаётся без внимания. Только он не видит любопытства в глазах напротив, пока его собственный взгляд не привыкает к свету.       Первым внимание цепляет мягкость улыбки краем губ. Стоит их взорам встретиться, как Чонгук улыбается в ответ.       — Спасибо, что пригласили меня.       — Спасибо Вам, что приняли приглашение, — зеркалит благодарность господин Ким и отступает в сторону, приглашая его войти.       Он не говорит ни слова о том, что не получил ответа ни на одно из своих двух писем. Напротив, благодарит Чонгука за принятое предложение о встрече. Свидании. Чон порывисто прячет взгляд в ногах, стоит вспомнить о первой записке, но мысленно тут же встряхивает себя и вынуждает оторвать глаза от пола, прежде чем за это может зацепиться чужой чуткий взор.       — Как Ваша поездка? Надеюсь, я не мешаю Вашему отдыху после долгой дороги, — первым заводит он разговор, когда следует за мужчиной в дом. Свободная от книги рука укрывается в карманах брюк. Невольно Чонгук потирает золотой ободок на безымянном пальце, вынуждая кольцо вращаться вокруг фаланги.       — Совсем нет. Поверьте, столь приятная компания мне только в радость, — заверяет Тэхён, оборачиваясь к нему, стоит подстроить их шаг. — Я был в Техасе. Дорога долгая, не стану спорить. Но поездка прошла чудесно.       — Я слышал, что это один из самых богатых ресурсами штатов, — невзначай уточняет Чонгук.       — Вы правы. Но самое большое его богатство — не ресурсы, — отмечает господин Ким и склоняет голову ближе к своему гостю. — А люди.       Чонгук отзывается улыбкой и разрывает зрительный контакт, чтобы пробежаться взглядом по окружающим их стенам. Он узнаёт картины и статуи, которые они минуют на своём пути, пока Тэхён не проводит его мимо своего рабочего кабинета. Глаза ненадолго задерживаются на знакомых дверях, но со следующим поворотом они оказываются у арки, что сменяет коридор просторной залой. Чонгук находит себя здесь впервые.       В светлых стенах, напоминающих обедню, их встречает уже накрытый стол. За ним раскинулись столь же массивные окна, что и в приёмной, принявшей Чонгука с Теодором в их визит, но в чём-то эта зала всё же выделяется. Там чувствовалась чистота, лишённая личных штрихов и черт. Эта кажется местом, где Тэхён проводит немало времени. Не приёмы, не встречи. Своё личное время и свободные от дел часы.       Почему-то от этой мысли содрогаются кончики пальцев. Лишь в этот миг, оказавшись здесь, Чонгук в полной мере осознаёт, что прибыл в одиночку. Всё внимание, как единственный гость, примет на себя именно он. Однако в гостеприимстве господину Киму не занимать. Приглашение пройти за стол не даёт взволнованности пустить корни в чернозёме сверкающих в свечении люстры глаз.       Тэхён проводит его вглубь залы и любезно отодвигает для него стул. Чонгук сдержанно поджимает губы и опускает подбородок в поклоне признательности, прежде чем перехватить книжку и, прижав её к бедру, опуститься в кресло.       Плечом он чувствует, как ладонь мужчины проводит по спинке, едва касаясь ткани, до того, как Тэхён отступает и проходит к своему месту.       — Я по правде рад, что Вы приняли моё приглашение, — повторяет мужчина, встретив взгляд Чонгука поверх стола. — В глубине души меня терзали переживания, что мои попытки изложить свою мысль на бумаге не увенчались успехом. Не буду лукавить: чтение Вашей книги стоило мне немалых усилий. Но я искренне этим насладился.       Пальцы сильнее вжимаются в твёрдую обложку книги, оставленную у Чонгука на коленях. Он отвечает на улыбку Тэхёна своей, пускай движение губ растворяется при появлении прислуги с подносом.       — Какой рассказ понравился Вам больше всего? — интересуется Чонгук, когда ужин выставляют на стол вместе с необходимой посудой и приборами. Аромат обедню наполняет восхитительный, но он не берётся за приборы, пока этого не делает хозяин дома.       Тэхён, подхватив со стола тканевую салфетку, с досадливым цоком склоняет голову к плечу.       — Я смог разобрать лишь один, про фею и дровосека. Что-то мне даже вспомнилось из детства. У нас было не так много книг, но этот рассказ я читал.       Уголки губ задираются вновь. Чонгук ничего не может поделать с тем, как тепло становится в груди, потому что:       — Моя мама очень любит эту историю.       — Буду честен, с годами я так и не понял её суть, — признаётся Тэхён, поймав его взгляд. — Дровосек обманом не позволил фее вернуться на небо и вынудил её остаться с ним. Она помнилась мне историей о любви, но сейчас, перечитав её, я в этом больше не уверен.       — Когда я был ребёнком, то думал, что она об испытаниях, которые нужно преодолеть ради истинных чувств. Сейчас же мне кажется, что она совсем о другом, — на мгновение замешкавшись, Чонгук сводит брови к переносице. — Не о любви в её детском понимании, а о том, что вынужденная любовь всегда будет обречена на провал. Без искренности чувств и свободы выбора у неё не может быть хорошего конца.       Он пожимает плечами и тут же отводит их назад, до натяжения ткани на груди. Кольцо на пальце напоминает удавку, когда сталкивается с взятыми им столовым ножом.       Тэхён задумчиво хмыкает на его толкование, но не предлагает иное. Лишь без зависти, искренне и с восхищением выделяет:       — Если Ваша мама любит эту историю, значит, в Вашем доме сохранилась родная культура.       — Я всегда так или иначе был окружён ей, даже после того, как мы уехали из страны, — с теплом в голосе соглашается Чонгук. — По сей день в письмах, которые я получаю от них, мы обращаемся друг к другу на нашем языке. Я благодарен им за то, что, несмотря на вынужденный переезд, они сохранили его в нашей семье.       Тэхён ничего не говорит на это. Чонгук рискует поднять взгляд на лицо мужчины, приступившего к ужину. Вспоминаются слова Ребекки о том, что у господина Кима нет семьи. Промолвленные мгновение назад слова вдруг кажутся неуместными. Чонгук беззвучно прочищает горло, сжав приборы в своих руках.       — Как Вам удалось приспособиться к жизни так далеко от родной культуры и дома?       Он спрашивает так тихо, что сам слышит свой голос будто сквозь воду. Теплота в груди сменяется окутавшей рёбра уязвимостью, что давит на гортань. Кажется, что на мгновение Чонгук забывает, как дышать.       — У меня не было выбора, — сознаётся Тэхён спустя мгновение. В его тоне, как и во взгляде на своего гостя, не сквозит потревоженностью вопросом. — Если Вам интересно, я мог бы рассказать о том, как оказался здесь.       Чонгук закусывает губу и мельком отводит глаза на стол. На том выставлено столько закусок и блюд, что к концу ужина солнце несомненно скроется за горизонтом.       — Что ж, Вы накрыли такой стол, что мы в любом случае проведём здесь некоторое время, — отмечает он с тенью улыбки в голосе, вышедшим на порядок смелее. Тэхён следом оглядывает стол и усмехается, едва задрав голову в смехе. Это красивый звук, лёгкий, но искренний. Чонгук ухмыляется следом и поправляет тканевую салфетку на своей груди, когда отвечает уже без смеха: — Для меня это было бы честью.       Отложив нож и вилку, господин Ким подцепляет фарфоровую ручку чашки с кофе и отсаживается к спинке кресла. Чонгук делает тоже, когда тянется к своему напитку, предвосхищая понравившийся ему с первой пробы вкус. Книга едва ощутимым весом остаётся покоиться под скатертью, у него на бёдрах, но он забывает про неё, когда господин Ким начинает говорить.       — Многие из тех, кто перебрался в Америку, сделали это в погоне за лучшей жизнью. То же можно сказать об отцах, дедах и прадедах наших приятелей. О Вас с супругой и Теодором, — отмечает Тэхён с короткой улыбкой, помешивая свой кофе. — К этому стремилась и моя семья.       Их взгляды встречаются, когда он стряхивает капли с ложки с тихим звоном фарфора и поднимает глаза к своему гостю. Взор их становится серьёзнее.       — Вы же помните, что происходило на нашей родине на закате прошлого века? — дождавшись кивка, Тэхён откладывает ложку и делает глоток кофе, прежде чем опустить чашку к себе на колени. — Я родился в одном из неблагополучных районов, где беспорядки проходили чаще всего. Мне было шесть, когда мы с родителями мигрировали на одном из суден, которым удалось бежать от протестов и политического давления. К сожалению, они не добрались сюда со мной. Я был в числе единственных, кто смог выжить и преодолеть путь до конца.       Подушечки пальцев Чонгука сильнее вдавливаются в фарфор чашки, до покачнувшегося в ней кофе. Он не отводит преломившихся сочувствием глаз от лица мужчины, но не теряется под его вниманием. Уже без тени улыбки в россыпи карего, но не печальным. Откровенным и ощутимым.       — Когда я очутился здесь, то нужно было найти способ прокормить себя. Я брался за любую работу, даже грязную, — вспоминает он. — Тогда под Бомонтом обнаружили масштабное захоронение нефти. Её нашли так много, что для разработки месторождения буквально не хватало рук. Брали всех, кто выражал желание. В том числе меня.       Шесть лет. Совсем ещё хрупкие руки, угловатость детских плеч, незапятнанные любопытные глаза. В эти годы ребёнку суждено познавать мир, открывать для себя новое, учиться первым самостоятельным шагам за пределами родительских объятий и внимательных переживающих глаз.       Это время открытий, достижений, начало становления себя. Но не так.       Должно быть, Тэхён замечает потрясённое сожаление в его глазах, потому что смягчает свои, когда продолжает свой рассказ.       — Это месторождение стало благословлением как для юга Америки, так и для меня. Ко времени, когда мне исполнилось шестнадцать, я дослужился до заведующего цехом. Работать приходилось как телом, так и головой, но я быстро учился всему, что мне поручали. В том числе языку. До сих пор со мной сохранился южный говор, — усмехается мужчина, качнув головой. — Там же, на месторождении, я познакомился с Генри Фордом, приехавшим обсуждать закупку нашей нефти для переработки в топливо. Он разглядел во мне потенциал, и по сей день мы с ним работаем рука об руку. В том числе через его сына, с которым Вы виделись в первый визит ко мне.       Перед глазами всплывает лицо — вытянутое, со светлыми короткими волосами, убранными со лба. Уверенная непринуждённость в движениях и теплота во взгляде, обращённом на хозяина дома, в котором Эдсель Форд становился частым гостем. Разворот газет, где на первых полосах мелькали их с господином Кимом фотографии в рабочей поездке. Рассказы Ребекки о характере работы мужчины, его деловой этике и достижениях.       — С ним Вы сейчас работаете над авиастроением? — припоминает Чонгук, впервые подав голос с момента начала рассказа Тэхёна.       — Да, — тот учтиво кивает. — Дружбе с Генри я обязан многим из того, что сейчас имею. Работать с ним — большая честь и удовольствие.       — Но как Вы оказались здесь, на Лонг-Айленде, если начинали в Техасе?       Чонгук не может не спросить, вопреки тому, что по обыкновению удерживает свой интерес в закромах мыслей, чтобы ненароком не показаться докучным. Мужчина на его вопрос, как и на прошлые, не замыкается. Лишь приветливо поясняет, когда делает очередной глоток и отставляет кофе на стол.       — Я провёл под Бомонтом почти двадцать лет. Когда мы вступили в Европейскую войну в семнадцатом году, многих моих товарищей отправили на фронт. После победы вернулись единицы. Те, что выжили, обрели необратимые травмы, как телом, так и душой, — его глаза становятся смурнее, в тон тяготящим словам. — Так сложилось, что управление делом перешло ко мне. Я продолжил то, что мне доверили и завещали. Судьба была ко мне благосклонна, и я преуспел. Сейчас добыча продолжает расширяться, в том числе и за пределами Техаса. Работой заняты десятки тысяч человек. Для них это не просто хлеб на столе. Они горят этим так же, как когда-то загорелся я.       В задумчивости лица проглядывает просвет гордости, признательности. Любви к своему делу, наперекор тяжести судьбы. Чонгук не может отвести от него глаз. Перенимает вкрадчивость тепла, с которым мужчина говорит о деле своей жизни.       — Я перебрался сюда, чтобы быть ближе к финансовому сердцу страны. Немалую роль сыграла и природа с захватывающим видом, — признаётся он, чем вызывает в Чонгук согласную улыбку. — Но я навещаю своих партнёров и рабочих так часто, как могу. Люди — вот самое ценное, что каждый может обрести. Люди, на которых можно положиться и которых ты поддержишь в ответ.       С этими словами невозможно не согласиться. Прежде Чонгук урывками слышал что-то от их компании и вычитывал скорее спекулирующие, нежели излагающие истину заметки в газетных изданиях. Несложно было представить, что такой успех не приходит за малую цену. Но теперь, услышав о нём из уст прошедшего эту тернистую тропу, он преисполняется почтением. Восхищением чужой силой духа и взглядами, не сломившими человеческое в брошенном на произвол судьбы сироте.       — У Вас был очень непростой путь. Примите мои соболезнования за утрату Вашей семьи, — выражает сожаление Чонгук и, поджав губы, выдыхает сквозь едва ощутимый ком в груди. — Эти обстоятельства душераздирающе печальны, но Вы обернули их во благо не только себе, но и другим. И это заслуживает уважения.       Тэхён опускает глаза и растягивает губы в улыбке. Она кажется смущённой, словно сама собой показалась на лице.       — Я не смог бы осуществить всё это без поддержки тех, кого послала мне судьба.       Это не звучит как возражение. Скорее, благодарность. Чонгук всё равно отмечает:       — Многие не справились бы с тем, что преодолели Вы, будь у них все богатства мира.       Их взгляды встречаются снова. Тэхён всё ещё улыбается, но глазами. В его черты возвращается уверенность.       — В этом я с Вами соглашусь. Покинув родину без гроша, я быстро уяснил одно: человек делает деньги, а не деньги — человека. Никакое золото не прокормит меня, если я окажусь там, где это всего лишь слиток или горсть монет, делающая счастливым одного меня. Я лучше потрачу деньги на развитие своих навыков и поддержку своего сообщества, нежели буду чахнуть над богатством, которое это сообщество мне и даровало. Поэтому я заинтересовался предложением Теодора. Оно не просто позволяет применить деньги и сырье, но и поможет обеспечить людей работой и одеть миллионы американцев от Восточного до Западного побережья.       Вихрь эмоций во взгляде Чонгука, переменивши трепет на интерес и затем — на сочувствие и восхищение, сменяется напряжённостью. Он ощущает, как подтягиваются его плечи при упоминании делового предложения его тестя. Это не укрывается от сидящего рядом Тэхёна, что вновь берёт в руки столовые приборы и приступает к ужину, но продолжает говорить, напряжённость Чонгука изгоняя.       — Я принял решение ответить согласием. Теодор кажется толковым человеком, и его наработки крайне перспективные, — заметив удивление в лице своего гостя, замершего с нанизанной на вилке едой, Тэхён качает головой. — Только прошу, пока не сообщайте ему об этом. Я свяжусь с ним сам. Просто посчитал нужным рассказать и Вам, ввиду Вашего с ним родства.       Он пробует основное блюдо и с довольным хмыком кивает, пока пережёвывает мясо. Чонгук же сглатывает, но не из-за аппетита, разыгравшегося за минувшее с возвращения на Лонг-Айленд время. Ему требуется пара мгновений, прежде чем слова Тэхёна укладываются в голове.       Значит, он согласен сотрудничать с Теодором. Их отныне свяжут не только знакомства, но и работа, пускай и через тестя.       Это не может не пробуждать некое волнение. Опасений Чонгуку всегда было не занимать. Однако интерес и доверие Тэхёна не могут не радовать.       Осталось лишь их оправдать.       Ужин оказывается таким же вкусным, как и аппетитным на вид. Господин Ким ближе пододвигает к нему блюдца с закусками и восполняет опустевшую наполовину чашку Чонгука дымящимся крепким кофе. Чон не привык пить много так поздно вечером, однако сегодня он будет ворочаться в постели по иной причине.       Он не помнит, когда в последний раз его так трогали чьи-то слова.       Остаток ужина проходит за разговором, петляющим между работой и историями, собранными мужчиной с разных уголков этой обширной страны. Чонгук внимательно слушает и лишь изредка задаёт уточняющие вопросы, на что Тэхён с готовностью отвечает, утоляя его интерес. Вскоре еда заканчивается на тарелках, и прислуга сменяет их десертом и опускается в поклоне, заверяя, что передаст кухне, когда Чонгук выражает восхищение приготовленным ужином.       — Я так много говорю. Надеюсь, я не утомил Вас своими рассказами? — спрашивает Тэхён, когда вытирает уголки рта тканевой салфеткой и откладывает её на край стола.       — Нет, что Вы. Можете спросить что-нибудь у меня, если желаете, — предлагает Чонгук, даже не задумываясь о том, какую непривычную для себя открытость проявляет.       Грудь раздаётся приятной лёгкостью, и дело не в алкоголе. Они пили лишь кофе. С каждым промолвленным словом Чонгук всё больше ощущает, что они говорят на одном языке. И дело не в сочетании букв, не в звуках и заложенных в них смыслах, переданных родителями детям или взращенных новой родиной, приютившей потерявшего связь с домом ребёнка. С Тэхёном легко даже молчать. Это чувство не пугает так, как могло бы.       Предложение Чонгука мужчину воодушевляет. Отставив чашку, на дне которой остался кофейный помол, он сцепляет руки в замок и садится так, чтобы смотреть прямо на Чонгука.       — В ту встречу с Теодором он упомянул о Вашем партнёрстве, — уточняет он, на что Чонгук кивает, попивая свой кофе. — Как оно зародилось, если Ваша семья проживает в Пекине, в то время как Амелия и Теодор родом из Германии?       — Мой отец и Теодор познакомились в Лондоне, когда Теодор искал модельера для пошива костюма к визиту к одному из лордов. Мой папа был в Англии с целью сбыта. У нас тогда был лишь один корабль. За мерками они разговорились и поняли, что могут помочь друг другу. Папа пригласил Теодора вернуться с ним в Пекин, чтобы лучше ознакомиться с делом, и тот согласился. В следующий свой визит, уже после заключения соглашения, Теодор привёз с собой Амелию.       Взгляд Тэхёна с его лица спускается к кольцу на руке, держащей фарфоровую чашку.       — Сколько вы уже женаты?       Чонгук следует за его глазами и сам рассматривает тонкий ободок. Порою он забывает о нём, в иные мгновения, как сейчас, ощущает его всем своим существом. Однако голос его не колеблется на ответе.       — Три года. Наши семьи не желали затягивать со свадьбой, поэтому мы обвенчались незадолго после знакомства... Это помогло укрепить партнёрство, сблизить нас друг с другом. Сейчас, на новой земле, это важно как никогда.       Он тоже опускает чашку на блюдце, прежде чем встретить обращённые к нему глаза. В голос будто прокрадывается отцовский тон, привычные для него слова, выжженные на подкорке. Чонгук их отгоняет и едва улыбается, когда переводит тему:       — Ей переезд сюда дался легче, чем мне. Для неё он не первый, — подчёркивает он очевидное. — Перед свадьбой я волновался, почувствует ли она себя как дома в месте, который я называл таковым уже много лет. Мне потребовалось немало времени, чтобы освоиться в Пекине после того, как мы покинули Родину. Однако она справилась куда лучше меня. Справляется лучше и сейчас.       — То, что Вы отпускаете дом тяжелее, чем другие, не делает Вас слабым, — заверяет Тэхён с пониманием, которое может разделить лишь человек, прошедший схожий путь. — Свой родной дом я не помню, лишь смутно. Наверное, лишь поэтому я не испытываю по нему столь сильной тоски. Но это тяжко, чувствовать, что ты в полной мере не принадлежишь нигде. Вопреки проведённым в Штатах годам, здесь я всё равно чужой. Не кровью, не лицом, а душой. Те, кого я когда-то считал близкими и друзьями и кто стал моим якорем на новом месте, погибли на войне. Родина же выражается не только в клочке земли, на которой ты родился. Её можно выстроить заново, в людях и стенах, — он делает паузу, чтобы отвести глаза туда, где за прикрытыми тонкими шторами окнами уже село солнце. Его взгляд наполняется твёрдостью, когда Тэхён выдыхает и качает головой. — Однако с годами я понял одно: без идентичности мы — ничто. Нельзя просто быть. Это верный путь к саморазрушению и потере себя. Каждый из нас должен принадлежать. Себе, семье, делу, стране, на благо которой трудится. Человек без идентичности угасает. Потому я и посвятил себя развитию этой страны и тех, кого считаю своими соотечественниками. Это даёт мне смысл.       — Я согласен с Вами, но позвольте мне сказать кое-что ещё, — просит Чонгук, и Тэхён не возражает, жестом предлагая ему продолжить. — Если стремиться принадлежать слишком уж усердно, человек свою идентичность теряет. Если он ставит желания своих близких выше своих собственных или позволяет долгу стране и требованиям семьи вступить в нём в спор… Долг семье безусловно важен, как и долг вкладываться в страну. Но важно не терять себя.       В устремлённом к нему взоре мелькает согласие. Как и улыбка.       — Вы себя здесь ещё не потеряли?       — Нет, скорее напротив. Мы здесь всего пару месяцев, но я посмею предположить, что здесь я себя обретаю. Знакомлюсь с собой заново, — признаётся Чонгук. — Я помню свои корни, чту свою семью, но даже воздух здесь свежее. Свободнее. Здесь я могу… хочу быть собой.       Кем бы я ни был.       — Земля свободных, — тянет Тэхён, задрав край губ. — Так ведь говорят про эту страну. Главное — взять от свободы всё, что она может дать, а не позволить ей забрать всё у тебя.       Чонгук кивает в согласии, бессознательно вернув руки на колени. Кончики пальцев упираются в книгу, о которой за беседой он успел забыть. Перехватив корешок, он встречает взгляд заметившего движение Тэхёна и сквозь лёгкую оробелость вызволяет из-под скатерти заждавшийся внимания гостинец.       — Я едва не забыл сказать, что принёс Вам ещё одну книгу.       Брови мужчины поднимаются в искреннем удивлении. Он принимает её, когда Чонгук наклоняется над столом, к Тэхёну, и оглядывает обложку, которую пока ещё не может перевести.       — Вы очень добры. Я с трудом смог прочитать один из рассказов в первой, а Вы уже отдаёте мне вторую.       — Мне не жалко этих книг, — отмахивается он вежливым жестом ладони. Чужие мягкие слова теплом отпечатываются на коже. — Я хотел бы помочь Вам всем, чем смогу. К тому же, так мне будет, с кем их обсудить.       Пролистнув первые страницы, слегка загнувшиеся и потрёпанные временем, перевозками и чтением, Тэхён наконец отрывает от книги свои глаза. В них сияет благодарность.       — Спасибо, Чонгук. И прошу, если не затруднит, пишите мне. На корейском. Это мотивирует меня не только учить язык, но и применять его знание.       — Во втором Вашем письме не было корейского, — не может не обратить внимание Чонгук.       Тэхён поджимает губы так, будто это замечание вгоняет его в краску.       — Вы не ответили на первое. Я решил не смущать Вас своими стараниями.       — Всё отнюдь не так плохо, как Вы думаете! — настаивает Чонгук, встрепенувшись. — Там почти не было ошибок. Только... — он вдруг замолкает, но Тэхён смотрит на него с такой надеждой, открыто и рьяно, что Чон решает озвучить то, что волновало его мысли с прочтения первой записки. — В первом письме Вы употребили слово «свидание». Оно означает... романтическую встречу. Между двумя влюблёнными.       Тэхён выглядит искренне растерянным. Возможно, это плутовство освещения в сгущающихся за окном сумерках, но кажется, словно скулы мужчины обретают новый оттенок.       — Мои родители всегда произносили его, когда намеревались увидеться друг с другом, — он спохватывается, как только произносит эти слова. Осознание показывается в чертах лица, прежде чем то украшает виноватая улыбка. — Следовало догадаться, но... Я запомнил его как встречу. Прошу прощения.       — Ничего страшного. Вы не знали.       Чонгук обнадёживающе качает головой и сам уводит взгляд в сторону, на белую скатерть. Разумеется, это всего лишь недопонимание. Не стоило приписывать мотивы человеку, который едва ли помнит язык.       Значит, он смутился напрасно. Господин Ким не дал ни малейшего намёка на то, что мог бы... Иметь это в виду. Вложить в слово такой смысл, который не позволял себе произносить вслух сам Чонгук. Даже после всех тех лет, что прошли с момента осознания: его сердце — другое. Испытывает не то, что должно.       Чонгука не отпускают эти мысли, даже когда он встаёт из-за стола и соглашается на любезное предложение проводить себя по завершении ужина. Тэхён продолжает о чём-то говорить, но голова его остаётся там, за разговором в зале. Где-то в фойе Чонгука нагоняет озарение: за весь свой рассказ господин Ким так и не упомянул ничего о том, пытался ли сам построить семью, которой его лишили. Он уличает это лишь сейчас, и отчего-то это вгрызается в мысли пуще смущения, что вызвало одно только слово. Давшее надежду, которую Чонгук так боялся испытать напрасно.       Он не уверен, что смог бы уточнить, прощупать так мягко, чтобы не выдать того же в себе. С годами у него не осталось выбора, кроме как вынужденно этому обучиться. Однако это требует смелости, чьи едва расправившиеся крылья обрубило простое объяснение. Чонгук ошибся. Не стоило позволять себе строить догадки.       Кроны деревьев выпускают к калитке, стоит им подойти к концу простилающейся по саду дорожки. Господин Ким пропускает его наружу сквозь так и не запертую им на ключ решётчатую дверь. В их округе страшиться нечего. Только собственных мыслей, способных выесть изнутри.       — До встречи, Тэхён.       Впервые произнесённое им имя оседает на губах, раздавшихся в короткой улыбке. Тэхён опускает голову в поклоне, держа золотую ручку калитки распахнутой между ними. Несмотря на темноту окрестностей, озаряемых лишь взошедшей в небе луной, его глаза согревают. Возможно, обращение откликнулось и ему.       Чонгук не позволяет себе мяться. С прощальным взглядом поверх плеча он ступает в сумрак позднего вечера и в окутавшей его вслед за щелчком калитки тишине размышляет о том, сможет ли его сердце когда-нибудь испытать то, что доселе для него было непостижимо.