лоск

      Потрясение, волнение, робость… Чонгуку сложно охарактеризовать, что скопилось в его груди. Где-то у диафрагмы, в переплетении артерий и сосудов, качающих кровь к будто бы научившему биться по-новому сердцу. Он никогда прежде это ощущение не испытывал. Оно отдаёт теплом. Не тем, что знойно ласкает кожу под августовским солнцем или касается ладоней, занесённых над огнём в разожённом камине. Оно напоминает сплетение нитей в ткани, наброшенной на плечи в заботливом желании согреть. У этого ощущения аромат цветущих тигровых лилий и вкус кофе, что без горчинки обволакивает горло, стоит лишь коснуться губ.       Чонгук касается их подушечками своих пальцев сейчас, невесомо проводя по коже. На часах раннее субботнее утро, но губы всё ещё горят. Потому томительно пылают и скулы, скрытые каскадом растрёпанных со сна волос. Он не просыпался этой ночью, не разомкнув прикрытых надёжно век, что заслонили собой изученный до мельчайших деталей потолок спальни. Чонгук спал крепко и в этот миг чувствует себя отдохнувшим. Как телесно, так и сознанием, обрётшим покой. Или скорее оплот. Самое ценное его обретение, куда ценнее участка, тканей и слов, что его к этому оплоту привели.       Даже если расписан Чонгук на имя другой.       В обедне стоит непривычная для выходного суета, но она не заражает мысли, погружённые в чтение газеты, но на деле же витающие где-то в перьевых облаках минувшего вечера. Чонгук не может выбросить его из головы. На губах, под подушечками блуждающих пальцев, возникает улыбка. Наверняка со стороны он выглядит нелепо, но это опасение не трогает сознание. Оно слишком увлечено иным.       — Миссис Рейчел, подайте, пожалуйста, сахару.       Амелия отзывает домоправительницу из обедни, по которой сама парит с раннего утра. Причина тому — доставленные на дом заказы, сделанные ими в ателье Джо. Чонгук пока не прикоснулся к предназначенным ему коробкам, украшенным характерным силуэтом разодетой в платье и шляпку дамы.       Он не может перестать воспроизводить из памяти поцелуи, что терзали его губы в мягкой тени летнего заката.       Улыбка не желает сходить с лица. Чонгук опускает глаза к столу, на выставленный перед ним завтрак, и незаметно качает кружащейся головой. Подушечки пальцев всё ещё вжаты в слегка потрескавшиеся губы. Их бы смочить дымящимся кофе, но Чонгук не в силах высвободиться из пелены своих будоражащих воспоминаний.       — Джо в восторге от тканей, которые мы ему поставляем, — ликует Амелия, повернувшись к нему с одним из платьев, прижатых ею к груди так, что создаётся иллюзия, будто оно на ней надето. В другой её руке покоится записка, переданная вместе с заказом. — Тут написано, что этот экземпляр — в подарок. Как прелестно с его стороны.       Девушка тоже улыбается, и улыбка не покидает её губы, даже когда Чонгук с отстранённостью кивает и принимает конверт, в который помимо письма вложен счёт. Он подхватывает ручку и, не всмотревшись в цену, ставит свою подпись на верхнем листе чековой книжки. За такую работу не может быть и речи о торгах и уценке.       Чонгук никогда и не был человеком, желавшим купить подешевле, надавить и поиметь с партнёров и торговцев условия выгоднее. За это ручался Теодор. Однако Теодора рядом нет. Это ощущается даже в том, как расслабленно держится Амелия, не говоря о самом зяте мужчины.       Положив чек в конверт, Чонгук наконец берёт чайную ложку, чтобы перемешать застоявшийся кофе и рассеять скопившуюся по краям пенку. На другом конце обеденного стола взгромоздились распакованные любопытной Амелией коробки, из которых она подоставала все новые наряды. Её глаза восторженно пылают, выдавая радость, что не может не заражать. Чонгук мгновение наблюдает за ней поверх газеты, когда делает первый глоток кофе. Смахнув белокурые локоны с плеч, Амелия подхватывает шаль, что идёт к одному из платьев, и оборачивает её вокруг шеи. Лазурный цвет в самом деле невероятно ей подходит.       Мысль об этой реплике, подсказавшей с выбором оттенка, возвращает образ некогда обмолвившегося ею под мигом сомкнувшиеся веки. Чонгук борется с порывом зажмуриться, чтобы задержать образ и приблизить его к яви, насколько это позволит теплота озвучившего эти слова голоса. Он отдал бы всё, чтобы узнать, как тот звучит спросонья. На ушко, до зябливых мурашек, усыпающих шею и плечи. В этой фантазии они оголены. Мгновение спустя на них появляются и характерные отметины. Губ, пальцев. Сквозящих пылкой нежностью и стремлением оставить осязаемый след неиссякаемых поцелуев.       Кожа становится гусиной от одних лишь мыслей, вопреки стоящему в обедне летнему теплу. Чонгук кутается в домашний халат и выше задирает газету в надежде укрыться от и не подозревающей о томящейся в нём буре Амелии.       В который раз покрутившись на месте, та смотрится в зеркало, подвешенное над одним из комодов. Лёгкая словно перо бабочки ткань струится вокруг девушки и оседает на плечах нежной пеленой, когда она замирает, прижав ладони к груди. Глаза Амелии в отражении находят Чонгука. Стоит ощутить выжидающее его реакции внимание, как он глухо прочищает горло и отрывает чашку с кофе от губ.       — У него безусловно талант.       Вернувшаяся с кухни миссис Рейчел ставит сахарницу на стол и отступает, подняв взгляд к хозяйке дома в ожидании новых распоряжений. Амелия поворачивается и демонстрирует ей шаль, гармонично сочетающуюся с отложенным ею в ближайшую коробку платьем.       — Вам очень идёт, миссис Чон, — любезно отмечает домоправительница, сложив руки перед собой.       Амелия не поправляет её замечанием о том, что после замужества взяла себе двойную фамилию. Ей не хотелось миссис Рейчел этим обременять. Чонгук следом за девушкой не уделял этому особого внимания, но сейчас обращение особенно врезается в слух. Его глаза, поднявшись со стола, мельком перебегают между миссис Рейчел и Амелией, но те слишком увлечены обсуждением новых нарядов, чтобы заметить его.       — Как полагаете, что мне надеть первым? — задаётся вопросом хозяйка дома, устремив натурально разбегающиеся глаза на выложенные перед ней платья.       — Смотря по какому поводу.       Встряхнув головой, Чонгук отгоняет навязчивый зуд заворочавшегося было внутри напряжения и вновь подхватывает газету, что покоилась рядом с подносом с момента утренней доставки. На первой, уже просмотренной им полосе мелькает свежая сводка новостей, но ничего выдающегося или сенсационного. Взгляд пробегается по страницам, которые Чонгук перелистывает, сдвинув брови к переносице в лёгком сосредоточении. Сводка с фондового рынка, прогноз погоды, объявление о предстоящем концерте некого пианиста из Франции. Всё это влетает в сознание и тут же скоропостижно им отсеивается.       Знакомые лица цепляют глаз лишь на пятом развороте. Встреча Генри Форда с инвесторами и партнёрами на званом семейном ужине удостоилась целого листа, подкреплённого фотографиями. На нескольких снимках мелькает толпа гостей, но на главном, расположившимся вверху текста, под самым заголовком, Генри запечатлён с двумя людьми: своим отцом и, как подчёркивает подпись, давним партнёром и другом Ким Тэхёном.       Воздух застревает в горле, в миг ставшим бездыханным. Чонгук сглатывает и проводит кончиком языка по разомкнувшимся на беззвучном выдохе губам.       Все трое мужчин одеты в парадные костюмы, цвет которых можно лишь прикинуть из-за чёрно-белой печати. Однако Чонгук знает, что Тэхён в тот вечер был облачён в серый. Виднеющаяся из-под пиджака рубашка удивительно подчеркнула налитую загаром кожу, пускай на своей памяти, с первой же встречи и знакомства ему не казалось, что Тэхён способен выглядеть плохо даже в самом ободранном тряпье.       Его лицо на фотографии украшено улыбкой, а ладонь покоится на плече стоящего рядом Генри. Напротив замер глава семейства Форд, мужчина преклонных лет, чьи черты несомненно перекликаются с гордо продолжающим родовое дело сыном. Однако Чонгук не может оторвать взгляда от Тэхёна, пленённый каждым фибром своей души. Он не знает, в нём ли дело или такой эффект мужчина имеет над всеми, кто удостаивается мгновения в его магнетическом обществе.       И всё же Чонгука нельзя ставить с другими в один ряд. Отныне нет. Поскольку своё общество Тэхён выбрал — возжаждал — разделить с ним.       Это всё ещё кажется миражом. Однако осадки поцелуев на губах Чонгука отпечатались так пронзительно, что в их подлинности не усомниться даже самому тревожному нутру.       В своей пленённости он не сразу обращает внимание на кусочек ткани, виднеющийся из нагрудного кармана пиджака. Сердце замирает, когда Чонгук узнаёт узор, изготовленный его семьёй. За годы вовлечённости в семейное дело он не забыл ни один рисунок, выцепил бы их ткани из тысячи других. Значит, Тэхён вновь надел подаренный в первую их встречу платок и вышел в нём в свет, пускай в этом свете рядом с ним не было сам платок подарившего. В груди, там же, где поверх сердца мужчины мелькает родная ткань и где которые сутки в Чонгуке томится неизведанное им ранее чувство, становится теплее. У него едва есть силы эту теплоту выносить.       Пальцы, держащие газету, пробирает лёгкая чесотка нетерпения. Это чувство охватывало всякий раз, когда он думал о Тэхёне и вспоминал о всех тех письмах, что хранит в шкатулке у своей постели. С каждым мгновением Чонгука наполняет всё более нестерпимое желание эти письма перечитать. Как только Амелия с Ребеккой и Джейн отправятся на прогулку, он сможет подняться к себе и, прикрыв дверь, окунуться в осевшие на стенках сердца строчки, которые уже выучил наизусть.       Это не мешает ему жаждать поскорее остаться наедине и поддаться пылкому желанию их в своей памяти обновить.       — Сегодня я отправлюсь в город на прогулку и ужин с подругами, — делится с домоправительницей Амелия, словно подхватывая его мысли в своём ответе на комментарий той про повод для наряда.       — Раз ужин, то Ваш туалет должен быть строгим.       За словами миссис Рейчел следует шорох обёрточной бумаги и голоса, утонувшие в задумчивом рассуждении. Чонгук же всё ещё витает в воспоминаниях о письмах, которыми они с Тэхёном обменивались последние месяцы. Вырывает из них вопрос, предназначающийся уже не домоправительнице, а ему.       — Что думаешь?       Чонгук, подняв глаза с газеты, бездумно кивает на вызволенное из тонкой упаковочной бумаги платье. Оно из шёлка, цвета окутанного тенью сада с всплесками бисера самых разных переливов и оттенков, отсылающих на рассыпавшиеся по кустарникам и деревьям бутоны. Творение поистине восхитительное, но взгляд Чонгука на нём не задерживается. Молчаливо выразив своё одобрение, он возвращает внимание к фотографии на развороте газеты, запечатлевшей Тэхёна.       Как же ему идёт костюм…       От Чонгука ускользает, как торопливо и со сдержанной до предела небрежностью Амелия возвращает платье в коробку и как поджимает губы, на которых мгновения назад красовалась безмятежная улыбка.       — Миссис Рейчел, не могли бы Вы покинуть обедню?       Блеклость счастливо звеневшего ещё минуту тому назад голоса проносится мимо ушей. Чонгук рассеянно проводит домоправительницу взглядом поверх газеты и собирается было вернуться к чтению, но ему не позволяют. Амелия, прикрыв коробку, опускает сжавшуюся ладонь на край стола и, заломив брови, оборачивается к нему.       — Я понимаю, что знала, на что шла, — её голос вздрагивает, словно зацепившись за всаженный в горло крючок, когда девушка сглатывает и сжимает губы так, как делает, когда эмоции в её чертах подбираются к краю и грозятся влагой показаться на ресницах. — Но за все эти годы… Неужели я, твоя жена, неужели я так тебя отторгаю?       Газета едва комкается в пальцах, сжавших бумагу от неожиданности обращённых к Чонгуку слов. Он промаргивается, изумлённо смотря на искажённое искренней обидой и непониманием лицо Амелии. Дар речи на долгое мгновение ускользает от него, и Чонгуку приходится прочистить горло и силой выдохнуть из сжавшейся от оторопи и раскаяния груди, чтобы найтись с ответом на непривычный для девушки всплеск волнующих её чувств.       — Амели, дело совсем не в этом…       — Я устаю, правда устаю, — перебивает она всё так же нехарактерно, вздохнув с ощутимой дрожью. — Я рассчитывала на друга, Чонгук. Я не прошу тебя заниматься со мной любовью, не прошу поцелуев и сладких речей. Пожалуйста, дай мне хотя бы это. Иначе я сойду с ума от одиночества.       Её ресницы подрагивают в такт голосу и ладоням, что поднимаются было к лицу, но силой опускаются на талию, под рёбра, трепещущие от надрыва дыхания. Мгновение кажется, что Амелия хочет ступить ближе, но останавливает себя и, закрыв глаза, вдыхает полной грудью. Когда она распахивает веки и встречает взгляд Чонгука, то в зрачках её мелькает уже не обида, а моление.       — У меня помимо тебя нет никого, — понурым голосом срывается с губ. На них миг спустя показывается безрадостная усмешка. — Отец не в счёт, с его манией вечно делать деньги и искать сделки.       Тусклая улыбка показывается в уголке губ и у Чонгука. Отложив газету, он протягивает руку и оборачивает её ладонью вверх. Амелия, сделав шаг навстречу, принимает её и ощутимо сжимает в бледных пальцах. На безымянном из них мелькает судьбоносное кольцо.       — Благодаря одной такой сделке встретились и мы.       Чонгук касается его и поднимает к девушке свои глаза. Усмешка на лице той становится теплее. Она вздёргивает плечи и слабо пожимает ими, уже не выглядя такой напряжённой.       — Что ж, не знаю, считать ли её удачной или последней глупостью, на которой прогорим мы все.       Их смех звучит надсадно, но исходит из самой сердцевины души. В озарении свечей у алтаря они поклялись вверить свои души друг другу на оберег, однако так и не смогли сплестись ими. Лишь посадить подле друг друга в первом ряду театрального зала, на сцене в котором исполняли отточенный до мелочей за годы замужества спектакль. Чонгуку казалось, что у них получалось. Однако надлом в устремлённых к нему глазах Амелии говорит об обратном.       Совесть и сожаление удушливой верёвкой оплетают гортань.       — Прости меня. Я был с тобой очень холоден в последнее время, — бормочет он, нахмурившись. — С этой работой…       — Я знаю. Говори со мной. Иначе клянусь, что тронусь рассудком.       Амелия сжимает его руку и коротко улыбается, когда тем самым привлекает его упавший было стыдливо в ноги взгляд обратно к своему лицу. Утомлённо откинувшись на спинку кресла, Чонгук сжимает её ладонь в своей в безмолвном ответе. Сожалеющих морщин на его лице становится меньше, а хмурый взгляд наполняется искренностью.       — Ты меня не отторгаешь, отнюдь нет. Я ценю тебя, Амели. И люблю, — заверяет он с печально промелькнувшей в краешках рта улыбкой. — Не так, как мужу следует любить жену, но люблю.       Со взмахом слипшихся от влаги ресниц Амелия отвечает ему кивком. Чонгук переплетает их пальцы, надеясь убедить тем самым всегда находившую успокоение в телесном контакте девушку в правдивости своих слов. Своей надёжности и искренности. Гортань всё ещё сдавливает. Он не может отделаться от теснящего ощущения, даже когда Амелия возвращается к своим платьям и принимается упаковывать их назад, чтобы развесить каждое в разделённой ими гардеробной. Веки смыкаются дважды, прежде чем глаза проясняются, как и помутнившаяся сопереживанием голова.       Чонгук бросает на разворот газеты последний взгляд перед тем, как прикрыть её и отложить в сторону. Всё внимание возвращается в явь, пропитанную остывающим, но оттого не менее вкусным завтраком и ленивыми разговорами, коими он в самом деле стал незаметно для себя самого пренебрегать. Беззаботность раннего утра сменяется кроткой осознанностью, но от неё не душно. Она слишком привычна, слишком глубоко пропитала кожу и осела под ней невидимой защитной бронёй, что работает в обе стороны — не пускает ничего внутрь, но и не проливает свет на то, что заперто ею внутри. В этом находится своё успокоение. Чонгук проникается им, вырванный из завесы воспоминаний, думать о которых после озвученных Амелией переживаний становится совестно.       Одна лишь мысль о письмах, что ждут в спальне, позволяет не окунуться с головой в прохладное бремя их союза, которое некогда казалась терпимым. Теперь же, на контрасте порождённого под скулами и обласканной бережными ладонями шеей тепла, от этой прохлады тело охватывает рябь. Чонгук встряхивает головой и делает глоток кофе. Всеми силами старается не думать о том, что хотел бы в это мгновение угоститься любимым напитком на веранде соседнего дома.       Занятая перемешиванием сахара в кофе Амелия больше не поглядывает на него, пытаясь прочитать своего супруга и понять, в чём причина его безучастности. Однако взыгравшая совесть не даёт всецело поддаться мыслям и так. Не пока они заперты под одной крышей.       Рядом с Амелией ему никогда не было неуютно, плохо или тяжело, но Чонгук не мог бы заявить, что испытывает с ней и полярно обратное от этих эмоций. Ничто, золотая середина, но золото это поддельное, не заложить ни подо что, поскольку ценность его — лишь в зазывающем сиянии красивой фальшивки.       Золотой. Тёплый, мягкий. Без холодного подтона и блеска. Так когда-то охарактеризовал подходящий ему цвет Тэхён. Охарактеризовал его.       Холодное золото на безымянном пальце сверкает под солнечными лучами, что пробираются сквозь тюль, когда отзавтракавший Чонгук выглядывает в окно на звук въехавшего на участок автомобиля.       — Скажи, пожалуйста, что я вот-вот спущусь!       Амелия едва успевает развесить обновки, когда с улицы раздаётся череда автомобильных гудков заехавших за ней друзей. Из-за перил второго этажа только и мелькает взметнувшаяся в воздухе шаль, прежде чем торопливый цокот каблуков удаляется в спальню для завершения сборов. Чонгук, дёрнув подбородком, запахивает штору и устремляется в прихожую. На нём всё ещё домашний халат, но в своём доме, в свой выходной день он не намерен утруждаться переодеванием, чтобы выйти к их с Амелией друзьям.       Эта мысль и её непринуждённость, удивительная для привыкшего подстраиваться под ожидания Чонгука, не успевают поразить. На подъезде к распахнувшему двери дому его встречает припаркованный в лучах солнца автомобиль. Крыша машины отброшена, обнажая взобравшемуся по ясному небосклону солнцу три головы, прикрытые пёстрыми шляпами. Ребекка и Джейн расселись на сплошном заднем сиденье, одетые в лёгкие, но утончённые летние платья, и приветственно окликают Чонгука, что посылает им улыбку в ответ, прежде чем махнуть сидящему за рулём Фреду. Его Чонгук, если быть честным, увидеть не ожидал. Должно быть, Фред вызвался отвести девушек до их места назначения. Чонгук не припоминает, чтобы Амелия говорила, что он присоединится к их ужину.       Они не пересекались с тех пор, как Амелия призналась ему в выраженном ей признании в чувствах. Чонгук, умудрённый этим признанием, не может не заметить, как глаза Фреда из-под шляпы поднимаются к окнам второго этажа, но из-за солнечных зайчиков и сомкнутых штор заглянуть в дом не могут.       — Милостивый господин, не соизволите уточнить, выйдет ли Ваша прекрасная супруга? — с улыбкой уточняет Ребекка, привлекая к себе внимание Чонгука.       Он улыбается, поморщив кончик носа, когда ловит лукавый взгляд девушки поверх оправы её солнечных очков.       — Через пару минут, миледи.       Касанием пальца Ребекка возвращает очки на переносицу и, довольно цокнув, опускает голову на спинку кресла. Глаза Фреда, покинувшие непроглядные окна, возвращаются за лобовое стекло, и сам он толкает язык в щёку. Лишь Джейн не отрывает от вышедшего поприветствовать друзей и проводить Амелию Чонгука своего по обыкновению лучезарного взгляда.       — Как Ваши дела? Давно мы не собирались все вместе, не находите? — с лёгким расстройством подчёркивает она.       — Это всё Тэхён, — хмыкает Фред, не поворачивая головы. — Я не могу поймать его который день, а без него встречаться — совсем не то.       Ребекка, скосив взгляд на сидящего перед ней мужчину, наклоняется и поддевает его шляпу сзади так, чтобы перед съехал на лицо и застелил обзор. Фред нечленораздельно выругивается себе под нос от неожиданности, но отплатить подруге не пытается. Лишь оборачивается через плечо и удостаивает её соразмерно возмущённым взором.       Чонгук наблюдает за этим с забавляющейся улыбкой, но не может не позволить осознанию того, что, несмотря на свою занятость для других, Тэхён ни слова не сказал об этом ему, коснуться своих мыслей. Это касание мягкое, ласковое. Подобно лучам солнца, что пробираются на веранду и теплом пропитывают половые доски.       — Я звала его с нами сегодня, — отмечает Ребекка, категорично поджав подкрашенные губы. — Но он отказался. Скоро Форды будут знать его лучше нашего.       Фред хмыкает.       — Ревнуете, миледи?       — Я не люблю делиться вниманием, и что с того? — соглашается Ребекка и задирает бровь, пускай мужчина этого не видит. Его вниманием овладевает мелькнувшая за спиной Чонгука зелёная шаль и уложенные в пучок светлые локоны, в свете солнца тут же засверкавшие золотистым.       — Прошу прощения за задержку!       Выглядит ступившая из дома Амелия изумительно. Платье сидит на ней так, что невооружённым глазом заметна рука мастера. Джейн издаёт восторженный возглас, стоит завидеть долгожданно появившуюся на пороге подругу.       — Такой красавице простить можно всё!       Смущённо улыбнувшись, Амелия скрытой перчаткой рукой находит руку Чонгука, с которым ровняется, и переплетает их пальцы. Он оборачивается к ней, собираясь было попрощаться, но девушка сама подаётся ближе и, поддев его подбородок, оставляет поверх его губ прощальный поцелуй. Ребекка умилённо воркует со своего места на заднем сиденье, но Чонгук, застигнутый врасплох публичным проявлением любви, которая их с Амелией должна связывать, не уделяет этому внимание. Только девушка не даёт ему отреагировать. Мягкое «до вечера» слетает с коснувшихся его губ, когда она отстраняется и, уведя пылающие робостью глаза на ступеньки, в пару парящих шагов спускается навстречу автомобилю.       Чонгук провожает её взглядом перед тем, как перевести его на сидящего за рулём Фреда. Глаза того тоже смещаются к нему, но только на мгновение. Крепче сжав руль, Фред склоняет голову и уводит её в сторону. Лишь в боковом зеркале можно было бы заметить, как тонко сжалась линия его рта.       Подошедшая к автомобилю Амелия тянется к ручке задней двери, однако сидящая ближе всего к ней Ребекка пододвигается вплотную, тем самым заняв место, и невозмутимо улыбается.       — Вам следует сесть спереди, Амели. Втроём нам здесь будет очень тесно.       Растерянно замерев, Амелия переводит взгляд с подруги на пустующее переднее пассажирское сидение и затем — на водителя. Не нужно видеть её лицо, чтобы по поджавшимся плечам и проступившим под шёлком лопаткам понять, как порозовела её кожа.       Фред, с заметной резкостью       обернувшись, ловит метнувшийся к нему взгляд голубых глаз и склоняется через сиденье, чтобы услужливо распахнуть дверцу изнутри. Тем самым приглашает сесть, однако застывшая Амелия всё равно колеблется.       — Разве Вы не говорили, что Вас укачивает на заднем сиденье? — уточняет Джейн, и не подозревая, на какую почву ступает, вклинившись прямо по линии соприкосновения.       По движению головы Амелии Чонгук понимает, что она хочет оглянуться на него, но сдерживает себя. Расправив плечи, она наконец отступает назад, чтобы обойти раскрытую для неё дверь, и, поддев юбку, опускается на несомненно напитанное солнечным теплом кожаное кресло рядом с водителем.       Их с Чонгуком глаза встречаются поверх дверцы автомобиля перед тем, как тот трогается с места. Он провожает Амелию улыбкой, и на удивление она выходит искренней. Чонгук не чувствует беглый поцелуй, оставленный там, где губы исказились в прощании, которого он так ожидал в желании остаться наедине. Не чувствует и ревности, что должна была взыграть в нём от неподдельного желания другого мужчины приблизиться к его супруге.       Ревности, что воспламенила глаза этого другого, как бы он её ни подавлял, когда Амелия решилась на поцелуй своего законного мужа у него на глазах.       Чонгук вдумается в причину этого несомненно импульсивного поступка позже. Сейчас план его заключается в другом.       — Хорошего вам вечера, — окликает он собравшуюся выезжать компанию.       В ответ поверх удаляющегося рёва двигателя наперебой слышатся голоса, желающие Чонгуку того же.       Последнее, что он видит, прежде чем покинуть веранду, это улыбки предвкушающих поездку Джейн и Ребекки и опущенную к коленям голову Амелии, скрытую подаренным ей на их венчание платком.

***

      Трель телефонного звонка вырывает из чтения, в котором Чонгук затерялся с мгновения, когда автомобиль Фреда покинул его участок. Он непроизвольно хмурится, пытаясь и проваливаясь в предположении, кто мог бы звонить ему на дом в выходной день. Одна лишь сокровенная догадка о сущности звонящего закрадывается в мысли и разрастается там вьющимся плющом, порождая волнующую судорогу в подушечках пальцев. Такую, что письмо чуть не выскальзывает из ладони Чонгука ему в ноги, когда он свешивает их с постели, чтобы дотянуться до телефона, прежде чем то же на первом этаже может сделать миссис Рейчел.       По другую сторону звонка не слышится ничего, даже привычных телефонной линии помех и перебоев связи. Складка между бровями Чонгука становится заметнее. Он решает нарушить тишину первым.       — Говорите.       — Что, если мне хочется услышать твой голос?       Мурашки пробегаются от загривка до позвонков, пересчитывая каждый, прежде чем мелкими фейерверками взорваться под потеплевшей кожей.       — Ты слышал его вчера, — отзывается Чонгук, прижав телефонную трубку так близко, что его голос был различим лишь тому, кому предназначался. Словно его в уединении спальни может услышать кто-то ещё. Это смущение сложно побороть. Чонгук и не пытается.       С того конца телефона ему отвечают с невозмутимой мягкостью.       — И надеюсь, что услышу сегодня.       Чонгук удивлённо сводит брови к переносице, однако теперь складка между ними вызвана не расстройством. Напротив — радостным предположением.       — Ты вернёшься раньше?       — Вот-вот сяду в машину.       Тэхён должен был провести в Нью-Йорке три дня, с расписанным по часам графиком. Чонгук и не ожидал, что они увидятся так скоро. Это не может не сбить сердце с привычного ритма и краской не показаться на раздавшихся в улыбке скулах.       — Я буду ждать.       Последнее из писем покоится в бережно обхвативших бумагу пальцах, в то время как второй Чонгук крепче перехватывает телефон. Он не замечает, как затаивает дыхание. Это вошло в привычку, когда замешан Тэхён.       От понимания, что они увидятся этим же вечером, охватывает дрожь. Её усугубляет раздавшийся прямо на ушко тёплый голос.       — До вечера, Чонгук.       Он слишком бездыханен, чтобы ответить.       Звонок обрывается длинным гудком, но Чонгук не ощущает потерянность упущенной нити разговора. Его наполняет предвкушение встречи, о которой он и не смел загадывать так скоро. Казалось бы, их жизни протекают на соседних участках, но Чонгуку этого мало. Он никогда не считал себя жадным, не отличался ненасытностью и нетерпением. Скорее напротив. Однако то, что творится в его сердце теперь, когда фитиль того воспламенился до искр, пронизывающих по самые подушечки пальцев, ощущается возвращением в родную гавань, в которой Чонгук и не надеялся сбросить якорь своей потерявшейся в притворстве души.       Вопреки пониманию, что в считанные часы они с Тэхёном окажутся лицом к лицу, чего не заменят никакие письма, он бережно собирает их и складывает в конверты, чтобы вернуть на место. Драгоценная стопка ложится рядом с корреспонденцией от родителей, что задолжали Чонгуку ответ на последнее его письмо. В нём Чонгук не упомянул о надломе, что разорвал киноплёнку его жизни на две части — блеклое «прежде» и сладостное «сейчас». Возможно, когда-нибудь… Фантазия об этом прошибает тысячей мелких иголок, но Чонгук не может сказать, что уколы их болезненны. От предвкушения их всё равно тянет зажмуриться.       Он обхватывает было узорчатую ручку, чтобы задвинуть полку прикроватного столика, но замирает на полпути: глаза вдруг падают на свекнувшее в движении на безымянном пальце кольцо. Миг Чонгук колеблется, но этот миг быстротечен. Сморгнув застеливший взор морок сомнения, он стягивает ободок по недрогнувшим фалангам и оставляет его подле покоящихся в столике украшений перед тем, как наконец вернуть полку на место.       Чонгук отправит ещё одно письмо вместе со следующим отбывающим в Китай судном. Сейчас же он отправляется сам, в путь, который воспроизвёл бы вслепую, под покровом самой тёмной ночи, что стала для него в этом пути пособником и верной спутницей.       Дом Тэхёна встречает привычной тишиной. Не слышно даже голосов и перемещений прислуги, что всегда пребывает в стенах особняка на случай своей надобности. Чонгук выучил имена тех, кто служит его хозяину, с кем-то не раз вступал в поверхностный, но оттого не менее вежливый и искренне вовлечённый разговор. Однако сейчас никто не попадается ему на глаза. Это и к лучшему.       Сладостное лимбо их потаённости не будет надорвано ничьими любопытными взорами. Не в сулящий лишь лишённую тревог негу вечер.       Лестничный пролёт отзывается эхом на взбирающиеся по мраморной плитке шаги. Из своей памяти Чонгук черпает путь от ведущих в сад задних дверей до рабочего кабинета, по которому когда-то Тэхён провёл ему экскурсию. Кажется, что это было так давно. В тот день они заручились обещанием вести корреспонденцию, положившую начало для разговоров за пределами знания их общих друзей. Начало конца для притворства, что их не тянет друг к другу. Что их души, разлученные разрухой, падением родины и необъятными океанами, вновь друг друга не нашли.       Закрепившие обретение строчки проносятся в голове и сейчас, пока Чонгук ступает по дому, который уже не кажется ему таким холодным и одиноким.       Кабинет он находит неизменным с первого и последнего своего визита. Те же книжные полки, тот же письменный стол, тот же земной шар, заключённый в позолоченном креплении. Подушечкой пальца Чонгук находит на нём Китай. Как бы ни расцветала его жизнь на этом конце Земли, Чонгук не может не скучать по родному дому, что свёлся до маленькой точки в окружении пересечённых им некогда морей.       С беззвучным вздохом он отрывает взгляд от глобуса и хочет пройти к окну, чтобы распахнуть шторы и пропустить в кабинет свет заходящего солнца и воздух, напитанный свежестью и цветением сада. Только останавливают Чонгука две книги, выложенные на краю письменного стола. Одну из них он узнаёт по обложке. Последний из сборников рассказов, переданный им Тэхёну. Поверх знакомого истёртого переплёта лежит словарь, один из тех, что мужчина показал ему, когда Чонгук оказался в этих стенах впервые и узнал, что живущий в них потерял связь с родной культурой и языком.       И теперь с его помощью и поддержкой Тэхён эту связь обретает заново.       На губах показывается скромная, но чистосердечная улыбка. Она же становится шире, наполнившись сначала неожиданностью, затем — трепетным предвкушением, когда из-за всё же приоткрытого Чонгуком окна он слышит характерное трение шин об асфальт.       Поспешно он зажигает свет в кабинете и, замявшись лишь на мгновение, приоткрывает дверь. Особняк такой просторный, что с этого его конца не слышится, как хозяин перешагивает порог и как наверняка встречает его прислуга. Чонгук остаётся у окна, задержавшись взглядом на том, как наполовину скрылось за горизонтом садящееся солнце. Пейзажи восточного побережья никогда не перестанут лишать его дыхания, особенно в столь живописный миг заката.       Более бездыханным Чонгука способен сделать лишь тот, из чьего окна он лицезреет сей красочный вид.       Его не заставляют ждать долго. Стоит приближающимся шагам послышаться из коридора, как Чонгук отталкивается от подоконника и, сцепив пальцы перед собой, порывается навстречу. Слова приветствия путаются в пути от разума до губ, но он не успевает обмолвиться ни одним — его губами завладевает поцелуй, неутолимый и пылкий, когда Тэхён в несколько шагов сокращает расстояние между ними и привлекает его к своей груди.       Обхватившие шею ладони ощущаются штампом, припечатанным надёжной рукой законного получателя. Одеколон мужчины обволакивает со всех сторон коконом, из которого не хочется выпутываться. Чонгук не думал, что способен истосковаться за какие-то сутки разлуки до дрожащих ладоней и зажмуренных век. Поцелуй в самом прекрасном из смыслов обжигает губы и слабостью оковывает тело, что льнёт навстречу желанным объятиям. По тому, как держит его Тэхён, очевидно, что его тоска взаимна, и это пробирает до дрожи. Ему не хочется Тэхёна отпускать. Каждым касанием Чонгук напоминает себе о том, что мужчина в его руках реальный. Не выдуман сознанием, исчернённым тоской по пламени, которое он и не надеялся в своей жизни испытать.       Его ладони ложатся на грудь, в кармане на которой свёрнут его платок. Поддев лацканы, Чонгук притягивает Тэхёна ближе и позволяет себе тихий ах, когда поцелуй пробирается глубже, в самые недра его существа, прежде чем обрывается столь же скоропостижно.       Он никогда так не целовал. Его никогда так не целовали.       Чонгуку кажется, что он родился заново.       — Я привёз тебе кое-что.       Губы обжигает голос, грудной и наполненный хрипотцой, от которой сердце принимается биться пуще прежнего. Он заставляет себя распахнуть веки и едва отстраниться, чтобы встретить обратившийся к нему взгляд. От него на мгновение забывает, как дышать. Тэхён так близко и смотрит столь проникновенно, что Чонгук борется с желанием вновь прижаться губами к его губам, чтобы убедить себя в яви склонившегося к нему мужчины.       Поднявшаяся между ними рука привлекает помутнившийся их близостью взор. Ещё один ах, столь же непроизвольный, срывается с пульсирующих от ласк влажных губ, когда Чонгук видит свисающую с тонкой золотой цепочки подвеску.       — Его изготовила супруга одного из моих знакомых, — продолжает Тэхён столь же вкрадчиво, качнув рукой, чтобы свет преломился в заключённом в металле драгоценном камне. — Оно напомнило мне о тебе.       Завороженный, Чонгук касается нижнего пика звезды, тонкой и такой хрупкой на вид, но в плотности благородного металла в нём нет сомнений. По центру сверкает драгоценный камень, своим блеском подчёркивая утончённое свечение золота. У него нет слов, чтобы описать, как трогает его этот подарок.       Выпустив подвеску, Чонгук отступает и оборачивается к Тэхёну спиной. Ему не нужно говорить вслух, чтобы его поняли. Золотая цепочка своей прохладой обволакивает шею там, где мгновение назад её касались обжигающие ладони. Опустив голову, он наблюдает за тем, как соскальзывает звезда в выемку ключиц, прежде чем веки дрожаще смыкаются от нежности касаний, что проводят вдоль изгиба его шеи и ниже, к лопаткам поверх шёлковой рубашки и до талии, которую огибают, чтобы развернуть его к Тэхёну вновь.       Ему кажется, что сердце в его груди колотится так неистово громко, что мужчина не может не слышать сумбурное биение мышцы, которой завладел. Скулы привычно заливает краска, и потому Чонгук прячется за каскадом спавших на виски волос, стоит вновь поддеть звезду, начавшую неспешно перенимать тепло его кожи. Когда он поднимает взгляд с украшения на подарившего его, то замечает, что глаза Тэхёна устремлены на его держащую подвеску руку.       — Ты без кольца.       Словно в подтверждение своих слов мужчина берёт его ладонь в свою и проводит там, где на безымянном пальце должен сверкать ободок. Чонгук не может оторвать глаз от его лица, но эмоция в том ему не ясна. Напоминает смесь наблюдательности и недоумения, подпитанного нетвёрдой надеждой.       — Оно для меня не значит того, что значит для других, — тихо отзывается Чонгук, эту надежду подпитывая. — Нас с Амелией связывает многое, но не любовь.       Эти слова, произнесённые им вслух впервые, даются недрогнувшему голосу на удивление легко. Должно быть, дело в том, как ласково и в то же время крепко держит его руку Тэхён и как дыхание мужчины своими всполохами касается его помнящие ласку поцелуев губы и пробираются между ними, наполняя жаждой до большего.       Последняя преграда негромким, но пронзительным до звона в ушах признанием обрушивает броню, что годами таила краеугольный камень обмана, поверх которого Чонгук возвёл свою жизнь.       Глаза Тэхёна с обнажённого безымянного пальца поднимаются к его лицу. Спускаются на мимолётное мгновение к ключицам, поверх которых покоится подаренное им украшение. Такое же золотое, но не душащее, пускай обвивает не палец, а уязвимую шею. Одно неверное движение, и цепочка перекроет дыхание и оборвёт его навсегда, лишив лёгкие кислорода. Только Чонгук не ощущает её веса и не страшится того, что это его погубит.       Взгляд Тэхёна на нём может стать последним, что он лицезреет, и лишь тогда Чонгук сомкнёт веки счастливо. Без капли сожаления за то, что никогда в своей жизни не познал бы, каково это, когда на тебя смотрят так. Смотрят и видят. Не то, что хотят, а то, что он есть.       Тень сомкнувшихся ресниц падает на лишённую синевы недосыпа кожу, когда Тэхён поддевает его подбородок и вовлекает в поцелуй вновь. Чонгук раскрывается навстречу, следует порыву и кольцует шею мужчины, вжимаясь грудью в его. Солнце продолжает садиться за окном, окрашивая стены кабинета в оттенок золота, что мелькает между ними остроконечной звездой. Это же золото Чонгук видит в глазах, что распахиваются ему навстречу, стоит предложению угоститься ужином прорваться в их поцелуй. Он отвечает кивком, готовый дать своё явное согласие на всё, что означает быть подле Тэхёна пускай даже на лишнюю минуту, не говоря о целом вечере лишь друг с другом.       — Я не откажусь и от кофе.       Чонгук произносит эти слова на корейском, едва сморщив кончик носа. По забавляющимся искрам в радужках мужчины можно догадаться, что он различил знакомые ему слова. Чонгук никогда особо и не пытался скрыть то, как проникся здешним кофе.       Как и тем, кто этот кофе ему подавал.       — Следуй за мной.       И Чонгук следует. Рука в руку, с горящими губами и глазами, что неотрывно ласкают облачённые в пиджак плечи и тёмные локоны волос, разворошенные его ладонями. Пускай только лишь на этот вечер, но оставляя позади фальшь поддельного золота и вверяя себя в лучи истинного, тёплого, без холодного подтона лжи и притворства, от которого и не смел просить об освобождении.       Цепочка на его шее ощущается меньшей цепью, нежели тонкий ободок кольца, оставленный им у постели.