лоск

      Нью-Йорк противопоставляет себя Лонг-Айленду в каждой детали так, словно они не находятся друг от друга на расстоянии вытянутой руки.       Зеленеющие сады побережья против каменных стен небоскрёбов. Благоухание цветов и солёного океана наперекор дымчатым выхлопам тысячи курсирующих по авеню автомобилей. Улыбки хлопочущих над фирменными пирогами домохозяек в противовес сосредоточению нахмуренных бровей и внимательного, слегка зашуганного взгляда глаз, вечно мечущихся по сторонам и стремящихся заглянуть за каждый угол в надежде что-то найти или, напротив, не обнаружить. Ни знакомых лиц, ни резко мчащегося прямиком на тебя мопеда или клерка с кофе, что непременно окажется на ваших рубашках, стоит потерять бдительность лишь на мгновение.       Нью-Йорк — плотоядный, голодный город. Плотояднее змея-искусителя в райском саду и голоднее первой женщины, надкусившей яблоко, которым так любят называть эти каменные джунгли. До переезда Амелия его сторожилась, боялась в нём пропасть. То, что обосноваться они планировали не в сердцевине Нью-Йорка, а на солнечном побережье, служило ей слабым утешением. Неизвестность пугала, как бы много раз она ни меняла место своего жительства, как бы далеко ни заносила её петляющая судьба. Китай, покрытый на её родине накоптившейся пеленой тайн и легенд, когда-то приводил в схожий трепет, но этот трепет был полон неизвестности другой, отличной от привычной ей культуры. Америка же основывалась на том, что привнесли в неё бежавшие с соседней ей земли. Здесь в почве залегли руками европейских иммигрантов откликавшиеся Амелии по праву крови и недалёкие по меркам летоисчисления ценности.       Отчего-то это волновало её больше, нежели ассимиляция в совершенно ином крое мировоззрения, которым некогда встретил край супруга.       Она больше не хочет скитаться. Отец всегда любил большую воду, не мог представить себе жизни без вылазок в моря и океаны, которые исплавал, пересёкши все меридианы. Амелия свой якорь хочет сбросить. Надежда, что у неё выйдет пришвартоваться окончательно в этот, третий по счёту раз, наперекор тревоге тлеет в её сердце.       Потушить её не в силах даже ливень, что грохочет по стеклу, отделяющему всегда тяготевшую к теплу и солнцу девушку от застеленного тучами Нью-Йорка.       В апартаментах на одной из самых шумных улиц города пахнет кожей и табаком. Амелия никогда не любила этот запах, но с годами приняла его как часть своей жизни. Иметь при себе одну-две папиросы было для её отца необходимостью. «Прочищает голову», говорил Теодор. Амелия заботливо смахивала табак с его щетины и поджимала губы в понимающей улыбке.       Мужчина закуривает и сейчас. Подожжённая папироса зажата между пальцами, увешенными громоздкими кольцами.       Амелия держит свой взгляд на отце в отражении усеянного каплями окна, перед которым простояла последние минуты. Её руки скрещены на груди, и, будь она чуть смелее перед собой же, то признала бы в этом защитный жест. Стремление закрыть от тревожащего гула города свою грудь, неспокойно отбивающее в ней сердце и истосковавшуюся по побережью за тянувшийся невыносимо тяжко день душу.       Теодор словно и не ощущает её внимание. На стены кабинета помимо табачной копоти наслоилась тишина, чувствует которую, кажется, только девушка.       — Папа.       Отвернувшись от окна, Амелия зовёт его, но безуспешно. Внимательный взор Теодора остаётся на бумагах. Только перемещается с одной на другую, так медленно, будто ему особо нет дела до написанного. Чтение — лишь формальность. Желание избежать родных, так похожих своим оттенком на его глаз.       Их обладательница выдыхает, сжав дрогнувшие ладони в кулаки и тут же расправив пальцы до натяжения кожи. Поворачиваться спиной к городу за окном ощущается как уязвимо подставляться под облачённые в дождевые капли пули, добровольно стянув с себя и бросив в ноги броню. Амелия ведёт плечом, затем другим и беззвучно прочищает горло. В том слабо скрипит рвущийся уже громче голос.       — Пап.       — Хм-м?       Теодор задирает бровь, но глаз от бумаг не поднимает. Клуб дыма покидает его хмыкнувшие губы и бьёт в глаза, проскользнув под линзы очков, пускай мужчине это совсем не мешает.       У Амелии от раздражения слизистой табаком давно проступили бы слёзы.       — Это ваши наработки? — уточняет она, указав на документы на рабочем столе отца, к которому проходит в несколько шагов. Её вопрос наконец овладевает вниманием Теодора достаточно, чтобы вырваться из чтения и встретить нервно-сосредоточенный взгляд дочери.       Его непонимание интереса Амелии к делам показывается в глубокой складке между бровями. То, какое это непонимание искреннее, подстёгивает храбриться и уточнить, чтобы доказать собственную вовлечённость:       — По проекту, в который инвестировал Тэхён.       — Вы с ним обращаетесь друг к другу по именам? — спрашивает Теодор, словно всё, что он вынес из её слов, это взаимоотношения с их соседом и, по совместительству, одним из ключевых его инвесторов, а не желание приобщиться к семейным делам.       Амелия поджимает губы до нытья челюсти, сжавшейся от предчувствия, что её не воспринимают всерьёз.       — Он — наш друг, папа, — всё равно отвечает она на его отвлечённый вопрос.       — Я осведомлён, — хмыкает Теодор. — Просто не думал, что вы так близки. Это и к лучшему.       Амелия не отмечает задумчивость тона, промолвившего словно непроизвольно озвученные вслух мысли под нос. Её вниманием вновь овладевают бумаги в отцовских руках.       — Так что там?       — Ничего, о чём тебе стоит волноваться.       Опустив раскрытую прежде в его руках папку, Теодор встаёт из-за стола и поворачивается спиной, обтянутой примявшейся за рабочий день жилеткой. Из-за его грузной фигуры слышится клацанье хрусталя и разлив жидкости, наверняка виски. Напиток клокочет, высвобождаясь из стенок сосуда, пока не оседает на дне прохладного стакана. Теодор обхватывает его подушечками пальцев, но не отрывает от стола, задержав глаза где-то в переплетении резьбы на лакированном дереве.       — В этом платье ты очень похожа на маму.       Девушка вздрагивает от неожиданности. На её лице показывается удивление, которое в считанные мгновения сменяет дребезжащая радость. Ладони Амелии ложатся на платье, поверх живота, впавшего от резкого вдоха. Она опускает взгляд и бережно проводит по шёлковой ткани.       — Миссис Чон сшила его мне по одной из ваших с ней фотографий.       — Миссис Чон, хм? — эхом повторяет Теодор. Амелия не отмечает в его тоне добродушную насмешку над тем, как она обращается к свекрови. Её всецело захватывает сравнение с мамой, которую она знает лишь по отцовским словам.       Виски наконец касается губ Теодора. Мягкость голоса дочери без нужды оборачиваться к ней выдала улыбку, тронутую остромётким сравнением. Он перекатывает алкоголь на языке и сцеживает сквозь зубы, прежде чем пустить его янтарное тепло по горлу. Сигара тлеет в пальцах руки, задержавшейся поверх столика с выпивкой.       Эти расспросы про работу начинали напрягать. Амелия никогда ею не интересовалась. Теодор не желает это менять. Бизнес не видится ему уместным в девичьих руках, предназначающихся для семьи и драгоценных украшений, чего Амелии было не занимать. То, как легко оказалось увести её внимание в иное русло, лишь подкрепило предчувствие несерьёзности этого интереса.       Из-за спины сквозь эти размышления прорывается шорох, в котором различимо перелистывание бумаг. Отняв стакан от губ, Теодор оборачивается и застаёт воспользовавшуюся его отвлечением дочь с отложенными им документами в руках.       — Милая, положи на место.       Глаза Амелии, пробежавшиеся по первым страницам, наполняются растерянностью. Она пятится на несколько нерешительных шагов, хотя угрозы потерять вырванные из её ладоней бумаги поверх них не видит — отец не двигается с места, полагаясь на её послушание. Только Амелию не слушается даже её собственное сердце, набирающее встревоженный темп с каждым бередящим мысли абзацем.       — Здесь написано, что твои люди ещё даже ни к чему не приступили, — бормочет она, не веря своим же глазам.       Обрывки услышанных ею разговоров, обмен тогда казавшимися несвязными фразами между Теодором и Чонгуком за семейными ужинами и звонки с малознакомыми ей отцовскими партнёрами — всё это проносится в голове и, скрепя шестерёнками, переваривается в осознание того, что в документах написано совсем не то, что должно быть на деле.       Амелия поднимает глаза к папе, замершему по другую сторону стола. Тот ощущается стеной, прозрачной подобно стеклу, но плотной словно неподъёмный камень, взгромоздившийся прямиком ей на плечи.       — Но… Но вам же перевели деньги? Я слышала, как ты обсуждал это с Чонгуком…       — Амелия.       Обращение вводит в ступор так, словно оно адресовано не ей. Теодор редко называет её по полному имени, и строгость его голоса полосует слух, привыкший к отцовской ласке. Она вздёргивает на него разволновавшиеся глаза и напарывается на сверкающий клинком сердитый взгляд, от которого тушуется сильней.       — Это не женские заботы. Не нагружай ни себя, ни меня тем, в чём не смыслишь.       Теодор отставляет стакан и протягивает освободившуюся ладонь, чтобы заполучить в неё выхваченные без спроса бумаги. Однако Амелия не может пошевелиться, парализованная непониманием. Оно начинает рассеиваться, пробиваясь осознанием запечатлевшего себя в выведенных в листах словах, но волнение перед отцом отгоняет это осознание, препятствуя тому, чтобы позволить ему осесть во взбеленившихся против запудривания мыслях.       Обыкновенно успокаивающие осечки Теодора действовали на неё подобно пелене, что заботливо укрывала не успевавшую разбушеваться тревожность и возвращала в кокон умиротворения, которым Амелию окружали её отец и муж. Только Чонгука с ней рядом нет. Он должен прибыть с минуты на минуту, но сейчас, без его опоры рядом, она чувствует, как слова папы имеют над её тревогой обратный эффект.       — Ты же говорил, что к сентябрю у вас будет прочный фундамент для работы, — её голос подскакивает в амплитуде, наполняясь звенящим непониманием. Амелия опускает глаза к листам в её руках, которые сжимает обессилившими пальцами. — Папа… Что всё это значит?       — Прошу прощения за задержку.       Голос Чонгука обрывает запал, жгуче скопившийся на дрожащих губах. Он проходит в кабинет и стряхивает остатки дождя со сложенного зонта через порог, прежде чем оставить его у дверей. На плечах его пиджака и вдоль нижней кромки брюк заметны следы бушующего на улице дождя, но вежливая улыбка приветствия отражает, что Чонгук не сильно обеспокоен тем, что попал под ливень по пути к родным.       Амелия же ощущает себя промокшей до последней нитки, хотя не покидала теплоты помещения с тех пор, как за окном разразился гром.       — Чонгук, наконец-то, — встречает его Теодор, переложивший тлеющую папиросу в другую ладонь, чтобы встретить зятя рукопожатием. — Как прошла встреча?       Амелию Чонгук приветствует поцелуем скулы и коротким взглядом, который тут же переводит на ожидающего подробностей Теодора. Между ними завязывается разговор, оставивший девушку за бортом, в безжалостной синеве плещущихся волн. На этот корабль ей билет не положен, Теодор ясно дал это понять. Однако под сердцем свербит не злостью и раздражением, на которые Амелия никогда не была способна. Она не может найти слов и потому сохраняет звенящее в ушах молчание, когда возвращает бумаги на край стола и отходит в сторону, чтобы не мешать обсуждающим деловой обед мужчинам.       К счастью, Чонгук докладывает коротко, не уходя в излишние подробности и односложно отзываясь на все расспросы Теодора. Тот ответами остаётся доволен, это заметно по потерявшим свою строгую пасмурность глазам. На пару мгновений они возвращаются к дочери, поджавшей плечи и вновь скрестившей свои руки на груди. Амелия не встречает его взгляд. Её глаза держатся в ногах, скрытых под очертаниями платья. Она больше не думает о том, что напоминает в нём маму. Всё, чего Амелии хочется, это укрыться от бьющего в стёкла дождя и таких же холодящих ударов, коими ощущаются на ней отцовские глаза.       — Ты останешься?       Амелия поднимает глаза к супругу, оглянувшемуся на неё в ожидании ответа. Не склоняющему ни к чему, не выжидающему. Лишь интересующемуся её желаниями. Должно быть, они с Теодором закончили обсуждение и теперь хотят решить, кто и как отправится домой. Она по обыкновению остаётся на ночь у отца, когда так поздно освобождается в городе.       Только сейчас желания делить с ним крышу у Амелии нет.       Она хочет домой.       В место, которое так отчаянно хочет им ощущать, но пока не может заявить об этом с чистым сердцем.       — Я обещала заглянуть на завтрак к Джейн завтрашним утром, — рвётся с языка. — Думаю, что во избежание утренних пробок мне лучше вернуться на побережье сегодня.       Их с Теодором глаза всё же находят друг друга. Амелия не уводит свои в пол, пускай это даётся ей непросто. Приглашение Джейн заглянуть в гости было озвучено вскользь, без конкретной даты, но всплыло в голове в самый что ни на есть подходящий миг. Пускай сама Джейн об этом пока и не подозревает.       Что угодно, лишь бы поскорее очутиться за пределами досягаемости охладевших отцовских рук.       Чонгук кивает и подхватывает зонт, который было отложил, думая, что они задержатся в Нью-Йорке по крайней мере до захода солнца. Амелия скашивает на него свой взгляд и в невозмутимости его черт черпает успокоение. Оно помогает выстоять против пристальности родных глаз, всё ещё устремлённых на профиль её спрятавшегося за прядями волос лица.       — Что ж, в таком случае я провожу вас.       В лифте девушка притесняется к стене, когда Теодор проходит последним и тем самым разделяет их с Чонгуком по противоположным сторонам. Она чувствует взгляд Чонгука, но сама смотрит на сменяющееся табло этажей, близящееся к заветному первому. Бушующая за пределами каменных стен стихия вдруг кажется ей куда более заманчивой, нежели духота небоскрёбов. Жажда свежего воздуха кружит отягощённую голову, и Амелия слабо встряхивает ею под предлогом того, чтобы поправить сбившиеся на лоб волосы.       Прохладная свежесть врезается в лицо и наполняет сжавшиеся лёгкие долгожданным кислородом, стоит ступить на улицу. Машину Чонгука подгоняют прямиком к дверям, под навес, препятствующий суровой атаке хлёстких дождевых капель. Однако ветер всё равно пробирается сквозь столбы и задирает юбку до середины бёдер, из-за чего Амелия поспешно удерживает её ладонями. На плечи в то же мгновение опускается плотная ткань пиджака, пряча за собой покрывшуюся мурашками от прохлады кожу. Она не успевает отблагодарить Чонгука, когда оборачивается у двери: тот открывает её для супруги, но отступает в сторону, чтобы пропустить подавшегося к дочери Теодора.       Прощальный поцелуй щекочет скулу сединой выбритой щетины. Амелия посылает отцу беглую улыбку, когда высвобождается из накрывших её плечи ладоней и опускается на переднее сиденье. Чонгук пожимает Теодору руку, когда захлопывает за девушкой дверцу, из-за чего она не слышит ничего, помимо отдалённо барабанящего по асфальту ливня. Слуха Чонгука же касается наставляющий голос притянувшего его к себе крепкой хваткой ладони тестя.       — Приглядывай за своей женой, Чонгук.       Задержав дверную ручку в пальцах, он сдержанно кивает. Его глаза падают на виднеющиеся из окна автомобиля очертания платья усевшейся Амелии и то, как расправляет она образовавшиеся на шёлке складки. Тон Теодора цепляет, но он не задерживается на произнесённых на прощание словах. Собственное прощание покидает губы перед тем, как Чонгук присоединяется к Амелии и садится за сохранивший тепло его ладоней с прибытия к тестю руль.       Ливень врезается в капот авто, стоит только выехать из-под навеса. Тут же заработавшие дворники едва успевают смахнуть влагу, прежде чем та снова ударяет по стеклу и множеством ползучих дорожек рассекает лобовое, прежде чем исчезнуть из виду. Пасмурность погоды вынуждает поёжится и пожалеть, что салон никак не обогреть. Возможно, стоит передать эту идею семье Фордов на рассмотрение. Выход на них у Чонгука имеется.       Мысль об этом вынуждает сильнее сжать руль. Он бросает на соседнее сиденье быстрый взгляд, но возвращает глаза на дорогу прямиком перед поворотом, что откроет путь на Лонг-Айленд.       В барабанной дроби дождя Амелия сохраняет молчание, устремив глаза за окно. Её руки сложены поверх коленей, отведённых к дверце автомобиля. Чонгук устремляет к ним ещё один взгляд, но ничего не говорит. Амелия видит, как едва сжимаются его губы, в тусклом отражении стекла, но и сама не произносит ни слова. Только пальцы её чуть комкают ткань платья.       Голова полнится таким вихрем тревожных мыслей и сомнений, что девушка не может пересилить себя и нарушить порождённую ею тишину. По обыкновению их разговоры держались на её плечах. Чонгук не был разговорчивым, но Амелию это совсем не смущало. Он слушал её, соглашался или, бывало, возражал, но делал это так мягко, что это не ощущалось спором или умалением её мнения. Время от времени делился чем-то своим, внутренним, сам. Такие мгновения Амелия ценила по особенному. Сейчас же у неё не хватает сил на то, чтобы сложить в предложение даже несколько слов. Они в её голове скучились в неразборчивую тучу подобно тем, что растянулись до горизонта.       Она просто хочет оказаться в своём пространстве, где сможет разгрузить голову, что так хочется отсоединить от перегруженного творящимся в ней тела. Пускай и на пару минут. Амелия остужает её, прислонившись виском к холодному боковому стеклу и сомкнув тяжёлые от накрывшей усталости веки.       Не помогает согреться даже пиджак, заботливо наброшенный на озябшие плечи.       Закрыв глаза, она больше не видит те взгляды, что продолжает бросать на неё ведущий машину Чонгук. Он молчаливость Амелии принимает за иное.       Пальцы Чона сильнее сжимают холодный руль. Обвивающее безымянный палец кольцо тихонько скрипит от трения с кожей, но звук этот теряется в шуме и не думающего затихать дождя.       Молчаливость Амелии он принимает за тоску, которую породил в девушке тем, что отдалился. У алтаря они обещали быть рядом и в горе, и в радости, и делить все тяготы на двоих. Но под рёбрами скребётся предчувствие, будто они стали совсем чужими.       Он не помнит, когда в последний раз говорил ей о чем-то, что искренне тревожило его душу. Не помнит и то, как об этом говорила ему она.       Это горчит на корне языка, вынуждая сглотнуть и поморщиться. Будто назойливая пылинка, залетевшая в горло. От неё не откашляться, как ни пытайся. Засело так плотно, что стало единым целым с осколками воспоминаний и фрагментами дыхания, измождённого вечной погоней. Или побегом. Чонгук не знает, что из этих двух стирает в кровь его ноги, но волдыри последствий уже стали так же привычны, как и сотканный из пылинок комок, продолжающий разрастаться поперёк глотки.       И эти слова Теодора перед отъездом… О чём они с Амелией говорили до его прибытия, раз забрал он её такой?       Вопрос засел на губах, но не может их покинуть. Чонгук испускает воздух из тесной груди, когда сворачивает с трассы на простирающуюся по их округу дорогу.       — Я заварю нам чай, — нарушает молчание Амелия, когда они заезжают в ворота. Чонгук не сразу осознаёт слова девушки, подумав, что ему послышался её тихий голос. Когда их глаза пересекаются, смущённый с кротким, Амелия повторяет и добавляет: — Не хочу, чтобы ты простудился.       Её ладонь бегло накрывает его колено и сжимает сквозь ткань брюк. Чонгук не успевает накрыть её своей и касанием передать Амелии то успокоение, которого её очертаниям с их встречи в кабинете Теодора так недостаёт. Не успевает и выйти из подъехавшей как можно ближе к порогу машины, чтобы открыть ей дверцу и заслонить собой от дождя. Поддев ручку, Амелия выскальзывает наружу и под грохот сверкнувшей над океаном молнии проскальзывает в дом сквозь стену льющейся с неба воды. Прилипшие к плечам и спине белокурые локоны — последнее, что сверкает в свете грозы, прежде чем исчезнуть в потёмках дожидавшегося хозяев особняка.

***

      Джо встречает гостей в дверях с содовой, среди пузырьков которой плавают дольки клубники. Это первый раз, когда Чонгук с Амелией приглашены к нему, и от созерцания одной лишь прихожей захватывает дух. Всё здесь обставлено столь ярко, но в то же время гармонично, что в каждой детали видно касание мастера. Джо отметил, что переделал интерьер под себя с тех пор, как остался жить здесь один: родители перебрались в Европу, но на самый её юг, где мечтают дождаться успокоения в Дублине, чтобы вернуться в родные края. Семейное дело всецело перешло в руки сына. После вступления в наследство он преуспел во всём, от фасонов и ассортимента тканей, часть из которых поставляет ему именно семья Чон, до реновации дома, некогда приобретённого его семьёй, искавшей лучшей жизни на этом конце света.       Чонгук не может не примерять на себя историю приятеля, пока тот проводит их сквозь комнаты и знакомит с изысканным убранством. Каждое помещение встречает новыми обоями, разукрашивающими стены в цветы и даже очертания джунглей, полных мелькающих тут и там экзотических животных и растений. Обилие фотографий, декоративной посуды и пёстрых абажуров ламп самых разных размеров возносит интерьер ещё выше, совсем не мозоля глаз.       — У Вас невероятный вкус, — отмечает Чонгук, сцепив руки за спиной и следуя за владельцем дома.       Джо оборачивается к нему и опускает голову в почтенном поклоне.       — Так просторно, — вбирая дом, отмечает следующая за супругом Амелия и оглядывается по сторонам. — Неужели Вы задействуете все комнаты?       Это более деликатное уточнение, не одиноко ли Джо в таком обширном особняке. Мужчина, поняв это, с безмятежной улыбкой пожимает плечами. Не ясно, собирался ли он дать вербальный ответ. Его опережает нагнавшая друзей Ребекка.       — Думаю, стоит спрашивать, не тесно ли ему здесь, — отшучивается девушка и потирает живот, который слегка выпячивает. Амелия поражённо ахает от вполне жестокого подкола, чем привлекает забавляющийся взгляд подруги. — Что? Я любя!       Джо смеётся на это, несмотря на огорошенность Амелии и сохранившего молчание, но заметно смутившегося Чонгука. Его губы кривятся в согласной улыбке.       — Что ж, я люблю полакомиться. Не стану отрицать. Должны же быть в жизни удовольствия помимо работы.       Ребекка легонько пихает его локтем, когда в пару грациозных шагов оказывается рядом, и оставляет помаду на выбритой скуле мужчины. Прямо над следом поцелуя прорезаются морщинки улыбки, как и заливший лицо лёгкий румянец смущения на безмолвное убеждение Ребекки в нежелании обидеть своими словами.       Обернувшись к гостям спиной, Джо проводит их к последней из дверей в коридоре, на которой запечатлён женский силуэт, тот же, что изображён на деловых визитках и упаковках нарядов, которые он изготавливает для своих клиентов.       Амелия и Чонгук, переглянувшись, ступают за ним и Ребеккой, что поддела модельера под локтем.       — Это моя мастерская.       Двухэтажное помещение захватило бы дух у любого, самого далёкого от моды и тканей человека. Стены со всех сторон увешаны нарядами, сверкающими за стеклянными дверцами простилающихся от потолка до пола шкафов. Посреди комнаты возвышается подиум сродни тому, что расположился в ателье Джо. Практичность этой задумки почти пересиливает восхищение от интерьера и обилия платьев и костюмов, заполнивших мастерскую.       Чонгуку всегда было важно иметь место, свободное от работы и следующих за ней по пятам мыслей и тревог. Таким местом для него стал дом, сначала родительский, теперь тот, что он делит с Амелией на побережье. Однако это несомненно удобно, иметь мастерскую под рукой, чтобы предаваться вдохновению, настигни то в любое время дня и ночи.       Рядом с подиумом возвышается костюмная вешалка, заваленная несколькими тканями и измерительными лентами. Одну из тканей Чонгук различает как свою, отчего изнутри наполняет тепло. Сколько бы раз он не становился свидетелем того, как люди облачались в сшитые его семьёй ткани, всякий новый застигает его врасплох в самом приятном из возможных смыслов.       — Прошу прощения за творческий беспорядок, — подаёт голос Джо, пускай ни Чонгук, ни Амелия с Ребеккой не уделили ни малейшего внимания небрежно разложенным тут и там эскизам и рабочим материалам. — Мария с Карло заезжали минувшим днём. Хотят сшить пару костюмов для Доменико, — подхватив свою рабочую тетрадь со столика у зеркала, Джо открывает последние заполненные страницы и сводит светлые брови к переносице. — Признаюсь, я пока не работал с одеждой для детей столь юного возраста, но всё случается в первый раз.       Найдя нужный разворот, он протягивает тетрадь друзьям, подтянувшимся к подиуму. Берёт её в руки оказавшаяся ближе всего Ребекка.       — Какая прелесть! — восхищается Амелия, когда склоняется через плечо подруги и видит наброски нарядов, таких маленьких, что это взаправду не может не вызывать чувство умиления.       Из коридора поверх восторганий отдалённо доносится звонок, извещающий о прибытии задержавшихся гостей. Чонгук оборачивается и провожает взглядом, как Джо, попросивший уже собравшихся располагаться и чувствовать себя как дома, устремляется навстречу этому звуку.       Ребекка и Амелия разглядывают эскизы детских костюмов с комично разной степенью растроганности, однако Чонгук не пускает улыбку на своё лицо. Профиль склонившейся над тетрадью Амелии с каждым разворотом окрашивается всё большей тоской, вытесняющей умиление. Он знает, о чём она задумывается. Непроизвольно признание Амелии в вверенном ей признании всплывает в голове.       «Я вижу, что ты не получаешь должное от брака».       Сладость содовой в горле сменяется горечью сожаления с привкусом плотно засевшего под кожей стыда.       — Прошу прощения за задержку!       Мелодичный голос Джейн слышится до того, как показывается друзьям она сама. Следом за девушкой в мастерскую проходит держащий руки в карманах брюк Фред, а за ним — Тэхён. Замыкает череду припозднившихся гостей хозяин дома, сверкающий яркой улыбкой.       — Мы в самом разгаре тура по дому, — уточняет он, когда прибывшие обмениваются приветствиями с уже собравшимися и обращают к нему своё внимание. — Но, конечно, для вас могу пройтись по всему заново.       — Я же у Вас неоднократно бывала! — отмахивается Джейн и подкрепляет свои слова, когда по-хозяйски откладывает сумочку на одно из велюровых кресел, прежде чем обернуться к компании. — Скажите, что у Джо талант к декору? Талантливый человек талантлив во всём!       Амелия распахивает было губы, чтобы выразить соразмерное восхищение интерьером дома, но ловит на себе взгляд остановившегося по другую сторону подиума Фреда и лишь кивает. Её глаза находят Чонгука, но тот не замечает метнувшегося к нему внимания девушки. Его вниманием овладевает Тэхён.       Ладонь, возникшая перед ним, не сразу бросается в глаза. Чонгук роняет к ней взгляд и слегка хмурится, но ловит себя, прежде чем эта хмурость может быть принята за нежелание отвечать на рукопожатие. Протягивает ладонь ему Фред. Когда их глаза встречаются вслед за руками, Чонгук расправляет складку между бровями, но улыбка на его губах выходит беглой. Фред не улыбается вовсе и взгляд свой поспешно отводит, стоит Чону на него посмотреть.       Амелия остановилась за плечами своего супруга, и потому он не видит, как здоровается с мужчиной она.       Поскольку следом руку ему протягивает Тэхён.       Чонгук не знает, чьё пламя охватывает его сильнее — тепло соприкосновения или ожог, что печёт кожу там, где она скрыта от свечения ламп обручальным кольцом. На периферии слышится голос Ребекки, как и дуновение её духов, намекающее на то, что она подалась к ним в ожидании своего приветствия с Тэхёном. Упустить взгляд мужчины ощущается как упустить дыхание из только раздавшихся в поиске воздуха лёгких. Чонгук отступает, чтобы дать проход Ребекке, и сжимает выскользнувшую из рукопожатия ладонь в кулак в стремлении запереть в том их с Тэхёном касание.       Этого всё равно недостаточно.       Силой Чонгук разжимает руку и встряхивает головой, не замечая того, как улыбка пробирается в вернувшиеся к нему глаза Тэхёна. «Не здесь» — всё, что набатом кружится в его мыслях. С трудом перекрикивая внутренний голос, просящийся ближе вопреки окружающим их глазам.       — А где же наша содовая? — любезно интересуется Джейн, когда замечает стаканы в руках Амелии и Ребекки. Ответом ей служит безоговорочный энтузиазм: Джо тут же исчезает в направлении кухни, чтобы наполнить бокал и для девушки.       Чонгук во избежание собственного сознания интересуется местонахождением и благополучием Кларка, когда повернувшаяся к другим гостям Джейн пересекается с ним лучистым взглядом. Его вопрос эту лучистость гасит. Супруг девушки, как и следовало ожидать, весь в работе.       — Он обещал приехать домой на этих выходных, но командировка затянулась из-за погодных условий, — сетует Джейн, надув губы. — Вчерашний ливень, как оказалось, простилался до самого Кливленда.       — Погода и правда выдалась немилостивая, — соглашается Фред. Его глаза поднимаются к окну, через которое в мастерскую пробивается стоящее в небе солнце. Не будь все они свидетелями вчерашней непогоды, сложно было бы поверить в то, как буйствовала вчерашним вечером стихия.       Возвратившийся Джо держит в руках четыре бокала с содовой, один из которых оставляет себе, а другие вручает новоприбывшим, в том числе радостно воскликнувшей Джейн. С предложения девушки они чокаются узорчатым стеклом, что перенимает отпечаток алой помады, стоит ей сделать первый глоток и довольно причмокнуть. Джо наблюдает за наслаждением Джейн с улыбкой, что показывается даже в паутинках морщин у мягких глаз.       Чонгук чувствует, будто подглядывает за чем-то, что ему не предназначается, и потому отводит взгляд на плавающую в его содовой клубнику. Его горло сушит, но он лишь сглатывает по нему, не утоляя жажду.       Она в нём скребётся не по содовой.       Когда глаза сами собой находят Тэхёна, то Чонгук оказывается пойман уже устремлённым на него взглядом. Свой от не отводит, пускай на скулы наслаивается едва уловимая краска. В горле становится ещё суше.       — Не хотите ли примерить несколько нарядов?       Джо распахивает ближайший к подиуму шкаф, из которого тут же высвобождаются прежде притеснённые дверцами платья, одно роскошнее другого. Девушки встречают идею с энтузиазмом, едва не пролившимся мимо дрогнувших бокалов липкими сладкими каплями. Мужчины отступают, чтобы освободить пространство, и Фред помогает отставившему содовую Джо вытащить в мастерскую ширму, чтобы обустроить сумбурный частный показ.       Тэхён располагается в одном из кресел ближе к двери, опустив свой стакан на подставку поверх столика, отделяющего его от соседнего дивана. На тот, с противоположного конца, присаживается Фред, но содовую из рук не выпускает. Его внимание не покидает центра мастерской, где в ворохе тканей выбирают себе платья для примерки взбудораженные подруги. Между ними, совершенно в своей стихии, мелькает распределяющий наряды Джо, в руках которого из ниоткуда возникла плёночная фотокамера.       Чонгук присаживается на край единственного оставшегося свободного места, по другую сторону от столика, на котором Тэхён оставил стакан. Между ним и Фредом остаётся расстояние в несколько ладоней. Это даже не касается его мыслей. Чонгук сосредотачивает своё внимание на Амелии, когда та берёт в руки протянутый ей наряд и расправляет его перед собой, обегая вышитую цветами ткань изумрудного цвета с обезмолвленным восхищением.       — Это платье я изготовил для Грейс Кулидж, — отмечает Джо, наблюдая за реакцией и без того поражённой творением его рук девушкой.       На лице Амелии поражённость восторженная сменяется удивлённой.       — Вы принимали у себя первую леди?       — Она тот ещё ценитель, но от этого наряда по итогам отказалась. Мероприятие, под которое мы его шили, отменилось.       — Я бы выкупила такое чудо, даже если бы мне некуда было его надеть. Представить не могу, сколько времени Вы в него вложили, — парирует Ребекка, оглядывая платье в руках Амелии.       Джо спохватывается и качает головой.       — О, не переживайте, она всячески пыталась заставить меня принять деньги. Но сама возможность работать с ней для меня была платой более чем достаточной. К тому же, я одевал её и по другим поводам.       Жестом он просит их подождать и на мгновение исчезает в примыкающей к мастерской комнате, дверь в которую сразу не заметить из-за костюмных чехлов, свисающих от неё по обеим сторонам. Джейн утонула в одном из шкафов, что подальше от подиума, в то время как Ребекка и Амелия продолжают рассматривать наряд, некогда изготовленного по заказу первой леди Соединённых Штатов.       — Невероятное платье, — отмечает первая и проводит подушечками пальцев по узорам вдоль талии. — Я люблю такой фасон. И вышивка такая искусная.       Амелия переводит взгляд с ткани на подругу и затем вновь на платье. Ей не требуется и мгновения, чтобы принять решение.       — Примерьте.       — Амели, его вручили Вам.       Ребекка, удивившись, хмурится, но руки от платья не отнимает. Чистосердечность Амелии явно застигла её врасплох.       — Я совсем не против! — заверяет та. — Уверена, что на Вас оно будет смотреться лучше кого-либо другого.       Она протягивает наряд подруге и дожидается, когда Ребекка его возьмёт. Вопреки характерной ей упрямости и любви стоять на своём, на этот раз сопротивление девушки даёт трещину. Позволив себе короткую, но искренне признательную улыбку, она забирает платье и скрывается с ним за ширмой. Пару мгновений спустя поверх той оказывается переброшен её собственный наряд, что вынуждает мужчин отвести взгляды, пускай за перегородкой ничего и не видно. Чувство такта не даёт смотреть в сторону переодевания девушки, пускай и являющейся им подругой.       — Нашёл!       Вернувшийся в мастерскую модельер держит в руках вырезку из газеты, заключённую в рамку. Первой к нему подаётся вынырнувшая из обилия пышных платьев Джейн, чей восторг от увиденного моментально показывается на лице. Следом вырезку читает Амелия, прежде чем передать её по рукам сидящим мужчинам. Так каждый может вблизи рассмотреть фотографию первой леди под руку с президентом, одетую в невероятное бальное платье с глубоким декольте. Пускай снимок напечатан чёрно-белым, по тону наряда можно догадаться, что он был из ткани светлого, возможно, пудрового или песочного оттенка.       Чонгук и прежде восхищался мастерством Джо, однако теперь, глядя на модельера, которого имеет удовольствие и честь считать своим приятелем, преисполняется ещё большим восхищением. Не каждый смог бы справиться с давлением и ответственностью, которая идёт нога в ногу при работе со столь выдающимися по статусу и влиянию личностями. Его семья выступала поставщиками тканей для императорского двора, однако их осведомлённость о судьбе этих тканей обрывалась в мгновение передачи. Если при дворе и носили сшитые из их материалов наряды, они об этом знать не могли ввиду скрытности правящей династии. У Джо же есть наглядное подтверждение собственного вклада и труда, и это не может не вызывать гордость. Пускай сам мужчина не выглядит кичащимся своими достижениями и с прямодушной признательностью принимает комплименты своей работе.       — Я — первая леди Соединённых штатов!       Голос Ребекки привлекает внимание всех собравшихся в мастерской. Девушка показывается из-за ширмы и вскидывает руки, чтобы продемонстрировать идеально севшее на ней платье. Цвет его напоминает наряд, в котором Чонгук и Амелия впервые встретили девушку на пороге особняка Тэхёна. Ребекке он подходит всё так же идеально.       Джейн порхает к подруге и осматривает её, что Ребекке вне сомнения льстит. Она кружится перед Джейн, вынуждая юбку покачнуться вокруг её фигуры, и подмигивает Джо и Тэхёну, когда те делают ей комплименты и подтверждают, как наряд ей идёт. И Амелия хочет было присоединиться к восхвалению таланта Джо и красоты его модели, однако внимание её перехватывает вдруг поднявшийся с дивана Фред.       — Прошу, присаживайтесь.       Мужчина указывает на освобождённое им место, поправив смявшиеся было от сидения брюки. Голубые глаза девушки падают на велюровое сиденье, но поднимаются к Фреду вновь, наполненные взволнованностью от любезного предложения.       — Ох, не стоит. Я постою.       — Я настаиваю. Вы на каблуках.       — Правда, не стоит, прошу Вас.       Амелия с взволнованной вежливостью качает головой, приложив ладони к груди. Чонгук слышит трепетание в её голосе, но не пробует вмешаться. На него и не смотрят. Всё внимание Фреда устремлено к девушке, пока та улыбается и снова качает головой, сделав небольшой шаг назад.       — Тогда и я постою. Не могу сидеть, когда без места оставлена леди.       Взгляд Амелии мечется к Чонгуку, но находит его невовлечённым в их с Фредом конфуз. Она сжимает губы и приобнимает себя за плечи, с которых соскользнула шёлковая шаль. Внезапно стоять оказывается неловко, и эта неловкость показывается в её зажавшемся силуэте. Однако проявленная к ней галантность не может не откликаться.       То, что её законный супруг сидит в считанных шагах от них, зажатости лишь добавляет. Ещё это «леди»… Амелия чувствует, как заливается краской. Её это смущает, и потому она одёргивает с локтей примявшуюся шаль и устремляется к Джо, вызволившему для неё новое платье.       Фред провожает девушку столь полонённым взглядом, словно на расстоянии вытянутой руки от него не сидит её муж.       Взор которого магнитится совсем не к Амелии.       За примеркой время проносится незаметно. Модельер делает фотографии девушек в каждом надетом ими наряде и клятвенно обещает поделиться снимками, как только проявит их. На пятом платье Ребекка выдёргивает Тэхёна помочь ей с застёжкой, но тот в этом оказывается плох, и участь помощника перепадает Фреду ввиду занятости Джо подбором нарядов для Джейн, а Чонгука — браком с Амелией, что делает некорректным его участие в переодевании другой девушки. Так и Фред оказывается вовлечён в показ мод, исчезнув в нагромождении разноцветных тканей за протяжённой ширмой.       Чонгуку требуется мгновение, чтобы осознать себя оставшимся наедине с Тэхёном.       Следующее, что бросается в глаза — пустота стакана мужчины. Его же всё ещё наполнен содовой, в которой плещется клубника. Чонгук вспоминает про неё, когда Тэхён склоняется и, поймав его взгляд и не встретив сопротивления, забирает напиток из его ладоней. Их кожа соприкасается вновь, лишь бегло, но это беглое касание отдаётся мурашками до кончиков пальцев. Чонгук задерживает дыхание, когда Тэхён подносит стекло к губам и делает глоток. Его глаза не покидают Чонгука, сглотнувшего по горлу в то же мгновение, что отпивает содовую мужчина. Язык проходится по вмиг пересохшим губам. Тэхён роняет к ним взгляд и собирает содовую с уголка своего рта, смакующего пенящуюся сладость. Сердце принимается грохотать в ушах, вытесняя слышащиеся из-за ширмы копошения и голоса, спорящие об очередном наряде — Джейн и Ребекка, кажется, не могут поделить приглянувшуюся обеим накидку, а Джо и Амелия всячески пытаются их разнять.       Чонгук не слышит этих разборок. Его слухом овладевает тихое-тихое шипение содовой, в которую Тэхён ныряет, чтобы вызволить из напитка забытую им клубнику.       Подушечки пальцев Чона невольно тянутся к звёзде, что спряталась в ключицах, наверняка до отпечатка, различимого, отними Чонгук руку от подвески. Только он застывает всем телом, наблюдая за тем, как алый окрашивает губы надкусившего ягоду Тэхёна. Не может думать ни о чём, кроме того, как сильно хочет эти губы поцеловать.       Кольцо обжигает безымянный палец, но куда отчётливее Чонгук ощущает подаренную ему подвеску. Он не снимал её с мгновения, когда Тэхён застегнул украшение на его шее. Накрахмаленные воротники рубашек укрывали подарок от посторонних глаз, с которыми им не хотелось делиться. Теперь же, удерживаемая в подрагивающих пальцах, она отливает от света так же, как отливают смотрящие на Чонгука карие радужки. Чонгук в них теряется. Его губы горят.       Никогда в своей жизни, ни в одном из её ответвлений и завитков он не испытывал столь сокрушительной тяги. Она пахнет гибелью, болезненной и скоропостижной, но на вкус как клубничный сок, разведённый в приторной содовой. Сладкой патокой она липнет к подушечкам пальцев, что сжимают подаренное украшение так, как желали бы вжиматься в бронзу обнажённой рубашкой кожи. Рубашкой, сшитой из его шёлка.       Тэхён подаётся ближе, так, что столик упирается ему в подвздошье. Только мужчину это не тревожит. Чонгук послушно распахивает губы и принимает ягоду, скормленную ему с рук. Ресницы повержено опускаются, но взора от Тэхёна он оторвать не в силах. Даже когда подушечка большого пальца ловит каплю сока с его нижней губы, вдавливает в неё природную краску и размазывает по чувствительной до дрожи коже, стоит гулко сглонуть. Чонгук задыхается, ощущая, как подрагивают его веки. Это интимнее, чем поцелуй, однако поцелуя он жаждет не меньше. Касание почти позволяет забыться, выталкивая из восприятия всё, кроме близости Тэхёна.       Недостатка этой близости, желания сменить пальцы губами, в поцелуях которых Чонгук теряет себя с головой. Больше не сдержанной, выверенной и холодной, взрощенной сохранять бдительность, облик и честь. Тэхён перечеркнул все его установки, поставил под сомнение всё, что Чонгук когда-либо знал.       Кроме одного. Его сердце — другое, всегда было таким. И оно наконец обрело отклик.       Трепещущий выдох покидает губы, когда Тэхён выпускает его подбородок. Чонгук промаргивается сквозь пелену, накрывшую отяготившиеся веки. Поблизости слышится цокот каблуков, считанные мгновения спустя плеча касается ладонь, носящая то же кольцо, что и он. Чонгук не накрывает её в ответ. Его ладони пылают, вдавившись в велюр кресла. Он облизывает губы, на которых томится отпечаток их с мужчиной касания.       Его глаза сцепляются с Тэхёном, когда Чонгук находит силы распахнуть веки. В зрачках того, таких же поглощённых, он видит себя. Отражение своего сожаления, что они не одни, не могут позволить себе того, чего оба так жаждут. Отражение своей тяги, роковой в своей разрушительности и жгучей в своей горячке.       Ладонь Амелии выпускает его плечо. Он этого не замечает. Сердце всё так же неистово бьётся в груди, распалённой не желающем выгорать пламени. Чонгук вновь проводит языком по губам и подносит к ним пальцы той руки, что свободна от поддельного не по металлу, а самой своей сущности золота.       Тэхён прослеживает это движение, и взгляд его становится тягостнее, но не от горя, усталости или боли. Его отягощает то же желание, что сверкает в глазах Чонгука.       Он не может дождаться ночи, чтобы вернуть это касание и закрепить его поцелуем так же, как закрепил печатью своё сердце, багровыми чернилами расписавшиеся в их письмах. Куда более искренних и ценных, чем соглашение, которое подписали оба, прежде чем знали, что придутся друг другу большим, чем деловыми партнёрами.       Чонгук больше не мыслит о мужчине в этих двух словах. Отбросить первое кажется страшным шагом, на который в одиночку он не был бы готов. Обращённый к нему взгляд напоминает: Чонгук может отбросить и «в одиночку».       Отныне он не одинок.       Мягкий, но такой жаждущий оттенок глаз, извечно возведённых к нему, прежде чем вынужденно они возвращаются к гулу наводнившей мастерскую вновь компании, напоминает об этом каждым вкраплением ставшего сердцу драгоценнее золота янтаря.