Соседи

Молодожены не сразу отпустили Василия, оба большие любители поболтать. Передача даже ушла куда-то на фон, а Инкармат с Танигаки судачили о новых постройках в центре, ремонте клиники, нахваливали гостю свой район, как его недавно очень хорошо озеленили, но пожаловались на плохую связь и работу гидрометцентра, в общем, обсуждали житейские темы. Василий тихонько слушал и впитывал, иногда сплетни полезный источник информации. В его военной части, где служил на границе, себя ничем другим развлечь и не получалось, сам не принимал участие в перемыванию чужих костей, но убивало порой скуку. Да и когда твоя основная работа выискивать и разнюхивать, волей неволей будешь в курсе событий и держать ухо в остро. Как бы то ни было, сейчас Павличенко стало жизненно необходимо сменить свой «шар цвета хаки» на гражданку уже на постоянную основу. Зайдя наконец в свою квартиру, понял, что отложил уборку. За это утро все так завертелось, даже переступив через порог, на секунду забылся, точно он тут живет? Точно, раз и навсегда. Теперь его постоянно будут встречать встроенные шкафчики, низкая постель, крохотная раковина с ванной, окна с защитой от разбитых стёкол и отсутствие батарей под подоконником. Никаких стенок с кучей бабушкиного сервиза и стеклянных фигурок, ковров на стенах, просторных кухонь, страшных торшеров и цветастых чайников, видавших Империю. Василий мотает головой, стараясь отогнать воспоминания, которые замылились еще на службе. Он сбежал, увидевшись с родней только разок, не желая привязываться к тому, что его тянуло на дно и действовало деструктивно. Ностальгия, такая штука, что заставляет скучать и окрашивает темные времена в светлые краски. А может все-таки было лучше тогда? Нет и нет, и хватит об этом. В доме хоть дышать стало легче, благо квадратов не так много, управится было легко, скорее Василий засел на перебирании своих работ: что-то надо закончить, что-то уже бы выставить, а какие-то наброски наконец довести до ума, вроде, неплохие. Засиделся, но результат того стоил. Где-то в 7 часу в дверь постучали и за ней послышалась возня с бубнежом. — Я принес. Открыв, Павличенко рефлекторно смотрит перед собой, но черные недовольные глаза оказываются ниже. Явился Огата с парочкой банок пива Саппоро, ведь обещал угостить. — Ох, спасибо. Кажется, японец уже хотел развернуться и уйти, как его за плечи кто-то хватает. — Эй, Хякуноске, ты что, не хочешь нас познакомить, м? Звучит довольно высокий голос и на свет с кухни выходит парень с родинками на лице. Те ровно напротив друг друга посеяны на щеках и у глаз, что удивительно, обычно природа не симметрична. — Это Усами, — ворчит Огата, опустил глаза в пол, но прикусывая щеку. — Меня зовут Усами Токишиге, — несильно локтем толкает своего коллегу и протягивает руку, — ваш сосед и старший офицер полиции. — Добрый вечер, Василий Павличенко, — отвечает, немного изумившись, что у такого довольно неказистого и тонкого мужчины очень крепкое рукопожатие. — Вай-вай, тот самый иностранец художник, знаем. Огата нас посвятил, что сегодня вы ему великодушно помогли, — тыкает в чужую разбитую губу, отчего больно получает по пальцам, — А вы не хотите присоединиться к нам? У нас там стол накрыт… — Не хочет, — сухо отрезает Огата, теперь самим толкнув Усами. — Не говори за других людей, Хякуноске! Господин художник, пойдемте, в моей квартире небольшое собрание, чисто для своих, но ничего страшного, что и вы загляните на огонек, — не дожидавшись ответа, вдруг тянет за руку. Приходится поддаваться, хотя, как минимум, один человек его явно не рад видеть там. Даже как-то обидно, и так сегодня утром, негодяй, смутил и заставил пойти на странный поступок, а теперь еще и грубит. Или быть может он хочет от чего-то предостеречь? Усами пока выглядит безобидно, особенно с такой несколько феминной внешностью. Собрание было через одну квартиру от Василия, через квартиру Огаты, далеко идти не пришлось. Внутри оказались знакомые лица и не очень: Саичи Сугимото, Ёшитаке Шираиши и еще два незнакомца. Они все сидели за большим котацу, закуски пока не тронуты и только-только открывали банки с пивом, да все одеты по форме, видимо, ребята собрались сразу после работы. — Йо, Господин Художник! Вы к нам в гости? — подает громко первым Шираиши с фуражкой набекрень. После здоровается Сугимото, а когда Василий усаживается на предоставленное место, которое тот любезно освободил, склоняет голову низкий, но крепкий мужчина с впалым носом. — Добрый вечер, сержант Цукишима, рад знакомству, Василий-сан, — русский в ответ тоже склоняет голову. Хоть кто-то руки не тянет, даже забавно. Рядом с ним мужчина с длинным острым носом и такими широкими надбровными дугами, что самих бровей не видать, активно уплетает лапшу в картонной коробке, быстро тараторит свое имя и активно кивает. Кажется, Никайдо? Вроде так расслышал. — Не обращайте внимания, он на своей волне, — щебечет позади хозяин квартиры, достает из холодильника пару банок пива и усаживается ко всем, за ним следом лениво и Огата. Взглядом он продолжительно сверлит русского, а на лице ни черта не разберешь, однако, когда Василий поднял брови, невербально спросив, мол «чего?», тот отвернулся. — Так у вас, Господин Художник, рука тяжелая? — ухмыляется Сугимото, делая глоток. Похоже, и сегодня Василий станет центром внимания. Очень непривычно, словно новая игрушка в компании. — Ты всем разболтал? — шипит Огата в сторону Усами, а тот заливается смехом. — Обратился бы ко мне, Огата, я тебе и не такие побои оставил бы, — добродушная улыбка Саичи сходит с лица, сменившись на злорадную мину, оголяющей клыки. — Если захочу, чтобы мое лицо превратилось в кровавое месиво, обаятельно, Сугимото, — не ведется на угрозы и только ехидничает. — Успокойтесь оба, не позорьтесь, — Цукишиме не нужно повышать тон, чтобы его голос громогласно раздавался во всей комнате, и чтобы остальные тут же затихли. Теперь понятно, кто в компании баламутит воду, а кто раздает всем оплеухи. Сугимото и Огата словно ищут повод вцепиться, но осталось понять: дело в своеобразной закадычной дружбе или взаимной натуральной ненависти? — Василий, не беспокойтесь, вы не сделали ничего плохо. У Огаты, конечно, своеобразные методы, но Барк давно у всего отдела в печенках сидит. — Ох, понятно… — утешительные слова как нельзя кстати, а то до последнего казалось подобное соучастие — перегибом. Наконец Павличенко открывает банку, что принес сосед, местное пиво довольно сладковатое, как и весь алкоголь в Японии. Выпивать с коллегами, друзьями, за знакомство и в России принятая традиция, однако как отличается подход. Если на родине сластить непринято, ради вкуса там не пьют, то японцы наоборот — желают сгладить ощущения, хоть и градус не понижают. Пивом Василий напиваться не умеет, поэтому сможет понаблюдать за местными, как действительно такие посиделки проходят. Все-таки не всем же отделом они здесь собрались, а явно своя группка, несмотря на склоки, что-то да их связывает, помимо работы. — Ага, Цукишима-сан, они еще успеют по-собачиться сегодня, аха! Вы же уже подумали на счет освободившегося места инспектора (капитана)? — особенно скрипуче и хрипло звучит голос Никайдо, что оторвался от свой благоухающей специями лапши. — А для меня этот вопрос совершенно не стоит, бежать, сломя голову по карьерной лестнице — не для меня, — ворчит, прикрыв глаза, Сугимото. — Ах, а мне ещё минимум год этой должности не видать, а так хочется поскорее приблизиться к старшему инспектору Цуруми… — натужно вздыхает Усами, облокачиваясь на локоть. — Да он тебя и так чаще всех видит в своем кабинете, лизоблюд! — лицо Шираиши быстро покраснело, видно, успел наклюкаться, и гневно тычет в сторону коллеги. — Ты уж молчи, Ёшитаке! Если продолжишь спать на патрулях и уходить раньше всех, то точно до пенсии будешь шугать парочек в парках! — отгрызается Токишиге. — А меня все устраивает! — Да я не сомневаюсь… — Тише, ты! Закусывай, придурок, — тычет ему мясным ломтиком в рот Сугимото, предварительно макнув в мисо. — Надо у Кохея спросить, хочет ли он?.. — Да куда он от тебя денется, место-то одно! Я не удивлюсь, что вы и бабу одну делили бы! — смеется сквозь зубы Усами, вытаскивая из чужой коробки кусочки мяса, за что получает палочками по тыльной стороне ладони. — А вы, Цукишима-сан? Что надумали? — приглаживает свои волосы Огата, заискивающе оглядывая мужчину. — Я пока не думал об этом. — Мне кажется, старший инспектор Цуруми хочет рядом с собой видеть, в первую очередь, вас, — тихо, по–змеиному шипит сосед, отчего все тут же прислушались и сверлили взглядом Цукишиму. — Если так уж хочет, то пусть сам прикажет, — выносит сухо мужчина и делает глоток пива. У Усами заметно скривилось лицо, но решает промолчать. — Огата-сан разве сам не претендовал на это место? — вспоминает вдруг Шираиши, у которого уже глаза несинхронно моргают, а пустых банок за 10 минут у него собралось больше, чем у кого-либо. — …Быть может, — снова прилизывает свои черные локоны и отводит взгляд. — А-а-ай, ну, как всегда, черт разбери, что он хочет. И все замолчали, налегая на закуску. Василий старался сидеть тихо, даже банкой шибко не шуметь, а взгляд метался с одной фигуры на другую, следя за чужой мимикой, подмечая детали. Лицо Цукишимы каменное, Усами часто скрежет зубами и пыхтит сердито, Сугимото скалится, подобно дикому хищнику, Никайдо только громко чавкает и, как художник, остается наблюдателем, Огата злорадствует и лисичит, один Шираиши плывет в мягких линиях и выражает по сотню эмоций в минуту. Разношерстная, конечно, шайка. Павличенко даже пока не может сообразить: кто ему больше близок по духу, с кем можно было бы сдружиться. Позицию Саичи он понимает лучше, ибо русский тоже никогда не тянулся к власти и высокому чину, однако больно тот агрессивен, хотя с малышкой Асуко будто бы совсем другой. Василий вспоминает слова Инкармат о том, что Огата мостится на место начальника, но сегодня увиливает от ответа, может передумал? Неужели беспокойная женщина до него достучалась? Или просто кто-то хочет в крысу занять пост, пока остальные в неведении? Интересные персонажи, все как один, может и удастся понаблюдать за их судьбой. — Господин художник, а мне вот интересно… Простите за такой личный вопрос! Но все же очень интересно, а много ли зарабатывают художники? — облокачивается по-ребячьи на локти поддавший Шираиши. — Шираи-иши-и, — рычит на него Сугимото. — Ох, ничего страшного, я не против ответить. Я хорошо заработал на своих картинах, беря заказчиков из объявлений в газетах, цена, правда, очень прыгала, ибо полотна тоже разные заказывали, но дополнительный заработок был и от иллюстраций для книжного издательства. Бывало, в один месяц много, бывало недостаточно. — Однако же хватило для переезда в другую страну! — не звучит укоризненно, скорее изумлено от Никайдо. — Ах, ну, я много копил, — смеется немного неловко Василий, делая глоток пива, — Жить в Японии было моей главной мечтой. — Стоило того, чтобы бросить работу и родных? — склоняет на бок голову Никайдо. — Да, стоило, — немного тоскливо, но твердо произносит Павличенко. — Э-эх!.. То есть не всегда прибыльное дело, да? — Ну, бывают же и выдающиеся таланты, которых замечает общественность, и те купаются в славе и деньгах. Но таких на белом свете, на самом деле, очень мало. — Ну, вот получается… есть красивая мазня, а есть нет? Василий вдруг подавился, а пока откашливался, все сразу взглянули на Ёшитаке, который явно выразился некорректно, в оправдание себе тот причитал, мол, видел же много некрасивой мазни, и такое же возможно. — Ну, можно и так сказать, — хрипло смеется Вася, — просто понятие красоты у всех разное. — И под чью «красоту» подстраиваться, чтобы больше денег зарабатывать? — Сложный вопрос… Художники ни раз сами задавали это понятие «красоты», но также нужно уметь оценивать рынок. А он может тебя проглотить и выплюнуть. — То есть, дело в гении? — вдруг подает тихо голос Огата. — Мм, нет, не всегда. Как бы хотелось творить не жадностью, а душой, надо быть готовым к тому, что тебя не поймут. Многие художники прошлого стали знамениты только после своей смерти. Вот… например, было огромное множество придворных творцов, что рисовали то, что хотел народ и дворяне. Пошлость да бессмысленные сюжеты, или попросту лживые, однако обеспечивали себе билет в жизнь. Определенно, талант есть и с этим спорить нельзя, вспомнить того же Брюллова с его «Последний день Помпеи». Да, чересчур драматично… да, наиграно и просто похабно, хотя и восхищают размеры и масштабы, даже кого-то вычурный спектакль поражает. Искусство, в общем-то, и должно будоражить, как бы то не было. А есть, например, Гойя, который ушел со своего придворового поста от цивилизации, чтобы творить темные сюжеты, коих не понимала общественность. Может видели его Сатурна и Ведьм? Или Мане, любителя поиздеваться над критиками откровенными образами, что, на самом деле, вскрывали табуированные темы, тем самым приковывая только больше к себе внимания и славы… О чем это я? Художники разные абсолютно бывают, как и подход к творчеству разный, но все вкупе не отменяет невероятных трудов и сил, а даже это не гарантирует славу и деньги, как в случае с Ван Гогом, которого признали гением после его нищей смерти. Общество меняется из века в век, как и понятие «гения». Василий только под конец монолога осознает, как уже бегло говорит по-японски на довольно непривычные и не бытовые темы. Значит, сможет поддержать разговор с другими художниками и даже послушать местные лекции в музеях? Мужчина поднимает глаза на своих слушателей, что внимательно схватывали каждое его слово, даже стало как-то неловко. Каждый по-своему выражал лицо раздумий, кто-то изумленно глядел, кто-то хмурился. Есть подозрения, что и фамилии, и названия картин им ни о чем не говорили, однако заворожились чужим рассказом о незнакомой сфере. — Ну-у-у, понятно, — раздосадовано тянет Шираиши, — вот ищешь что-то кроме криминала, а вот и податься же некуда! — Молчи, Шираиши, молчи, — толкает его локтем Сугимото так, чтобы тот свалился на пол, где благополучно отключился, — Ну, что и было понятно — образованный человек, не нам подстать. — Ох, а я ведь… не учился. Только если окончил военную академию. — Так вы военный? — вдруг поднимает тонкие нахмуренные брови Цукишима. Этот вопрос, кажется, никогда уже от него не отвяжется. — Да, в прошлом, — опустив глаза, отпивает из полупустой банки, пока единственной за этот вечер, — пограничник. Ничего особенного, монотонная работа, но было время подтянуть свои умения. — Все равно компания не подстать тебе, — особенно холодно выносит Огата, что заставляет Павличенко на него взглянуть и помотать головой. — Может потому, что я иностранец, но вы больно раздутого мнения обо мне, — мягко улыбается Василий, — С Вилком и Юлбарсом же вы же хорошо… общаетесь? — немного осекся мужчина, ибо не знал в каких соседи отношениях на самом деле. Тут все разом снова задумались, даже Никайдо, не живший в этом доме. — Да Вилк сам у себя на уме! — выпаливает сквозь зубы Усами, — Сомнительный тип! — Не наговаривай, — отрезает Цукишима. — Усами-сан, а ты вот куда лезешь? То, что у главного инспектора терки были с ним в прошлом, тебя не касается! Они же теперь помирились, — заступается Сугимото, ему, видимо, близки отец с дочкой. — Не отменяет его прошлых поступков! — Все! — громогласно произносит Цукишима, поднимаясь с места, — в последнее время только и делаете, что грызетесь. Весь вечер портите. Еще по банке и расходимся, но только сидим молча. Василий тоже пугается и принимает на личный счет, отчего, когда ему протянули еще пива, то старался опять сидеть тихо, как мышка. Тарелки опустели, а из выпивки сложились целые ряды. А японцы хорошо так пьют, много, один Шираиши это делать не умеет, а остальные сохраняли ясность ума. Вскоре они убирали стол, кто-то собирал мусор, кто-то мыл посуду, а кто-то курил в коридоре на террасе. Павличенко не знал, куда себя деть, оттого просто стоял рядом и старался не кашлять от едкого запаха табачного дыма. Солнце лениво с рыжеватыми оттенками закатывалось за горизонт, все еще оставляя за собой светлое летнее небо, хотя уже на часах 10 вечера. Он слышал, как Усами переговаривался шепотом с Огатой, явно не очень желая, чтобы что-то доносилось до чужих ушей, но, кажется, снова обсуждали новую должность. Немного неловко от того, что стал случайным свидетелем их компанейских пересудов, вроде как ссора, а вроде и нет, а может только русский чувствовал напряжение, а для них такое в порядке вещей, ибо разошлись спокойно, назначив еще одну встречу через неделю. Единственное — его чуток огорчает то, что в глазах соседях предстает не тем человеком. То, что он художник — не ставит его на ранг выше. Ему не чужды посиделки с коллегами за пивом и мясом, у костра под гитару и житейские разговоры, да материться, как заядлый сапожник. Надеется, еще успеется показать себя с другой стороны. Через некоторое время на общих сборах тема освободившейся должности еще пару раз поднималась, но быстро стихала, из присутствующих никто, видимо, по своей воле пост занимать не хотел или не мог. Цукишима как-то неодобрительно поглядывал на Огату, понимая, верно, что только ему уготовлена возможность повысится и было когда-то желание, однако тот либо пальцы гнет, ждет, когда его начнут уламывать, либо передумал, но не ставит в известность остальных. Забавно наблюдать за развернувшимися действиями, даже Василию интересно кто же окажется в кресле инспектора. Помимо домочадцев в апартаментах Павличенко познакомился с местным объединением художников, что трудились на благо города, а некоторые для души рисовали прохожих у набережной и на площадях, да устраивали маленькие выставки своих работ. Много, конечно, умельцев пенсионного возраста, что зарабатывали довольно устарелыми, но действенными способами, хотя они тепло встретили русского, очень положительно отзываясь о художниках и художественных вузах его родины. Василий не видел себя в рисовании плакатов, всяких бумажных буклетов, сувениров и так далее, а творить под многочисленным взором не любил, поэтому лишь обзавелся новыми знакомыми, а те все равно с ним поделились адресами магазинчиков с качественными и недорогими материалами. Дальше с заведением дружбы не шло, не мудрено, японцы стеснительные и скромные, да Василий за ними не отстает, тоже не шибко людимый, он говорливый только в тех сферах, где хорошо разбирается: живопись и военные аспекты, хотя о последнем уже не желает беседовать. Однако заговаривать с местными прохожими не боится, банально спросить дорогу или где находится тот или иной отдел в магазине. Ему нравилось перебрасываться парой слов с улыбчивыми мужичками на рыбных рынках, они оказались кладезью информации о чем только можно, будто жили в Отару с самого его основания, да что-то особенно приветливое и искренне альтруистичное от них ощущалось. Еще разок Павличенко удалось разговориться в обычном продуктовом с высоким юношей. По части искусства русский даже говорлив больше, чем нужно, от того, увидев, как незнакомец долго выбирает коробку конфет — вставил свои пять копеек. — Возьмите лучше уж «Девочку с персиками». — М? Почему вы так считаете? — повернулся на него юноша, явно тут же заинтересованный в диалоге. В его руках две здоровые металлические коробки, где рельефно на одной изображена «Всадница», на второй — упомянутая картина. По наполнению они одинаковые, различаются лишь внешним видом. — Ну, довольно светлая и утонченная работа, выполненная в приятном глазу импрессионизме. К тому же, Серов искусен в своем ремесле, — походит ближе и разглядывает крышку, где картина довольно четко нанесена. — А Брюллов нет? — вскидывает бровь незнакомец. Он явно разбирается в искусстве, да, видимо, больше предпочитает русских живописцев, ибо коробки с картинками местных и западных творцов не рассматривал. — Ну, быть может. Написано-то хорошо, но вы только гляньте, как сидит девушка статично на встревоженном коне, — пальцем водит по металлу, — это с точки зрения даже перспективы неверно, в том время как ее вуаль позади поддаётся физике, а она нет. Да посмотрите, на заднем плане какой вихрь, а ни княжну, ни ее сестру он не достает, каким-то образом. Собаки еще эти… лишь бы показать статус модели и все. Брюллов постоянно рисовал вельмож, не боясь их приукрасить, ведь те платят. Приукрасить он мастак. В общем, больше на коллаж похоже, чем на цельную картину. — Понимаю, но разве тут не нужен контекст? — М? — Я говорю о том, что «Всадница» вполне показательная работа. То есть, Брюллов рисует зажиточную диву, вдохновленный своей любимой музой, ее красоту не тревожит ни ветер, ни вздыбленный конь, она элегантна всегда. Собаки таких пород — тоже показатель богатства, она резвятся и даже не боятся лошади на дыбах. Как и румяная малютка. — Да-а… но разве тогда это не пренебрежение реалистичностью? — А вы пейзажист, правильно? — Я? — точно, Василий же держит подмышкой холст, забежал за чаем в супермаркет после лавки с художественными принадлежностями по совету, — Ну, да, вы угадали. — Тогда понятно почему отстаиваете реализм. Но в романтизме же тоже ничего плохого нет, да, он порой натужный, но вы сами представьте может ли правда произойти такой сюжет, как при «Рождении Венеры», даже опустив ее религиозную значимость. Или вспомните полотна Босхо, конечно, это все разные стили, разные эпохи, однако же общие нотки прослеживаются. Символизм, одним словом. Василий бы сказал, что не особо корректно сравнивать настолько разных художников, но он понимает ход мыслей незнакомца. Его познания любительские, но широкие, да и имеет право на свое мнение. Как-то духу не хватило возразить настолько улыбчивому юноше, с таким вдохновением в глазах. После незнакомец попросил обменяться контактами, может повезет еще пообщаться об искусстве со знающим человеком, поблагодарил за беседу и за мнение со стороны, что «Всадница» может кому-то показаться чересчур «вельможной», оттого как подарок не подходит, может, неправильно поймут. А нежно-розовая картина с персиками хороший отвлеченный вариант. Они пожали руки и разошлись, у Павличенко даже осталось сладковатое послевкусие, хоть во мнениях разошлись, но беседа была ни в коем случае не конфликтная. Приятно пообщаться с милым прохожим. На очередную посиделку в квартире Усами, куда Василия стали приглашать на постоянной основе, пришел уже сам, прихватив наконец с собой подарок всем, естественно — пиво, а то неправильно все-таки с пустыми руками заваливаться. За дверью раздавались неразборчивые недовольные возгласы, но, когда Павличенко постучался — все стихли, любезно открыв дверь и мило пустив внутрь. Забавно. В этот раз обсуждения бурлили пуще, чем раньше, а всему виной опять пресловутая должность инспектора. На нее оказывается позвали человека со стороны, из штаба в Саппоро, и, видимо, хорошо этот человек кое-кому знаком. — Чертов Отоношин! Да почему именно он?! — скрежещет зубами Усами. — Его пригласил сам старший инспектор Цуруми. Значит, решил, что так лучше, — не поднимая взгляда, делает глоток пива Цукишима. — Нo что за бред? Зачем он согласился?! Мог спокойно жить в своем мегаполисе у папочки под крылом, есть свои креветки в кляре, так нет же! Снизошёл, твою мать, до нас! — Какая разница? Зато вы не поругались за эту должность, — скрипит голосом… Ёхей? Нет, его брат, точно, Кохей. Василий до сих пор не особо их различает. Сидят рядом, оба носом тыкаются в коробку с лапшой, одеваются одинаково, только Кохей чуть агрессивнее и чаще налегает на пиво, а Ёхей более нерасторопный и неуклюжий. Однако оба не болтливые, но как скажут что-то — посеют раздор, как и сейчас, когда все после слов Кохея на него молча повернулись. — Чудила прав. Хотя я сам хотел, чтобы должность досталась кому-нибудь из здешних, — сухо выносит Сугимото. — Ты же предлагал перевестись к нам Кикуту-сана, да? Видимо, не согласился? — опять запоем опустошает банку за банкой Шираиши, но тепло упомянув незнакомое лицо вдруг встрепенулся. — Да, преподавание ему больше по душе, — с какой-то скрытой горечью произносит. — Я даже был не так против, если инспектором оказался кто-то из вас! — встревает Усами, больше всех обеспокоенный ситуацией, что аж приходится сознаваться в чем-то таком «неприемлемом», по его мнению, — Кто угодно бы, только не этот чертов высокоинтеллектуал, папенькин жополиз! — Знаешь, Усами, у кого что болит… — рычит Сугимото, раздражаясь от чужой шумности. — Вы меня подлизой называете, но сами еще не знаете какой из себя младший Който! — Вообще я согласен с Усами-саном, хоть и не знаю этого Който, но чего-то не хочется, чтобы шишка из столицы приезжала. Наверняка, нас по струнке ставить будет, — устало мычит свободолюбивый Шираиши, не любящий контроль. — Да, он же даже не повышается, а именно переводится. Слишком молод для такой должности, как мне кажется, — вставляет холодно Цукишима. — А… почему Огаты с нами нет? — решается спросить Василий, немного задев плечо Сугимото. Хотел тихонько у него разузнать, но вышло слишком громко. — О-о-о, а Огата поди уже удавку себе мастерит, — ядовито смеется Усами. — Или ищет срочно билеты на другой конец страны, — прыщет Сугимото вдруг. — А в чем дело? Оставив без ответа, раздался громкий стук в дверь. Вся компашка притихла. — Блин, опять, наверняка, старикан приперся жаловаться на шум! — шепотом шипит Усами, подлетая с места. После недолгой возни у открытой двери, все же громко подает голос, — НИКАЙДО! Вы припарковались абы как, мешаете Танигаки на место встать! Кохей недовольно бормочет под нос и бежит на выход, а Ёхей за ним следом. Вскоре и остальные молча выходят на террасу, перекурить, а Вася — хвостом тоже. Сверху вниз бдели за тем, как одна крохотная Хонда пропускает другую, кое-как пытаясь развернуться на тесной парковке, полной других миниатюрных легковушек. Усами с Шираиши комментировали то, как Кохей отвратительно водит, гоняет и паркуется чуть ли не горизонтально. Внизу на улице еще стоит Инкармат с бумажным пакетом и помогает жестами автомобилю семейству Танигаки встать на место и не задеть ограждение. Павличенко находит что-то умилительное и спокойное в наблюдении за парочкой, как за аквариумными рыбками, только отчасти хочешь сам с ними плавать, собирать красивые ракушки в дом, резвится в пузырьках и со своей пассией беззаботно проводить дни. — Моя жизнь превратится в ад! — продолжает бухтеть Усами, всем существом ненавидя будущего начальника. — Да ладно тебе. Ты еще этого не знаешь, — по тону не понятно, Цукишима пытается его утихомирить или заткнуть. — Помяни мое слово, что эта шоколадная обезьянка тебе тоже продохнуть не даст! — «Обезьянка»? Это слэнг такой? — хмурит брови Василий, до сих не разбираясь в местной игре слов, каламбурах и «свойских» словечках. — Э? Не, я имею в виду, что этот тип верещит хуже младенца, стоит его только задеть. А шоколадный, потому что родом из Кагосимы (Сацумы). Тон кожи попросту смуглее. «Вот оно как» смуглый японец — редкость, но встречается в некоторых дальних регионах, а вот для Хоккайдо — экзотика. Девушек смуглых встретить в крупных городах бОльшая вероятность из-за набирающей популярность субкультуры гангуро, но вот мужчин… Хотя, Василию уже попадался такой юноша, в супермаркете. Да, этот приятный человек, с которым обсуждали Брюллова… О, нет, неужели это был тот самый Който? Одет тот был более чем прилично да общался учтиво… теперь двоякое ощущение. Все же и своему первому впечатлению и чужому мнению слепо доверять нельзя, человек может оказаться совершенно не таким, как всем представлялось, теперь интересно поглядеть, как сложатся дальнейшие обстоятельства и какие ссоры снова поднимутся в компании. Однако какая-то причастность и положительный опыт с этим Който заставляет русского всем нутром осязать детскую тайну, которую пока стоит держать за зубами. Да ничего плохого пока он не сделал, так? Просто милая беседа. Однако же было бы славно снова встретиться да что-нибудь эдакое обсудить, послушать мнение со стороны от обывателя-наблюдателя, хотя остальным этого знать и не стоит. Так точно ни Усами, ни Цукишиме, ни… Огате? Он же чем расстроен мог оказаться?