Без Памяти. Обитель Мрака

Лето тянулось очень медленно. Семейный дом, казалось, погрузился в ещё больший мрак, чем раньше. С той злосчастной ночи прошла почти неделя. Оллин, видимо, достаточно хорошо владел Забвением, раз Ноктуа о случившемся не обмолвилась ни словом. На ней натренировался? Чувство отвращения к собственной семье росло по экспоненте. Ко всем без исключения. Оминис не пронялся словам Марволо и всё равно не одобрял его поведения, но и к Ноктуа возникло неприятное отторжение. Многое в её словах и поступках теперь имело смысл, но от этого юноша не стал почему-то сочувствовать ей больше, а как раз наоборот — всё больше осуждал. Оминис пытался поставить себя на её место, но не получалось. Как бы он ни ненавидел свою семью, сделать то, что с большой вероятностью навредит кому-то из них, подставит под удар их честь и опозорит имя Гонтов во всём магическом обществе, ради личных интересов, не посмел бы. Как можно было не задуматься ни разу о последствиях и поступить настолько эгоистично? Маглы и грязнокровки уж точно не стоили всех этих тщетных попыток доказать, что они не хуже волшебников, ибо это не так. Как бы Оминис не любил свою тётю, но закрывать глаза на её глупые и бессмысленные идеи уже не мог.        Теперь он понимал слова, которые повторял отец. Самое ценное, что у нас есть — это преданность. Не обязательно для этого любить или одобрять, но забота о благе своей семьи должна всегда стоять на первом месте.        Оминис не знал, что ему делать, и выбрал меньшее из двух зол.        — Ты должна всё рассказать отцу. — Юноша пытался говорить жёстко, чтобы ни одно слово не позволило Ноктуа зацепиться и надавить на жалость.        Он застал её на той же веранде, всё ещё штудирующую дневники Слизерина. Женщина, опешив, уставилась на Оминиса.        — Что?        — Я знаю, что ты боишься, но он же твой брат. Вы можете прийти к какому-то общему консенсусу. Он должен знать о том, чем ты занимаешься за его спиной.        — Оминис! — Ноктуа недовольно захлопнула фолиант и принялась прятать всё на свои места. — Ты не понимаешь… Он не понимает…        — Конечно, не понимает! Ты забыла в какой семье родилась?! Я тоже не в восторге от отношения к грязнокровкам, но не собираюсь ради этого жертвовать всем, что у меня есть! Ты о последствиях задумывалась?! Если привычный порядок нарушится, если грязнокровок признают нам равными, мы первыми попадём под удар!        — Послушай себя, — ахнула женщина и, отмахнувшись, попыталась уйти, — говоришь совсем как…        — Да, насчёт «этого». — Оминис преградил ей путь. — О Марволо тебе тоже нужно рассказать. Он не вправе так… поступать с тобой.        Ноктуа от стыда прикрыла рот руками и двинулась в сторону, чтобы обойти парня, уже откровенно обращаясь в бегство, но тот резко схватил её за руку, заставив повернуться к нему лицом.        — Не надо видеть во мне врага, я на твоей стороне. — Оминис попытался нивелировать недопонимание между ними, но женщина упрямо сопротивлялась и выдернула руку.        — Прошу тебя, не лезь! Это тебя не касается! Никого не касается!        — Как я могу не лезть? Хочешь, чтобы я безмолвно наблюдал за тем, как… — Внезапное озарение свалилось, как снег на голову, и юноша медленно разжал руку на её запястье. — Т-ты… не хочешь, чтобы отец знал, ведь так?        Ноктуа молчала, чем лишь подтвердила догадку Оминиса.        — Что ты делаешь? — тихо вздохнул он. — Поощряешь его больные желания… отвлекая внимание? От чего? Что ты задумала на самом деле?        Женщина лишь погладила парня по голове и привычно ответила, что он себе всё напридумывал. А потом внезапно добавила, что Оминис ещё слишком мал, чтобы понимать всю суть происходящего, чем лишь разозлила. Тётя никогда не обращалась с ним так. Может, она и не рассказывала ему всего, но никогда раньше не принижала. Ни из-за возраста, ни из-за слепоты, ни чего-либо другого. Она готова была поставить на кон всё, лишь бы доказать свою правоту?        — Ты не должна превращать невинную цель в личную вендетту. Я готов тебя поддержать, но не ценой благополучия нашей семьи.        — Благополучия? — Ноктуа наигранно расхохоталась. — Семьи? Неужто ты и впрямь ослеп, Оминис? Всё столетиями нажитое Гонтами — не честным трудом и добродетелью. Этот дом прогнил до основания, а люди в нём считают себя чуть ли не всемогущими благодаря кровной связи с тем, кого превозносят до бога. Но при этом, сами избирательно подают его слова миру, а всё неугодное трусливо прячут под напольной плиткой веранды! — С отвращением Ноктуа выплюнула последние слова и, не желая слушать от глупого ребёнка больше ни слова, таки сбежала.        Оминис не понимал, почему она так упрямо верила в то, чему даже не было веских доказательств. Слизерин любил тёмную магию. Обожал её. Экспериментировал с ней. И во многом считал единственно верным решением. Для него тёмная магия была неотъемлемой частью природы чистокровного волшебника, сродни секретному ключу к безграничной власти и могуществу, в полной мере раскрывающей его потенциал. Недостаточно, как считали грязнокровки, было овладеть непростительными или любыми другими заклинаниями, грубо относимыми волшебным обществом к тёмной магии, чтобы сравниться с чистокровным волшебником по силе. Его преимущество было в его теле. Слизерин полагал, что достичь истинного величия поможет только кровь, поэтому и считал маглорождённых «недостойными подражателями». А маглов, за неимением магических способностей, и вовсе сродни тупому скоту. По мнению мага, не магия питала кровь, а кровь питала магию. И не имело значения, насколько искусно волшебник мог овладеть магическими искусствами — без последнего ингредиента всё равно оставался лишь жалкой тенью.        Для Слизерина не существовало чёткого разделения магии на светлую и тёмную. Сам основатель змеиного факультета Хогвартса никогда не употреблял в своих записях понятие «тёмный» к чему-либо, будь то заклинание, обряд или артефакт. Оминис не припоминал ни одной фразы, в которой Салазар выражал искреннюю ненависть к грязнокровкам и призывал их притеснять и убивать. Больше акцентировал внимание на чистокровных волшебниках и их способностях.        Именно это и настораживало больше всего.        Оминис допускал возможность того, что никто из ныне живущих, даже прямых потомков, мог не знать, что «тёмный колдун», на самом деле, имел в виду под теми или иными высказываниями, и, как и сказала тётя, каждый трактовал всё на своё усмотрение и в угоду своим личным интересам. Как это могли делать и противники тёмной магии, или самого Салазара Слизерина и даже факультета школы волшебства, распространяя нелепые предрассудки среди других учеников.        Здравомыслящий, умный человек не стал бы придерживаться какой-то конкретной стороны в столь сомнительной теме, базируясь лишь на слухах, домыслах и поспешных выводах.        Но… большинство людей — идиоты.

***

Не получив должного отклика, Оминис попытался оставить всё, как есть. В конце концов, род Гонтов просуществовал многие столетия, и вряд ли это первый случай, когда на почве наследия Салазара Слизерина у них возникали конфликты и недопонимание. Блондин не хотел вмешиваться, хоть как ему всё происходящее не нравилось, но сперва решил-таки довериться тёте и сделать то, что она просила — дать ей самой во всём разобраться. А может быть понадеялся, что та поделится с ним тем, что найдёт в Скриптории прежде, чем обнародовать и причинить какой-то существенный вред семье.        Несмотря на пережитое Ноктуа ранее, даже из красочного рассказа Марволо, Оминис не верил, что она, спустя столько лет, сознательно порушит и жизнь любимого племянника ради собственной мести. Юноша не мог до конца понять её, ведь никогда никого и ничего не терял. Всего, чего он был лишён в своей жизни, будь то собственное зрение, родительская любовь или достойное признание, не было у него изначально.        Оминису и правда стало казаться, что женщина раздувает трагедию и намеренно привлекает к себе внимание. Слова Марволо с каждым днём начали всё сильнее въедаться в подсознание и находить там отклик и поддержку, а поведение матери с сестрой лишь укрепляли это мнение.        Но Анна была не такой.        И тут Оминис призадумался, что не будь он Гонтом, его жизнь бы пошла в кардинально другом направлении. Мать, едва услышав про его… даже не интерес, а лишь какой-то нелепый намёк на увлечение противоположным полом, не пыталась бы сосватать сына с кем попало. Главное, чтобы кандидатура была «попородистей». Оминис бы имел право, как минимум, на собственное мнение, и оно, даже в тринадцать, обладало бы куда большим весом, чем сейчас.        Так, в постоянных раздумьях и сомнениях, каторжно медленно прошла большая половина лета. Оминис хотел навестить близнецов в Фелдкрофте, но его сопровождать никто не захотел: родители собирались в поездку, прислугу мать не отпустила под предлогом того, что она нужна в доме, а юноше путешествовать в одиночку не разрешили. Ноктуа же сослалась на то, что плохо себя чувствует и обещала съездить с ним через неделю, хотя Оминис знал, что женщина, на самом деле, не хотела отрываться от изучений дневников, пока брат с женой будут отсутствовать.        И лучше бы она поддержала идею юноши. В тот вечер её неожиданно застукали братья. В то время, как родители уезжали куда-то по делам или на отдых, Марволо, Оллин и Офелия пускались во все тяжкие и даже дома не ночевали, но в этот раз парням что-то понадобилось. И если внимание младшего Гонта увиденное не привлекло, то старшего быстро вывело из себя. Судя по всему, о тайнике он знал.        Оминис в это время направлялся в столовую на ужин, но истошный вопль с веранды заставил мгновенно сменить курс. Застав Ноктуа в конвульсиях на полу, он попытался вступиться за неё, но едва двинулся в сторону Марволо, как мгновенно ощутил невыносимую, адскую боль. Каждую клетку, казалось, пронзила тысяча игл, заставив юношу беспомощно свалиться на пол, судорожно и бесконтрольно дёргаясь всем телом. Внутренности выворачивало наизнанку, а рот наполнялся вкусом собственной крови от прокусанных губ и языка. Марволо что-то гневно орал, но Оминис словно провалился под воду и единственное что слышал — это собственный голос в голове:        Пожалуйста, пусть это прекратится!        Боль от Круциатуса нельзя было сравнить ни с чем. Парня, казалось, свежевали заживо. А затем, всё резко прекратилось. Марволо устало пыхтел, будто бежал марафон. Не то от злости, не то… Оминис знал, что непростительные отнимают много сил, а он использовал проклятие уже дважды. Но это его не остановило, он снова переключился на Ноктуа и приказал Оллину поднять младшего брата, пока он ещё приходил в себя.        Оминис испуганно дёрнулся, почувствовав прикосновение, а каждая мышца в руках заныла. Слух начал проясняться, и блондин стал разбирать угрозы, которыми сыпал старший брат в сторону женщины. Ноктуа же покорно молчала, лишь вскрикивая периодически от боли. Не пыталась оправдаться или защитить себя. Ни слова не проронила. Оминис не мог это выносить. Но в этот раз кидаться на Марволо не стал. Да и палочка всё ещё валялась на полу и поднимать её было рискованно, дабы не прилетело очередным Круциатусом.        — Пожалуйста, прекрати, — взмолился Оминис. Он, конечно, понимал, что мольбы парню до Салазаровой задницы, но, может, это хотя бы отвлечёт его внимание от явного увлечения особой, непростительной пыткой.        И у блондина таки получилось. Только не так, как он предполагал. Марволо снова начал толкать речь о том, какая их тётя неблагодарная тварь. Сколько их великодушный отец сделал для неё, а та пытается воткнуть ему нож в спину.        А затем, подошёл и, подняв палочку Оминиса с пола, снова, как тогда, просто протянул ему её. Юноша понимал, для чего Марволо это делает. Не потому, что его брат слепой, а пытаясь вызвать к себе доверие. Почему-то был уверен, что, выбирая между ними, Оминис против брата не пойдёт. А после, «предложил» доказать свою преданность семье — самому использовать Круциатус на Ноктуа. Звучало это предложением, но на деле, блондин понимал, что выбора ему никакого не предоставляют, и мольбы не помогут: либо он применит непростительное на единственном человеке, кто в его жизни значил слишком много, и тем самым Оминис запятнает себя тёмной магией и докажет, что он истинный Гонт, либо откажется и снова испытает пытки на себе. Как бы он ни противился, но вновь пережить эти муки не хотел никогда больше. Сильнее, чем причинить кому-то вред. И вкус крови во рту отчётливо напоминал каждое пережитое мгновение.        Рука предательски дрожала, не повинуясь, и Оминис крепче сжал палочку в руке.        Чем раньше начнём, тем раньше всё закончится.        Удар заклинанием был коротким, и явно не в полную силу, заставив женщину лишь пискнуть. Ещё до того, как опустить палочку, юноша уже знал, что это разозлит Марволо. Так и получилось. Он даже ничего не сказал, а сразу влепил парню по лицу, так сильно, что тот свалился на колени.        — Вот, насколько сильным должно быть желание! — гаркнул он. — Повтори!        Оминис понимал, что пока брат не будет доволен, он их не отпустит. А продолжительные, даже незначительные пытки совсем не лучше. Юноша чувствовал, как ненависть разжигается внутри. Даже подумал, чтобы использовать Круциатус на Марволо, но тихо стоящий позади Оллин тоже был не лыком шит и наверняка не зря проводил со старшим братом столько времени. Поэтому Оминис направил закипающий гнев на Ноктуа и заставил себя. Вытащил наружу всё то, что так тщательно хоронил под хорошими мыслями и теми немногочисленными проблесками света в его персональной темноте. Пожелал причинить боль, заставить страдать, стонать, биться в конвульсиях и рыдать от нескончаемых пыток. Голова закружилась от пронзительных криков.        Оминис ожидал, что ему станет так плохо, что он попросту не выстоит и если не от истощения, то от отвращения свалится в обморок, но всё случилось в точности наоборот. Едва женщина вскрикнула от боли, как тело юноши накрыла тёплая, приятная волна. Онемевшая хватка на рукояти волшебной палочки расслабилась, и Оминис полностью отдался этому восхитительному чувству. Каждым криком, всхлипом, оно покалыванием отдавалось во всём теле и пьяняще кружило голову. Невероятно приятное чувство накрыло юношу, что он вмиг забыл, зачем это делает, упиваясь страданиями.        Желание причинить боль зажглось с такой силой, что он не хотел останавливаться. Ни за что. Желая выжать всё, до последнего сладкого стона. А потом всё прекратилось. Оминис пришёл в себя и наконец обратил внимание на неподвижный силуэт на полу. Братья засмеялись и одобрительно похлопали его по плечу, чем заставили юношу очнуться от наваждения и осознать содеянное. Его будто окатило ледяной водой от мысли, что он мог запытать человека досмерти. И не просто кого-то постороннего или магла, а женщину, которая бы в жизни с ним так не поступила. Которая, по сути, заменила ему мать. Наслаждался её мучениями, как чем-то вполне приемлемым. Но самым ужасным было даже не это. Чувство вины, стыда, скорби смазывал отвратный металлический привкус разочарования. Неудовлетворённость, что всё слишком быстро закончилось. Хотелось ещё.        Оминис боялся к ней даже подойти. Но и сбежать тоже не мог. Поэтому так и застыл в ужасе, наблюдая за последствиями своего решения. Марволо проверил пульс у Ноктуа и, пробормотав «живучая тварь», поднял женщину на руки и понёс в её комнату, наверх, а Оллин последовал за ним, тихо негодуя, что брат уж слишком переключил своё внимание на Оминиса, и ему будто теперь нет рядом с ним места.       

***

До конца лета Оминис просидел в своей комнате, пытаясь избавиться от этого навязчивого, нестерпимого зуда в голове. Никому, конечно же, не было дела до того, что происходит с ним. По возвращении родителей он хотел им всё рассказать, но Ноктуа снова завела пластинку о том, что никто его не поддержит, и если рассказать о пытках, то и их причину тоже придётся раскрыть. Братья, на удивление, молчали.        А спустя пару дней тётя и вовсе исчезла. Не сказав ни слова. Не оставила ни письма, ни даже записки. Оминис предполагал, что она отправилась в Хогвартс, хотя в глубине души надеялся, что она всё-таки сбежала куда-нибудь. К примеру, в Тулон, во Франции, куда она путешествовала к своей подруге ещё подростком и грезила туда вернуться. Ноктуа с особой теплотой вспоминала эту поездку и «незабываемые две недели» на берегу Средиземного моря. Но жестокая реальность подсказывала, что тётя не выбрала бы вариант с побегом.        Оминис перестал выбираться из комнаты даже чтобы поесть. Голод, совсем не физический, мучал парня. Поначалу, он боролся с сомнениями и искушениями, что нахлынули после использования Круциатуса. Не мог понять, почему после применения явно тёмной магии не чувствует никаких последствий, кроме как отчётливого желания использовать её снова. Но, судя по всему, в этом и заключалось главное искушение: хотелось это сделать без чётких намерений кому-то навредить.        На поведение парня всем в доме было плевать. Лишь прислуга периодически аккуратно интересовалась его состоянием, но не слыша в ответ ни слова, просто сменяла почти полный поднос с присохшей едой на другой.        Оминису было страшно возвращаться в Хогвартс таким. Если до этого, ему не терпелось наконец начать новый учебный год, то теперь ожидал этого с ужасом. Он не хотел, чтобы Анна узнала о том, что он сделал. Боялся, что она возненавидит его за такие тёмные, ужасные желания, но в то же время очень хотел снова услышать её успокаивающий голос. Чтобы девушка ещё раз сказала, что всё будет хорошо, и Оминис не виноват, ведь она, как никто другой, знает его и принимает…        Принимала.       

***

Оминис не решался говорить об этом ни с кем. Посчитал, что лучше держать своих демонов внутри, подальше от тех, кого можно было бы ранить. Единственное, он не предвидел, что Анна сама мигом его раскусит. А ночные кошмары заметит её брат, и лишь усилит её настойчивость и упорство. Как блондин ни пытался избегать расспросов, если Себастиан сдавался почти сразу, то его сестра не давала Оминису и шанса это сделать. И подначивала брата, что тот снова лез. Несмотря на то, что их было всего двое, юноша чувствовал себя окружённым со всех сторон и загнанным в угол, словно зверь в ловушке.        Оминис не мог спрятаться от неё даже в крипте, ведь на втором курсе сам показал ей это место. Место, о котором знали даже не все Гонты. О котором ему тайком рассказала тётя, и которым он очень дорожил. Но тогда, узнав Анну поближе, Оминис решил поделиться с ней чем-то своим, в благодарность или же просто так… Девушка оказалась верным, самоотверженным другом и больше года поддерживала его, несмотря на то, что он не настолько же охотно шёл на контакт. Юноша видел в этом даже какой-то магический смысл: разделить с ней что-то секретное, уникальное и особенное, о чём больше никто во всём Хогвартсе не знает. Конечно, Анна сразу же попросила и с Себастианом поделиться этой тайной. Как же без её вездесущего брата? Но блондин не злился на неё. Сэллоу ведь были близнецами, и такой поворот казался очевидным.        Оминис схватил Анну за руку и повёл в крыло Защиты от Тёмных Искусств. Больше выносить это давление юноша не смог, особенно когда девушка заявила, что он не доверяет ей. Обойдя лестницу, взмахнул палочкой напротив причудливого календаря на стене, и стрелки на нём резво закрутились, а затем так же внезапно замерли в нужном положении, и дверь отворилась.        В крипте Оминис и признался в том, что пережил летом. Попытался сочинить наиболее правдоподобную историю, заменив лишь несколько составляющих. О тёте он говорить не хотел, как и о мерзких подробностях деяний своего старшего брата. Тем более, что его терзало совсем не это. Так Ноктуа превратилась в незнакомого магла. Юноша знал, что точно напугает девушку. Боялся, что она от страха предаст его и отправит в Азкабан, хотя прекрасно понимал, что заслуживает этого. Но, к удивлению Оминиса, Анна не испугалась, и не предала. Наоборот, поддержала его, посочувствовала. Он взволновал её, однозначно, но совсем не содеянным, а тем, каким он стал после случившегося. Девушка взяла с него обещание больше никогда не прибегать к непростительным. Несмотря ни на что.        В тот миг он был согласен пообещать ей что угодно, лишь бы она осталась рядом с ним. Тяжесть с души, казалось, наконец спала. Анна умудрилась вернуть ему то, что Оминис думал потерял в тот день — веру в себя. Веру в то, что он не монстр. Не настолько ужасен и потерян для того, чтобы стать лучше.       

***

В последующие полтора года семья не душила Оминиса уже так сильно. То ли из-за Марволо и Оллина, которые постоянно ввязывались в неприятности, то ли из-за новорождённой сестры Алисии, которая оказалась «чистым совершенством». Конечно, после слепого Оминиса любой полностью здоровый ребёнок таким покажется. Но юноша был даже этому рад. Теперь у него была возможность гостить на зимних и летних каникулах у Сэллоу по несколько раз, а пребывание дома не казалось уже таким мучительным, как раньше, ведь он стал для своей семьи почти что полностью невидим.        Может быть, у них просто было слишком много своих забот, а может, как всегда, им было всё равно. С исчезновением Ноктуа и мать перестала до парня докапываться по любому поводу. А под Рождество, на третьем курсе, Марволо снова «отличился». И блондин узнал об этом даже не от родителей, а из «Ежедневного пророка». Статья гласила о жестоком убийстве тёмного волшебника в Лютном переулке. Пресса очень нелестно отзывалась о жертве и упоминала, что маг и сам, до недавних пор, находился в розыске Министерства Магии за убийство. Также молодой репортёр имел неосторожность указать на то, что имелся свидетель, который узнал в убийце Марволо Гонта. На газету семья тут же подала в суд за клевету, а неизвестный очевидец «чудесным образом» испарился. Редакция, естественно, на следующий день напечатала опровержение, но мать однозначно не хотела оставлять всё как есть. Вызванный общественный резонанс, даже если это неправда, погасить одной статьёй уже было недостаточно, и женщина «требовала крови».        Оминис не сомневался, что его брат замешан. Даже если не конкретно в этом деле, то в чём-то подобном наверняка. А после исчезновения тёти, юноша и вовсе желал бы никогда больше не возвращаться домой. Тем более теперь его там никто не ждал.        Близнецы Сэллоу снова позвали Оминиса на Рождество к себе в Фелдкрофт. Атмосфера в их доме всегда кардинально разнилась с его. Много уюта и тепла. Хотя они и жили довольно бедно, в нём пахло эмоциональным достатком. Без родителей, на попечении лишь дяди, который не особо вообще понимал, как справляться с детьми, близнецы общались с ним на равных. И мужчина старался относиться к ним так же. Не высокомерно, как Гонты к Оминису, будто он не их сын, а очередная магическая побрякушка. Вещь, принадлежащая им по праву.        Соломон шутил и дурачился вместе с близнецами и… обнимал. Объятия в семье Гонтов были сродни заразе: никто никогда не проявлял своих чувств даже к близким. Если они у них, конечно, были, в чём юноша всё ещё сомневался. Лишь тётя не гнушалась показывать свои эмоции, чем часто ловила в свой адрес неодобрительное ворчание брата.        Именно благодаря Ноктуа, Оминис не отскочил, как ошпаренный, когда Анна попыталась обнять его в первый раз. Он не мог свыкнуться с такой близостью, для юноши она выходила за рамки дружеских отношений. Чего не скажешь об Анне. Девчонка росла очень любвеобильной, и подобные проявления эмоций были для неё вполне обычными, как банальное рукопожатие.        Но после того, как Марволо насильно заставил Оминиса трогать обнажённое тело Ноктуа, юноша обнаружил, что терпеть не может чужих прикосновений. Даже здороваться за руку стало невыносимой пыткой. Только с Анной это неприятное чувство не возникало. Гонт поймал себя на мысли, что, вероятнее всего, действительно чувствует к девушке нечто большее, чем просто дружбу. И стоило лишь подумать об этом, как коварное предположение намертво засело в голове. Он знал, что родители ни за что не примут её, да и невесть что могут сделать с Анной или её родными, но уже позволил допустить себе возможность этих отношений.        Оминис как мог, отгонял от себя навязчивые мысли. Ко всему, не верил в то, что способен испытывать нечто подобное, как любовь. То, чего он раньше не замечал, что было доселе незначительным: смех девушки, неловкие касания, интонация, запах, теперь занимали все мысли. Даже после окончания четвертого курса отказался от поездки в Фелдкрофт, хотя близнецы присылали ему письма еженедельно и в каждом из них приглашали Оминиса в гости. Юноша умом понимал, что его судьба никогда не сделает ему такой подарок, но не узнать об этом наверняка было ещё хуже отказа. Сомнения терзали его ежедневно, а когда внезапно письма прекратились, мучения лишь усилились.        Оминис решил всё-таки признаться Анне в своей симпатии, как только все они вернутся в Хогвартс. Не хотел скрывать от неё своих чувств, всё же надеялся, что они взаимны. Кроме тёти, более близкого человека у него никогда не было. Кто оставался с ним, несмотря на то, какой он нелюдимый и странный. Он наивно уверовал в то, что кроме неё никто не примет его таким. Если их чувства взаимны, остальное несущественно, не важно, и они смогут всё преодолеть вместе.        Какой наивный идиот.

***

Однажды утром, сова принесла долгожданное письмо от близнецов, но ещё даже не успев поднять его со стола, волшебной палочкой Оминис распознал, что почерк не тот. Почему-то в этот раз письмо писал Себастиан, и радость как-то значительно поубавилась. Блондин к тому времени уже накрутил себя настолько, что считал, Анна обиделась из-за его отказа навестить их и поэтому объявила бойкот. Но содержимое оказалось куда страшнее: вследствие непонятного нападения гоблинов девушка подверглась проклятию. Письмо, одним словом, вмиг вернуло юношу в жестокую реальность — «неизлечимо». От шока парень просто истерично рассмеялся.        Нет, этого не может быть. Это шутка. Просто дурацкая, злая шутка Себастиана. Он часто не понимает, когда переходит границы в своих розыгрышах.        И первым делом бросился собирать вещи, но открыв шкаф, так перед ним и застыл. Если он приедет в Фелдкрофт и подтвердит, что это правда, всё навсегда изменится. До отъезда в Хогвартс оставалось всего два дня. Оминис, смяв письмо в руке, бросил его в камин. Поступил настолько глупо и нелогично, как никогда. Вся его сущность наотрез отказывалась принимать даже сам факт существования письма. Но… к новому учебному году Себастиан приехал один. Оминис ощутил, будто из него насильно вырвали ту часть, где была Она, оставив лишь ошмётки в виде брата.        Какой теперь был смысл в признании? В любом случае, ответит Анна взаимностью или нет, она будет слишком волноваться об этом. Так он поступить с ней не мог. Не теперь, когда она в таком состоянии.        Себастиан же будто помешался. Настолько увлекался поисками исцеления Анны, что напрочь забывал даже о своей безопасности. Оминис чувствовал перед девушкой ответственность за него. Не мог допустить, чтобы её брат ввязался во что-то сомнительное и тёмное ради неё, она бы юноше этого не простила. Гонт помогал ему, чем мог. Шерстил библиотеку. Конечно же впустую. Даже пробрался с Себастианом в Запретную секцию ночью, лишь бы тоже внести какой-то вклад. Доказать, что ему не всё равно. Но, когда заметил в руках Сэллоу книгу по тёмной магии, уже молчать просто не мог. Оминис не хотел рассказывать Себастиану о личном. Шатен был не глуп, но всегда и во всём видел только то, что хотел, поэтому говорить с ним на столь щекотливые и серьёзные темы блондин считал бесполезным. Но другого выбора попросту не осталось.        Конечно, Гонт рассказал ему ту же историю, что и его сестре. Снова пережить, даже мысленно этот ад было невыносимо, но Оминис стерпел.        Ради Анны.        И поначалу, казалось, сработало. Себастиан немного поубавил пыл к тёмной магии и пытался искать среди доступной, разрешённой информации. Блондин чувствовал его отчаяние, одиночество, с которыми близнецу было трудно справляться. Он пытался поддерживать его, как мог, не совсем понимая, что для этого нужно делать, ведь ему раньше не доводилось исполнять такую роль. Оминису было его не понять, он никогда не был близок ни с кем из своих братьев или сестрой, но при этом тоже чувствовал, как сжимается его сердце, каждый раз, когда Анна писала о своей болезни.        Они изредка навещали её в Фелдкрофте. Себастиан постоянно жаловался на то, как легко Соломон сдался и бросил его сестру на произвол судьбы. Они с ним всё чаще ругались, порой прямо с порога. Младший Сэллоу не добирал слова и палил в лицо всё, что думает, а дядя, обладая столь же скверной привычкой, ругался в ответ. Благо, чаще они это делали не в присутствии Анны. Оминис слышал, как ей больно, когда они попадали в «плохие дни». Девушка не могла даже подняться с кровати, она просто таяла, превращаясь в свою тень.       

***

Когда после очередной такой поездки парни вернулись в Хогвартс, Сэллоу внезапно позвал Оминиса в крипту. Блондин ожидал услышать, что он снова влез куда не следовало, нашёл какой-то сомнительный фолиант или артефакт, который обещал Анне спасение. Хоть для этого и нужно было всего лишь что-то осквернить или кого-нибудь убить.        Поэтому признание в любви от Себастиана стало полной неожиданностью. Сначала Оминис решил, что у парня просто стресс. Анне становилось всё хуже, а ни одни поиски не увенчались успехом. Не смогли даже облегчить её страдания. Все разводили руками. Соломон давил каждый раз бросить эту борьбу с ветряными мельницами. И, ко всему, Себастиан чувствовал себя бесполезным. Ему было плохо. А с Оминисом они стали проводить очень много времени вместе. И такое странное и абсурдное интерпретирование их, вроде как, дружеских отношений, в принципе, могло быть в духе Сэллоу.        Но чем больше он говорил, тем сильнее Оминис убеждался, что юноша говорит вполне серьёзно. Причём, похоже, абсолютно потеряв связь с мозгом.        Как он мог, даже задуматься о том, что Оминис может ответить ему взаимностью? Как он мог, поставить под вопрос его ориентацию и репутацию? Хоть на секунду, допустить мысль о том, что Оминиса вообще может привлечь парень? Как он мог, вместо того чтобы всецело уделять время поискам лекарства, тщательнее обдумывать свои действия и чаще советоваться, отвлекаться какой-то хернёй?! Как мог Себастиан использовать болезнь родной сестры, чтобы сблизиться с ним? Заставил Оминиса открыться ему! Предположить, даже на секунду, что сможет заменить и занять Её место?        Ярость, ненависть, презрение, отвращение, ядерное сочетание негативных эмоций закипело внутри с такой скоростью, что, когда Себастиан перешёл на дурацкие комплименты и надежды на что-то большее, Оминис просто не выдержал и ударил его со всей силы, на которую был способен. Он никогда раньше никого не бил. Для блондина физическое насилие считалось недостойным поведением, но он чувствовал, что если не выплеснет этот гнев таким образом, то сорвётся и просто убьёт его там на месте. Запытает до смерти Круциатусом.        Его сестра умирает, а он думает о том, как подобраться поближе ко мне?!        Лишь ради Анны, Оминис выбрал меньшее из двух зол. Снова почувствовал мерзкий кислый привкус крови во рту, совсем как в тот день. Вкус предательства. Стоны и всхлипы Сэллоу луной отражались от стен крипты и мутили рассудок. Эта нездоровая зависимость, которая, казалось, была лишь «побочкой» от Круциатуса, отозвалась в теле снова, болезненным, но таким приятным, тёплым чувством… И Оминис внезапно опомнился. Не без труда ему удалось совладать с собой, остановить очередной пинок и просто сбежать оттуда.        Себастиан и правда вызвал в нём смятение, не только от своего предательства, но и от внезапного страшного осознания, что боль можно причинять более доступными, «простительными» способами. Руки неистово дрожали от дикой смеси ярости и наслаждения, и Оминис ужаснулся от себя самого. Неужели он был готов пожертвовать всем ради одного момента?        Нет, это не Анна была недостойна его, это он был недостоин Анны. Этого чистого, светлого и очень наивного человека, который всегда видел в его чёрной душе проблеск света.        Прости, Анна, но это был лишь мираж.

***

Оминис снова закрылся ото всех. Почти перестал есть и спать. А к выходным собрал вещи и уехал в поместье. Теперь уже ничего не казалось ему домом. Нигде не было места такому, как он. А ещё хотя бы день в комнате с Сэллоу он просто не вынес бы: его печальные, тоскливые вздохи сводили с ума. И Оминис всем сердцем желал продолжить начатое. Юноша знал, что должен был чувствовать вину за всё, что натворил. Но не чувствовал. Умом понимал, что правильно, а что нет, но внутри… всё будто отмирало с каждым днём больше и больше. Чёрная скверна распространялась в нём, заражая каждый уголок.        Ни угрызений совести, ни жалости, ни вины.        Анна умирала телом, а он душой. Оминис больше не общался с ней. Не отвечал на письма и не приезжал. Он понимал, что все его обещания, данные ей — пустые, как и он сам. Блондин с головой ушёл в поиски, копался в домашней библиотеке, пытаясь найти хоть какую-то ниточку. Раз нельзя излечить её, он найдёт способ передать проклятье себе, тому, кто его заслуживает на самом деле. Оминис готов был на всё, чтобы избавить девушку от этих страданий, пожертвовать не только собой, но, если потребуется, и кем-то ещё. Невзирая на последствия. Он считал, что из них двоих, Анну всё ещё можно спасти.        Родители не сразу заметили, что сын вернулся. Лишь спустя три дня, когда Оминис начал донимать их с просьбами отправить к Анне врачей. Не простил бы себя, если бы не попробовал всё. Просил, прибегал к шантажу, заваливал мольбами и необдуманными обещаниями. Блондин уже был готов даже на пытки и Империус, но родители неожиданно уступили.        Гонты, хоть и были эмоционально чёрствыми, но не глупыми и очень расчётливыми. Они, конечно же, всё поняли, но тем не менее согласились в обмен на свои условия. На его нерушимое обещание: после двадцатилетия связать свою жизнь с той, кто получит их одобрение. Оминис знал, что так они ещё больше затягивают петлю на его шее. Назад дороги не будет. Родители не гарантировали ему панацею. Никаких обещаний на исцеление, лишь помощь своими связями, но это давало хотя бы крупицу надежды, в которой тогда он так нуждался. Всё-таки лучшие врачи, целители, колдуны, даже шаманы и прочая шушера Британии, к которой у парня доверия не было, но было у его родителей, займутся этим делом.        Ему придётся отказаться от Анны. Навсегда. Но он без колебаний согласился.        Это была лишь маленькая соломинка, и она могла легко оборваться, но на этом Оминис не собирался останавливаться. Он тайком пробрался в кабинет отца и нашёл в письменном столе письмо от тёти, в котором она говорила про Скрипторий Салазара Слизерина и звала брата с собой.        Так она всё-таки отправилась туда…        Блондин понимал, что вход в тайную обитель одного из основателей Хогвартса и безразличие отца скорее всего стоили ей жизни. Ведь она, за всё это время, написала бы Оминису хоть пару строк.        Нужна страховка.        Он стал незамедлительно готовиться к походу и искать невинного, пока лишь гипотетического, напарника. Хотел отправиться в одиночку, но чутьё подсказывало не повторять всё в точности, как Ноктуа. Сэллоу он по-прежнему игнорировал, не хотел больше с ним даже спать в одной комнате, не то, что говорить. Бывший «друг» вызывал лишь отвращение и, Салазар упаси, чтобы тот его ещё раз коснулся. К великому облегчению Оминиса, Себастиан часто где-то пропадал, видимо, всё ещё пытаясь отыскать лекарство. А когда возвращался, от него неизменно воняло смертью. После очередной неудачи он уходил в запой на несколько дней, а затем снова бросался на поиски.        У каждого был свой бесконечный круг ада.        За это время слишком быстрого взросления, Оминис чётко понял, что важную роль в этом мире играет сила. Чем ты сильнее, умнее, коварнее, тем меньше шансов, что тебе воткнут нож в спину.        Юноша ушёл с головой в учёбу, оттачивал уже полученные знания и жадно впитывал новые. А по ночам отлавливал зверушек в окрестностях и испытывал на них Круциатус, обучаясь самоконтролю. Их ему тоже не было жаль. Жаль было лишь потраченного времени, когда в очередной раз ничего не получалось. Такой плотный режим восстановил Оминиса, хотя бы частично, физически, даже несмотря на то, что он спал лишь под зельями и насильно ел.        К концу пятого курса у Оминиса наконец-то получилось применить легилименцию на случайной первогодке в библиотеке. Удобнее всего было практиковаться на детях. Их мысли менее спутаны и более примитивны. Получилось это далеко не сразу, а лишь спустя четыре месяца ежедневных походов после уроков и непрерывных попыток перестроить умение под свои особенности, которые лишали его очень важной составляющей — зрительного контакта. Конечно, это было необычайно трудно и получалось очень обрывисто и недолго, но получалось. Оставалось лишь отточить мастерство и расширить возможности новоприобретённой способности.        Это была личная, воодушевляющая победа. Оминис смог не просто освоить что-то настолько сложное самостоятельно, в столь юном возрасте, но обойти привычные правила магии и подстроить её под себя. Подчинить себе.        Теперь юноша стал замечать преимущества рождения в семье Гонтов. До этого, ни обширная библиотека с кучей запрещённой и опасной литературы, ни связи семьи, ни их деньги и уж тем более кровь, не играли особого значения в его жизни, но сейчас, всё это казалось невероятно полезным и значительно облегчало и ускоряло достижение поставленных целей.        Периодические отчёты о состоянии и обследовании Анны, пересланные родителями, Оминис ждал, как дождя после долгой засухи, но все они оказывались неутешительными и оставляли после себя лишь чувство пустоты. Только собственная цель и самонадеянность давали сил продолжать.       

***

На зимние каникулы Оминис остался в замке. Наконец-то за столь длительное потерянное время появился реальный шанс воплотить свой план. У Гонта репутация складывалась не лучшим образом. Его фамилия отгоняла всех окружающих от парня, как от огня. За все шесть лет только близнецам Сэллоу хватило наглости и смелости увидеть в Оминисе обычного школьника, а не наследника Салазара Слизерина. Изредка бывали какие-то нелепые попытки от посторонних наладить контакт, но чем старше становился юноша, тем строже их пресекал. Самые странные и частенько нелестные эпитеты — единственные спутники, которые остались у Гонта. Он, конечно, никогда не позволял себе неподобающее поведение, главным его оружием было безразличие, но порой очень хотелось повторить то, что он сделал с Сэллоу на ком-то ещё. Благо, даже слепота играла ему на руку, ведь без зрительного контакта вероятность того, что находящийся рядом человек заговорит с парнем стремительно снижалась к нулю.        Но были у юного Гонта и поклонники. Как девушки, желающие стать частью древнего аристократичного рода, так и фанаты Салазара Слизерина, которые с пеной у рта доказывали каким великим был этот маг и мечтали вкусить его «запретных, сакральных знаний» … что бы это не значило. Оминис таких подлиз особо на дух не переносил, но так уж удачно случилось, что среди них был особо больной Слизерином на голову третьекурсник по фамилии Нотт. С именем настолько дурацким и длинным, что блондин даже не пытался его запомнить.        Наследник основателя факультета щедро подогревал интерес третьегодки незначительными подробностями о тёмной магии и революционных взглядах Салазара Слизерина. Столь крохотные знания, причём частично уж очень сильно приукрашены, затруднительно было бы использовать в каком-то мутном деле и не имели под собой абсолютно никакого подкрепления, кроме слов, но они помогали держать парня на поводке.        Как только большинство учеников разъехались по домам, Оминис предложил ему увлекательную авантюру, отчего Нотт пришёл в дикий восторг. Идиот не понимал, во что ввязывается, а блондин до последнего держал его в неведении, чтобы не спрыгнул с крючка. Ему нужна была послушная страховка.        Когда вход в Скрипторий за ними захлопнулся, третьегодка поначалу даже не занервничал. Уверенный голос Оминиса не давал усомниться в том, что наследник Салазара Слизерина точно знает, что делает. Хотя тот понятия не имел. Но, обнаружив останки Ноктуа перед жуткой дверью без ручки и замка, юноша на короткое время выпал из реальности. Одно дело подозревать о её трагичной судьбе, а совсем другое застать эту печальную картину самолично. Несмотря на то, что казалось, внутри юноши не осталось ничего живого, там будто снова что-то умерло.        Пока Нотт начинал потихоньку паниковать, Оминис изучал вещи тёти и читал последние записи в её дневнике. Несмотря на то, как отец поступил с ней в прошлом, Ноктуа до последнего пыталась раскрыть ему глаза на то, что видела она. Вот только ему это было не нужно. Доверие делает людей уязвимыми, и тётя поплатилась за свою глупость жизнью. Оминис знал, что отец получил её письмо. И если бы он хотя бы пришёл за ней… Но мужчина предпочёл безучастие. Не смог убить сестру собственными руками не потому, что любил. Как и сказал Марволо, просто потому, что она Гонт, но на её судьбу и жизнь отцу было плевать.        Всё дело в этой проклятой крови.        А затем, рядом с истлевшими останками, нащупав кончиками пальцев нацарапанную надпись на каменном полу, Оминис внезапно рассмеялся. Совсем не от радости. Как-то горько и очень зловеще. Настолько, что Нотт даже спрашивать не стал что с ним, а сразу бросился наутёк.        Вот только бежать было некуда.        Путь пролегал один — вперёд. А единственный ключ, которым можно отпереть эту заколдованную дверь, нельзя было использовать на себе — заклятье Круциатус. Ноктуа слишком поздно всё поняла. А ещё так искренне переживала, в последней записи своего дневника, что отец придёт за ней и тоже попадёт в ловушку…        Глупая женщина. Слишком наивная… Отправиться в одиночку в Скрипторий тёмного мага, пытаясь разглядеть в его сущности проблески света… Безрассудно смелая. Достаточно для того, чтобы покончить с собой, дабы не сойти с ума и не умереть в муках от голода и изоляции. Преисполненная такой редкости, для рождённого в семье Гонт, как надежда, Ноктуа сдалась слишком быстро. Потому, что на самом деле знала — никто её не спасёт.        Лучше бы она написала Оминису. Предупредила. Он бы не оставил её там, знал бы наверняка. Юноша чувствовал какое-то сожаление, что не сделал ничего, чтобы помочь Ноктуа, но она сама предпочла всё сделать по-своему. Предпочла не ввязывать малолетнего племянника в свои планы. А зря. В этой семье она могла полагаться лишь на Оминиса, но была слишком самоуверенной, чтобы допустить хотя бы возможность провала.        В истлевшем кармане мантии тёти Гонт нашёл медальон, которым она когда-то хвасталась перед ним, и забрал с собой. Ей этот артефакт уже был ни к чему, а оставлять тому, кто сунется сюда после слизеринцев, тоже не хотел, как и волшебную палочку и дневник Ноктуа.        Дальше же предстояла самая сложная часть, но Оминис не колебался. Не спрашивал разрешения. Другого решения попросту не существовало. Нотт сопротивлялся, но это было неважно, блондин уже заранее решил, что всё их общение и это приключение парню помнить ни к чему.        Мучительные тренировки не прошли даром, и применение Круциатуса не вышло из-под контроля, а длилось ровно столько, сколько было нужно. Собственные безумные желания всё так же переполняли мысли Оминиса, но больше не имели над ним власти. Он не позволял себе провалиться в них с головой, отчего чувствовал себя всемогущим. Юноша решил, что не осталось ничего, с чем он бы не справился, что не смог бы себе подчинить.        Пока мелкий слизеринец отходил, Оминис вторгся в скрипторий, бегло пройдясь по тому, что хранилось в скрытом от обитателей замка уголке, куда веками не ступала нога человека. Нашёл безопасный выход оттуда, а затем вернулся и подчистил Нотту память таким образом, чтобы тот не смог вспомнить о Скриптории ни малейшей подробности. Но всё же в подарок кое-что оставил — чувство опасности рядом с Гонтом. Чтобы третьегодка впредь, завидев Оминиса, ожидал чего угодно и обходил его за километр.        Лишь после всех проделанных манипуляций, он вывел Нотта в подземелья и бросил у входа в общежитие. Никто не поверит бредням парня, даже если тот и попытается что-то вспомнить и рассказать. Что с ним потом будет, Оминису было уже плевать, он вернулся в Скрипторий и принялся исследовать всё, что там находилось.        Дни сменялись неделями, а те месяцами. Надежда на спасение Анны то рождалась, то умирала заново. Блондин сразу видел все подводные камни и скрытую суть между строк. Всё, что там находилось, тянулось во тьму и не обещало абсолютно никакой помощи, которая была ему так необходима. Он провёл в Скриптории почти полгода, изучил каждый фолиант, каждую рукопись и свиток, каждое слово в них, но пустота не заполнилась ни каплей надежды.        Если уж даже тёмная магия не способна ни излечить, ни хотя бы передать это проклятие другому, то что может быть ещё могущественнее? Куда стремиться дальше?        Оминис откинулся на спинку огромного кресла и обречённо, тяжело вздохнул. Он должен был проведать Анну, извиниться за всё. Не хотел видеть её такой, но понимал, что обязан это сделать. Ради неё самой. Чтобы девушка до конца своих недолгих дней не думала, что он бросил её, хоть он именно это и сделал.       

***

Несмотря на жаркое июньское солнце, Оминиса то и дело пробивала дрожь. Он всё ещё боялся встречаться с Анной лицом к лицу, но и очень этого хотел.        За два года, которые юноша с Анной не виделись, оба заметили значительные перемены друг в друге. Девушка отметила, каким статным и взрослым стал Оминис, но по её интонации было ясно, что бросилось ей в глаза не только это. Юноша же про себя подумал, что она совсем перестала быть собой. Даже голос звучал иначе и пахла она по-другому.        Анна начала расспрашивать про брата и о том, почему они не вместе. Так и выявилось, что брат её тоже бросил и не навещал уже очень давно. Оминис понимал, что должен был бы почувствовать угрызение совести за то, что их с Себастианом стычка отразилась на его сестре, даже если это было не так, но… всё, о чём Гонт мог думать в тот момент, что от той нежной, очаровательной, ласковой Анны не осталось и следа. Его личного проблеска света, которым она, казалось, когда-то была. Девушка превратилась в жалкую оболочку, волочащую остатки дней своего существования.        Оминис осознал, что уже потерял её. Где-то в тот период, когда сбежал. Когда решил прекратить с ней общение и отказался от неё, переключившись на саморазвитие. Когда наивно, самоуверенно посчитал, что будь он сильнее, могущественнее, обязательно нашёл бы решение. Вот только не успел помочь ни ей, ни себе. Несмотря на все знания, которые блондин успел усвоить, этого всё равно оказалось катастрофически мало. Он по-прежнему оставался бесполезным, как и два года назад.        Оминис бесповоротно профукал свой шанс в последний раз застать Анну прежней. В груди сдавило так сильно, что, лишь бы больше не слышать её душераздирающий, фальшивый голос, юноша, задыхаясь, выбежал наружу. Ощутил такую невыносимую боль утраты, что пытки от Круциатуса казались теперь лёгким массажем. Оминис не понимал куда делось его отточенное самообладание, когда оно было так необходимо. Всё, что он мог — это беспомощно спрятаться за углом дома, пытаясь справиться с навалившемся горем. Даже когда юноша подтвердил свои опасения и нашёл останки Ноктуа, ему не было настолько больно, как сейчас. А ведь тётя всю его жизнь заботилась о нём и была рядом.        Вернуться в дом Оминис так и не смог. Свыкшийся с мыслью, что он просто не способен к состраданию, к каким-либо чувствам, юноша испуганно отрекался от всего этого дерьма, что переполняло его сейчас. Как тогда, в лавке Олливандера. Он лишь желал превратиться в камень, в глыбу льда и навсегда забыть о той, кто бросила его одного.       

***

Наступил новый учебный год. За всё лето, после визита к Анне, он решился навестить её ещё дважды. С одной стороны, не хотел оставлять её совсем одну, она просила приезжать почаще, но находиться с ней рядом было просто невыносимо. Девушка пыталась делать вид, что всё хорошо и даже строила планы на будущее… будто оно у неё было. Эта фальшь раздражала только сильнее, но он терпел. Ради неё.        Анна всегда была проницательной, а потому сразу поняла, что Оминис с её братом «что-то не поделили».        Естественно. Отношение к происходящему.        Юноша не стал ничего говорить, просто отмалчивался. Даже не знал, как можно, в принципе, в приличной форме, описать то, что произошло у них с Себастианом. Как рассказать его сестре о том, насколько он разочаровался в человеке, которого считал своим другом и который должен был из кожи вон лезть, чтобы спасти сестру. А он…        Анна же, после тщетных попыток уговорить Оминиса помириться с Себастианом, начала давить на жалость, лишь бы добиться своего.        Несколько месяцев Оминис жил один. Он переехал в роскошную комнату для двоих, куда обычно селили самых выдающихся семикурсников факультета, в качестве поощрения. Но ни радости или гордости от этого он не почувствовал. Даже разочарования и гнева, когда узнал, что родители этому поспособствовали. Оминису было всё равно.        Теперь уже ничего не имело значения: ни его успехи, ни собственное имя, ни он сам. Гонту было плевать, даже когда Сэллоу снова подселили к нему. Чувство всемогущества улетучилось, и вызывало лишь собственные насмешки. Абсолютно всё потеряло смысл в тот миг, когда Оминис понял, насколько он беспомощен и бесполезен. Не способен ни на что, лишь быть невзрачной тенью своей семьи. Тем бракованным ребёнком, которого никто не хотел.        Он продолжал ходить на занятия, абсолютно не слушая преподавателей, ведь всё, что они проходили, Оминис уже давно изучил. Заходил в Большой зал к назначенному времени, отрешённо посидеть за столом без аппетита. Бесцельно где-то бродил по замку и прилегающей территории. И ложился в кровать после отбоя, не смыкая глаз до утра. Не прибегал больше к помощи зелий, потому что собственное существование уже потеряло всякий смысл.        И каждый новый день ничем не отличался от предыдущего.        Оминис потерял вместе со всем даже счёт времени. Не думал, не ел, не спал. Не хотел.        Какой в этом смысл?        Так бы жизнь слизеринца и закончилась, утонув в расползшемся мраке и, казалось бы, бесконечной депрессии. Оминис бы продолжил упиваться жалостью к себе и доводить до полного истощения, пока однажды обессиленное тело окончательно не перестало двигаться и дышать. Но привело его в чувство осознание, что какая-то мразь расстёгивает и пытается снять с него штаны. Оминис протянул руку вперёд, ожидая узнать в мерзком извращенце Сэллоу, но, к собственному удивлению, это была какая-то девчонка. Кажется, курсом младше.        Она без умолку щебетала о том, что они великолепная пара и как не может дождаться, когда они после выпуска сыграют свадьбу. Девчонка то и дело повторяла, что это судьба свела их вместе и прочую ересь о звёздах и предсказаниях…        Оминиса словно лопатой огрели по голове. Он не задумываясь схватил нахалку за плечи, подорвался и повалил её на кровать. Голова мгновенно закружилась, а тело отказывалось подчиняться. Ломота в мышцах и слабость свидетельствовали о сильном истощении. Девушка лишь хихикнула, подумав, что Гонт наконец-то соизволил проявить инициативу, пока он не сел на неё сверху, намертво вцепившись в её хрупкую шею. Вспыхнувшая ярость затмила все другие ощущения и эмоции, а кровь мгновенно вскипела в жилах. Девчонка затрепыхалась, как маленькая птичка, не успев даже закричать, из груди вырвался только сдавленный хрип.        Холодный пот струйкой потёк по позвоночнику парня, а тело прошиб озноб. Оминис не мог поверить, что ослеп аж настолько. Позволил какой-то швали воспользоваться своим состоянием, воспользоваться собой, ради достижения своих собственных мерзких целей.        И сколько уже раз?!        Девчонка билась в истерике, царапалась, извивалась под ним, но он продолжал припадочно сдавливать её горло до тех пор, пока она не отключилась.        — Блядь… — Оминис разжал пальцы почувствовав, как тело под ним обмякло и второпях махнул рукой в сторону прикроватной тумбы. За мгновение в руке оказалась волшебная палочка. — Реннервейт! Только не вздумай сдохнуть, мразь! — Юноша ударил девчонку по лицу так сильно, что резкий хлопок пронзил уши, и та, очнувшись, громко и жадно вдохнула и мгновенно разрыдалась.        Оминис крепко схватил её за подбородок, еле сдерживаясь, чтобы не придушить эту тварь снова.        — Если ты ещё хоть раз заговоришь со мной, приблизишься ко мне, даже просто посмотришь в мою сторону, я выпущу тебе кишки на глазах у всей школы! Поняла?! — рявкнул он, слез с девчонки и махнул рукой в сторону двери. — Исчезни!        Девчонка в слезах быстро собрала с пола своё шмотьё и пулей выбежала из комнаты.        Тело неистово дрожало. Оминис даже не понял, где находится. Какой сегодня день или даже время суток. Он выпал из реальности так внезапно. И непонятно насколько. Юноша быстро поднялся и от слабости снова свалился на кровать. В голове начали всплывать размытые события прошлых дней. Он вспомнил эту девчонку. Как она много раз ненавязчиво обхаживала его с самого первого дня учебного года. Подходила к Оминису или подсаживалась в главном зале. Несколько раз перехватывала его в саду. И всё без умолку трепалась о чём-то.        А самое главное, юноша сам согласился, когда она напросилась к нему в комнату, и кажется, он хотел… просил?… чтобы она осталась с ним.        Зачем?        Как можно было так опрометчиво рискнуть своей недолгой свободой, ради какого-то бесполезного, разового перепихона?        Оминис, несмотря на, казалось бы, тот возраст, когда сперма должна бить в голову от одного только вздоха, был слишком не заинтересован в физической близости. По крайней мере, так ему всегда казалось. Скорее даже наоборот, видел в физической связи лишь множество проблем.        Юноша признавал, что присутствовало некое любопытство, которое книги и даже запрещённая литература не могли утолить в полной мере, но бросаться в этот источник новых неиссякаемых переживаний с головой Оминис совсем не желал. Да и лиши кого-нибудь из нахалок девственности, потом отвязаться от них оказалось бы невозможным. А они только этого и добивались.        Оминис привёл себя в порядок и, почувствовав сильный голод, потянулся к комоду за яблоком. Затем отыскал свои часы и узнал, что была середина ночи. Но в комнате висела тишина. Всё-таки был бы Сэллоу здесь, он вряд ли бы молча позволил произойти тому… что произошло.        Блондин снова сел на кровать. Голод и бессонница совсем подкосили его. Лучше было сейчас прилечь и поспать, но спать он не мог, поэтому просто лежал и думал, стоит ли ему пить это дурацкое снотворное зелье. Решил, всё же стоит. Ещё одна такая непредвиденная ситуация приветственно махала ему перед лицом Азкабаном за убийство.        Даже помереть спокойно не дадут.        Дверь тихо скрипнула, заставив Оминиса насторожено дёрнуться. По комнате прошлись знакомые, тяжёлые шаги в сторону второй кровати, и та скрипнула.        — Салазар бы тебя побрал, как же ты воняешь гарью, — пожаловался Оминис прежде, чем понял, что сказал это вслух.        Шорох одежды резко стих и нависла гробовая тишина.        Зачем я это сказал?        — Т-ты это мне? — неуверенно переспросил Себастиан.        — А ты видишь здесь кого-то еще? — поздно было идти на попятную.        Оминис никогда бы не признался в том, что что-то способно вывести его из равновесия. Как и никогда бы не показал своё смятение. За это можно очень серьёзно поплатиться. И не только ему. В последний раз, когда блондин позволил эмоциям вырваться наружу, он избил Сэллоу до полусмерти. Угрызений совести Оминис, конечно, не чувствовал, но повторять это снова совсем не хотел. Поэтому он всегда и в любой ситуации старался предвидеть последствия и ко всему быть готовым. Даже если это не так. И теперь ему это удавалось.        — Извини… сейчас… — Суетливо закопошился Себастиан и начал впопыхах очищать одежду заклинаниями.        На душе внезапно стало так тоскливо и горько, будто Оминис снова вернулся в тот самый день и встретился с Анной впервые после долгой разлуки. Будто и не прошло этих нескольких месяцев и эмоции накатили с новой, удвоенной силой, хотя юноше казалось, что он смог подавить их в себе. Смог смириться и принять неминуемое. А теперь… теперь старые, едва затянувшиеся раны снова закровоточили. Но затем, насторожило чувство, которое Оминис испытывал уже очень давно. Когда они с Анной только познакомились — ревность.        Ревность?        Блондин оторопел. Он сам того не желая прочитал Сэллоу. Истощение оказывало не только физическое влияние на собственный организм. Оминис терял контроль над собой: над своим телом, эмоциями, способностями и над магией. Он и так чувствовал себя беспомощным и невластным над собственной судьбой. Так теперь даже то, что он ещё контролировал отказывалось ему подчиняться.        Как бы Оминис ни пытался, но отключиться от этих эмоций не мог. На глаза то и дело наворачивались слёзы. Хотелось бежать куда подальше. Забиться в тёмный угол и рыдать. По одной простой причине: ещё недавно и его самого душила эта боль. Это нестерпимое чувство потери и одиночества. Сэллоу оказался сверх меры эмоциональным. Словно оголённый нерв, к которому очень опасно было прикасаться. Благо, под рукой всегда был набор зелий, который быстро привёл Гонта в адекватное состояние, помог вернуть самообладание и уснуть.

***

Та ночь наконец вывела Оминиса из какой-то болезненной и депрессивной фрустрации, хотя и не до конца. Блондин понимал, что так больше продолжаться не может, но всё ещё задавался вопросом смысла своего существования, в котором почти уже бесповоротно утонул, но реальность не собиралась его так легко отпускать. И это раздражало только сильнее. Будь он хоть чуточку слабее духом, покончил бы с собой, как Ноктуа, да и с концами… но что-то не давало этого сделать. И чем-то юноша начал напоминать себе свою глупую и наивную тётку, которая цеплялась за призрачные соломинки в надежде выбраться из методично засасывающего болота под названием Гонт. Знал ведь, что спасения нет. Недостаточно просто отречься от семьи. От собственной сущности, от отравы, которая беспрерывно течёт по венам не избавиться так легко. Нельзя по взмаху волшебной палочки стать кем-то другим.        Как потом оказалось, приставучую девчонку подослали родители, и та вполне оправдано рассчитывала на совсем другой исход их с Гонтом «отношений». Нечто подобное от семьи Оминис ожидал, но, тем не менее, эта новость всё равно вывела юношу из себя. Настолько, что хотелось отомстить. Выбесить родителей точно так же в ответ. Он надеялся получить «громовещатель», но они всегда были настолько эмоционально мёртвыми, что даже накричать на сына не могли подобающим образом, а ограничились обычным, скучным письмом. Мать сухо отчитала сына за непозволительное поведение с «юной леди» из семьи высокопоставленных чиновников Министерства и выставление Гонтов в дурном свете.        Как будто до этого их репутация была безупречной.        Оминис бегло прошёлся по колючим строкам и выбросил письмо в печь. Юноша не собирался извиняться или оправдываться ни перед кем. Ни за то, что был не в себе, ни за пустые обещания родителей, данные девчонке. Это их проблемы. Срок ещё не пришёл, а значит, Оминис имел полное право показать наконец свой характер и отыграться по полной за всё, чего в итоге так и не получил.        И первым в голову почему-то пришёл Сэллоу. Его отвратительные чувства за два года, казалось, ни капли не угасли, хоть парни больше не дружили и, по сути, не общались. Удивительно, что его ещё не выперли из Хогвартса, учитывая как много юноша копил прогулов. Видимо, болезнь сестры считалась смягчающим фактором. Оминис внезапно поймал себя на том, что Себастиан уже не раздражал его, как раньше. Блондин пытался злиться на него, ведь причин для этого могло быть предостаточно, но Сэллоу никак не донимал его, не пытался ухаживать за ним, привлекать к себе внимание и даже повторить своё признание. Оминис прекрасно знал, ощущал, что в отношении Себастиана к нему ничего не поменялось, но стабильно встречал в свой адрес лишь бездействие.        Гонт не мог ненавидеть его лишь за то, что нельзя контролировать. Вместо этого юноша начал чувствовать к нему жалость, которая и не позволила использовать Себастиана в своей по-детски дурацкой мести семье. Хотя Оминис и убеждал себя в том, что просто сам не желал прослыть на всю школу «гомиком».        Поэтому стал раздумывать над планом «Б».        Смысла связываться с грязнокровкой Оминис не видел. Итог таких отношений, благодаря Ноктуа, уже был более, чем очевиден. Но внутренний монстр подстрекал воспользоваться отсрочкой и взбунтоваться против родителей любым способом. И таким образом, юноша оказался в кабинке мужского туалета с девчонкой на год младше, репутация и происхождение которой бы точно вызвали землетрясение в особняке Гонтов.        Однако взбунтовалась не только мерзкая сущность внутри юноши, но и собственное тело: достаточно было девчонке притянуть руку Оминиса к своей груди, как его будто обжёг раскалённый металл. Потребовалась невероятная сила воли, чтобы перенаправить удар от её лица на несколько дюймов вправо, в перегородку между кабинками. Блондин не мог понять, что конкретно спровоцировало его на агрессию: отвратительное место, которое грязнокровка выбрала, дабы уединиться, она сама, что так же, как и все до неё, просто не затыкала своё отверстие для изрыгания слов, или же травмирующие воспоминания, которые всплыли в памяти в самый неподходящий момент.        Но вместо того, чтобы отказаться от дурацкой затеи и сбежать оттуда, Оминис схватил ошарашенную от громкого хлопка девчонку за плечо и толкнул вниз на колени. Та внезапно начала извиняться и оправдываться, что никогда раньше не была с парнем, решив, что сделала что-то не так, а Гонт целенаправленно расстёгивал брюки, мечтая лишь о том, чтобы наступила тишина. В тот момент его не волновало, как он поступает с девушкой или насколько груб с ней. Она ведь не сбежала. Оминис не удерживал её насильно и ни к чему не принуждал. Только направлял. Хотя этого явно было недостаточно. Как только она перестала нервничать и бояться, та лёгкая вспышка возбуждения, будоражащее чувство власти, вызывающее мурашки по коже, улетучились. Даже несмотря на то, что тело всё же откликалось на ласки и, хвала Салазару, эта бездонная дыра наконец-то заткнулась, что-то явно было не так.        Стало противно от того, что всё это было бессмысленно. Девушка ему даже не нравилась. А, чтобы выдать их отношения за настоящие, мало один раз трахнуть её в рот в туалете. Нужно слишком много положить сил, внимания и времени на то, что Оминису было бесполезно. К тому же, прикасаться к ней он не мог. Да и не хотел. И как результат — получить лишь недовольные вопли в семье? И, возможно, очередной труп.        Юноша поразился, насколько дурацкой оказалась эта идея. Вместо того, чтобы в первую очередь думать о себе и своих интересах, он зациклился на банальной мести. В попытках найти хоть какую-то цель в своей жизни, он почему-то разменялся на такую презренную мелочь, полностью проигнорировав свои желания и чуть ли не натянул ещё одну петлю на свою шею. Оминис ещё не знал, чего хочет на самом деле, но начал понимать, чего не хочет — а именно, тратить оставшееся время на чепуху вроде отношений или попыток досадить родителям.        А вот самоудовлетворение посредством «юных леди», испытание на прочность их нервных клеток и прощупывание границ дозволенного выглядело вполне привлекательным исследованием. К тому же им он мог излечить свою внезапно проявившуюся фобию.        Но этому не суждено было так легко и быстро сбыться.        Через два дня прилетела сова от Себастиана, в котором, еле разборчиво, было начиркано всего пара строк. Анна наконец умерла. Оминис ожидал новый шквал из потрясения и боли, но… не почувствовал почти ничего. Даже скорее облегчение. Юноша уже давно смирился с этой утратой и просто ждал неминуемого конца. Хотя с кровати подняться так и не смог. Весь день провалялся в раздумьях и призрачных воспоминаниях, пытаясь вызвать у себя хотя бы скупую слезу. Не получилось. Ему очень хотелось, чтобы девушка обняла его, как тогда, в крипте, и снова сказала, что он не виноват. Он уже и забыл, как звучал её голос и как она пахла…        Оминису было жаль. Жаль потраченного впустую времени, бесполезных попыток спасти. Жаль её быстротечной жизни, за которую Анна не успела, по сути, даже пожить. Не испытала переживаний по поводу экзаменов. Путешествия ограничились лишь Хогсмидом и ещё несколькими деревнями в округе. Да даже в Запретном лесу она побывала всего пару раз, и то на окраине. Ни в кого не влюбилась ни разу… Наверное. Воспоминания об Анне казались какими-то обрывистыми и смазанными, будто из другой жизни. Чужой.        Оминис помнил, что любил её, но не помнил каково это. Будто внутри всё полностью высохло, а сердце превратилось в камень. Себастиан, конечно, просил не приезжать не поэтому. Но эта внезапная просьба даже обрадовала. Возможно, видеть, как твой любимый человек убивается по почившей сестре и было невыносимым испытанием, но притворяться юноша не хотел. И напоминать глыбу льда в окружении остатков семьи Сэллоу и их друзей тоже. Несмотря на то, что они не так уж много времени проводили вместе, но Соломон и близнецы были Оминису куда роднее Гонтов, и такое поведение ему казалось неподобающим на похоронах.        А ночью Себастиан уже вернулся в Хогвартс.