Смотри на меня

Кафка умеет притягивать к себе взгляды. Куда бы она ни шла, они сопровождают её словно тени. Заинтересованность, влечение, зависть, ненависть, презрение и ужас — она познала так много эмоций сквозь чужие глаза. Но ни эти эмоции, ни несущие их взгляды не находили в ней отклика. Кроме, разве что, ужаса — такого сильного и многогранного, но совершенно неведомого ей оттенка загадочного «страха». Она хорошо его внушает, даже стараться не надо. Пара слов, пара действий — и вот очередная жертва дрожит и скулит, прежде чем лёгким взмахом меча или нажатием курка превратиться в очередной мазок на кроваво-алой картине, которую Кафка оставляет после себя. Ей кажется это красивым. Люди прекрасны в своей хрупкости, так напоминающей хрупкость цветов. Лепестки алых роз используют повсюду: для романтических ужинов, ароматного чая, изысканных вин и даже усыпают ими пол. Кафка делает тоже самое с людьми, окрашивая тела, пол и стены алой кровью и ошмётками противников в бою. Иногда этого достаточно, чтобы вызвать крики у случайных зрителей. Она же не чувствует ничего, перезаряжая магазин и почти безразлично рассматривая результат своей работы — очередной зачищенный от солдат этаж, полный теперь лишь деформированных тел. Позади раздаются неуверенные шаги и срывается чьё-то дыхание. Спиной она явственно чувствует чужой взгляд. — Всё настолько плохо? — интересуется Кафка у Стеллы, не спеша оборачиваться. Снова вглядывается в зрелище перед собой и пытается представить, как оно выглядит для неё. Стелла молчит и это молчание громче любого ответа. Кафка хмыкает, разворачиваясь на каблуках. Стелла стоит на отдалении с испачканной кровью битой в руке, немного потрёпанная и измотанная — минувший собственный бой явно дался ей нелегко. Её взгляд неразборчиво мечется по кровавому хаосу поля боя, выдавая целую гамму испытываемых эмоций. Особо сильно выделяются напряжение, отвращение, страх, замешательство и тревога. Кафка понимающе улыбается, неспешно шагая навстречу. Такая палитра ей знакома. Наконец, золотистые глаза фокусируются на ней, и эмоции в них изменяются. Стелла всё ещё напряжена и встревожена, в некотором замешательстве, но страх и отвращение исчезают, словно их и не было мгновение назад. Отчего-то они сменяются эмоцией, в такой ситуации совершенно неподходящей. Благоговением. — Боишься ли ты меня? — спрашивает Кафка, неотрывно следя за взглядом напротив. Она поймает ложь раньше, чем та слетит с чужих губ. Стелла сглатывает перед ответом, несколько раз моргая, словно пытаясь убедиться в реальности перед собой. — Нет, — не лжёт, её взгляд теплеет, теряя тревогу. — Я рада… что ты в порядке. — Что ж, тогда идём, нам предстоит ещё много работы, — проходит Кафка мимо, почти коснувшись своим плечом её и услышав лёгкий вздох. Стелла покорно следует за ней. И продолжая спиной ощущать её взгляд, Кафка чувствует странное удовлетворение. У неё никогда не было потребности в напарнике для миссий, кроме исключений, где из-за характера задания без помощи Блэйда, Сэма или Волк было не обойтись. Но то скорее было рутиной, хоть порой и забавной. Со Стеллой же всё почему-то иначе. И дело не в том, что Элио вручил её Кафке словно бездомное животное, настояв на том, чтобы она стала её наставницей и телохранителем. Пожалуй, всё из-за того, что Стелла другая. Безусловно, все Охотники на Стеллароны несколько «не от мира сего» и не вписываются в привычные для других рамки и правила, из-за чего и последовали за Элио в обмен на исполнение сокровенных желаний. Однако, Стелла оказалась исключением даже среди исключений из всех правил. Искусственно созданная, но невероятно живая и искренняя, на первый взгляд равнодушная, а на деле полная разных эмоций и чувств таких ярких и тёплых, что порой напоминает солнце. Переполненная состраданием и нежностью, но холодная и искусная в бою. Вооружённая грубой битой, готовая разбивать и ломать ей всё и всех на своём пути, но чрезвычайно заботливая, когда дело доходит до напарников и каких-то милых её глазу вещей. Невероятно свободолюбивая и со своим мнением обо всём, едкими насмешками и подколами, но умело подчиняющаяся приказам и порой слишком молчаливая. Способная испытывать страх, но не боящаяся Кафку. Сплошные контрасты и внутренние противоречия. Другие Охотники более уравновешены. Но Кафке это нравится. За этим приятно наблюдать. Особенно за тем, насколько двойственен испытываемый ею страх. Они стоят на обдуваемом семью ветрами краю высокой скалы. О далёкие камни внизу с оглушительной яростью разбиваются тридцатиметровые тёмные волны, рассыпаясь на брызги и превращаясь в белую пену. Такие волны топят даже самые современные корабли, сокрушают целые города, перемалывают в себе всё живое и неживое. Это чистая и необузданная стихия, готовая показать, как хрупка и никчёмна перед ней человеческая жизнь. Находясь на самом краю бездны и наблюдая за её хаосом, Кафка искренне восторгается видом. Он стоит того, чтобы продрогнуть до костей. Смотря в тёмную пучину у подножия скалы, она испытывает абсурдно манящее желание прыгнуть, приятно будоражащее своей остротой изнутри, стоит только представить, как всё произойдёт. Как же легко расшибётся о воду, словно о бетон, упавшее с такой высоты тело. Останавливает лишь здравый смысл и холодная логика — главное оружие всех жителей Птеруги-V, позволяющее выживать с отсутствием страха перед смертью и болью. — Пугает ли это тебя? — спрашивает громко, чтобы было слышно сквозь ветер, оглядываясь через плечо. Стелла стоит позади, усиленно кутается в свой плащ, пытаясь согреться и защититься от холодных порывов ветра. Услышав вопрос, обнимает себя руками и подходит ближе к обрыву. Убедившись в твёрдости земли под ногами, опасливо заглядывает за край и отступает на пару шагов назад, кивая. — Если отсюда упасть, то мгновенно умрёшь. Даже если каким-то чудом не разобьёшься о воду, то волны точно добьют… — привычно объясняет причину своего страха она под внимательным взглядом, после чего добавляет, посмотрев на сочетание бушующих вод с солнцем, проглядывающим сквозь простирающиеся до горизонта штормовые облака. — Но вид и правда потрясающий! И снова не лжёт. Кафка улыбается такому простому обоснованию страха естественным — но только не для Кафки — чувством самосохранения. А еще тому, что Стелле понравился вид, несмотря на все неудобства и трудности, на которые ради него пришлось пойти. Дорога на вершину скалы была полна не только труднопроходимого ландшафта, зябкой погоды, но и крайне агрессивных местных обитателей, с которыми Стелла хладнокровно расправилась, устроив Кафке приятное представление. На ум приходит забавная мысль, и Кафка поворачивается к обрыву спиной, не отступая от него на безопасное расстояние. Смотря на это, Стелла заметно напрягается. — А так? Что страшнее? — спрашивает Кафка, наклонив голову и пытаясь прочитать начавшиеся в её лице переливы эмоций. — Это не смешно, — серьёзно отвечает Стелла, не двигаясь с места, хотя очевидно желая шагнуть навстречу. — Не делай так, это опасно. Подумав о том, как она замерла, и анализируя увиденные у неё знакомые эмоции, Кафка приходит к ещё более забавному умозаключению: Стелла вроде бы абсурдно боится, что стоит ей сделать шаг навстречу — Кафка шагнёт за обрыв. Внутри распускается непреодолимое желание поиграть. Наверное, его можно даже назвать безумным. — Чем же это опасно? — игриво вопрошает Кафка, разведя руки в стороны, ощущая телом каждое дуновение ветра и малейшее изменение силы его порывов, во все стороны треплющих рукава пальто за спиной. Зов бездны так силён, что сопротивляться ему не возникает ни малейшего желания. — Не притворяйся, что не понимаешь. Ты можешь упасть, осторожнее! — Стелла уже неприкрыто нервничает. — Но это ведь я, а не ты. Тебе ничего не грозит, ты в безопасности, так чего бояться? — легко отвечает Кафка, всматриваясь в испуганные глаза и полной грудью вдыхая холодный морской воздух. — Какая разница, тебе тоже падать нельзя, отойди оттуда немедленно! — Делает неуверенный шаг навстречу Стелла, желая увести её от обрыва. Но Кафка только хитро улыбается ей и выдыхает, закрыв глаза. Покоряясь особо сильному порыву ветра, она шагает назад в пустоту. Мгновение свободы, и тело вдруг оказывается захвачено в болезненно-прочные объятия чужих рук, спешно тянущих на себя и прижимающих ближе, забирая её из цепких когтей гравитации. Чудом поймавшая её в последний момент Стелла всем своим весом откидывается назад, отступая прочь от обрыва. Поскальзываясь на траве, она падает на спину, увлекая Кафку за собой и не выпуская её из объятий ни на мгновение. — О ЧЁМ ТЫ ДУМАЛА?! — в сердцах восклицает прямо ей на ухо, а оглушённая Кафка лишь звонко смеётся ей в плечо. — Кафка, это не смешно! Локти и колени немного ноют из-за резкого удара о землю, но Кафка всё равно приподнимается, опираясь на них, чтобы посмотреть на Стеллу под собой. Не без удовольствия отмечает, как крепость её объятий немного слабеет, но руки со спины не пропадают. Стелла словно опасается, что Кафка вновь сорвётся к обрыву, стоит только отпустить. Лицо и взгляд Стеллы — вновь чудесная палитра перемешивающихся эмоций. Особенно сильно среди них Кафке нравятся яростное раздражение и всё ещё отчётливо ощутимый напряжением во всём её теле страх. Она может ошибаться, всё же сама таких чувств не знает, но этот страх иной. Совсем другой нежели тот, что был несколько минут назад. Сейчас Стелла была и остаётся напугана не из-за перспективы собственного падения. Точнее, не только из-за него. Кое-что перевесило чувство самосохранения. Её страх из-за того, что в бушующие морские воды упадёт Кафка, оказался сильнее страха смерти из-за возможного падения собственного. И эти эмоции изысканнее любого вина. К ним слишком легко пристраститься, если не контролировать себя. — Прости, я не удержалась, когда подумала о тебе. — Нет, ты точно с ума сошла! Я спрашиваю, о чём ты думала, когда шагнула назад?! — не успокаивается Стелла, по сути игнорируя ответ. — Что бы ты делала, если бы я не… — Я знала, что ты меня поймаешь. — Ты не могла этого знать! Я сама не уверена была! Ещё бы мгновение или если бы я поскользнулась раньше, то ты бы… — раздражение в ней постепенно уступает неуверенности и тревоге. Полноценному осознанию рисков и того, что могло случиться. — Но ты ведь меня поймала, — отвлекает её Кафка, не давая погрузиться в водоворот воображаемых ужасных сценариев. Наклоняясь ближе, касается своим лбом разгорячённого от напряжения и волнения лба Стеллы, разделяя с ней взгляд. Наслаждается зарождающимся в нём из-за близости смущением, — и это главное. — …не делай так больше, — Стелла бросает попытки понять суть её поступка, пытается отвести взгляд, но снова и снова возвращается к глазам Кафки. — Не буду, я не спешу умереть, — та посмеивается, заставляя Стеллу недовольно хмыкнуть. Кафка прекрасно осознаёт абсурдность сказанного после своего поступка, но не лжёт. Она не сомневалась, что Стелла её поймает. Это всё действительно была просто игра. По крайней мере, для Кафки. В жизни Охотницы на Стеллароны есть много преимуществ. Одно из них — уверенность в завтрашнем дне, подаренная пророчеством Элио. Достаточно лишь балансировать на грани верных решений, время от времени делая то, что велит сценарий. Само по себе будущее Кафку всегда мало интересовало, но знание, что однажды она обретёт страх, — а значит, при правильно разыгранных картах, и не умрёт до того, как это случится, — раскрыло перед ней новые горизонты, развязав руки. Не поэтому ли она так легко страх внушает? Люди инстинктивно боятся тех, кто его не ведает — подобно добыче, дрожащей во тьме и бегущей прочь из-за каждого резкого звука. Кафка же — хищник, что ступает во тьме медленно и вальяжно, а за звуком готова броситься во след. Ещё больше люди боятся лишь тех, кто постоянно играет со смертью, успешно избегая с ней близости. Кафка всегда заигрывала с ней, но обретя пророчество — стала рисковать чаще, интереснее, от души наслаждаясь бурлящим в крови адреналином. — К тому же, — продолжает Кафка, перенеся вес тела на левую руку, а правую уложив Стелле на грудную клетку, слегка надавливая и ладонью ощущая неизбежно ускоряющийся ритм, — я не хочу, чтобы это нежное сердце отягощало излишнее волнение из-за таких мелочей. Губами ощутив прерывистый горячий вздох и увидев переполнившие янтарные глаза новые яркие эмоции, Кафка ухмыляется, довольная оказанным эффектом. Тело окутано приятным теплом, Стелла тоже уже не дрожит, словно успев позабыть о всё ещё бушующем штормовом ветре даже вопреки лежанию на холодной влажной земле. Но всему своя мера. Лёгким движением в сторону скатившись со Стеллы, Кафка освобождает её, ловко поднявшись с земли. Выпрямившись, педантично осматривает свою одежду на предмет загрязнений и повреждений, которые неизбежно обнаруживаются. Но это всё оправданная жертва. Достаточно лишь взглянуть на прикрывшую предплечьем лицо Стеллу, чьи краснеющие щёки заметны даже так. — Идём, пора возвращаться, а то ты совсем продрогнешь, — Кафка протягивает ей ладонь, как ни в чём не бывало предлагая помощь. Перестав прикрывать лицо, Стелла одаривает её крайне возмущенным взглядом. Ей явно есть, что сказать про устроенные Кафкой игры. Но, как и всегда, в итоге она покорно берёт её за руку, поднимаясь. И это одно из многих маленьких наслаждений, что Кафка получает от неё — Стелла всегда готова взять её за руку. После любых действий, в любых условиях. Даже когда рука Кафки по локоть в крови. Иногда этим Стелла напоминает щенка, протягивающего лапу хозяину по первой же команде, забыв обо всём в надежде получить похвалу. И всё же, несмотря на сказанное, Кафка соврёт, если не признается, что слукавила, говоря о волнении в её сердце. Нет, ей действительно не хотелось бы, чтобы Стелла волновалась по пустякам. Но всё обстоит сильно иначе, когда этот пустяк — сама Кафка. Вернее, не пустяк. Совсем не пустяк. Кафка любит волновать Стеллу. Будь то лёгкие словесные поддразнивания, специфические ситуации или горячие прикосновения. Всё, лишь бы смотрящие на неё золотые глаза переполняла буря ярких эмоций и чувств. Особенно тех, вызвать которые может только Кафка. Пусть иногда и не специально. В пылу битвы она порой забывается, излишне увлекаясь исполнением симфонии смерти. Режущие взмахи меча так же легки, как движения смычка, а нажатие на курок пистолета мало отличается от нажатий на скрипичные струны. Электрические разряды и энергетическая паутина, искры, вспышки, взрывы, кровь и разлетающаяся на куски плоть, одежда да броня — вместе всё подобно визуализации музыкальных композиций, играющих у неё в уме. И что самое восхитительное — Стелла в этом помогает, всегда идеально дополняя заданную Кафкой мелодию. В пылу битвы с неё не хочется сводить глаз, настолько великолепное шоу она устраивает. Вооруженная битой и серебристым пистолетом-пулемётом, невозмутимая и хладнокровная, она превращается в воплощение Разрушения, сминая и уничтожая врагов на своём пути. — Кафка, осторожнее! — возвращает её в реальность резко изменившийся взгляд и крик Стеллы, заставляя немедленно сорваться в сторону, уклоняясь. Сразу же за этим следует выстрел, огненной болью прорезающий левую руку в районе плеча. Ответная косая очередь из её собственного чёрного пистолета-пулемета отправляет удачливого засранца на тот свет мгновенно. Но увы, урон уже получен, хоть от худшего ей и удалось увернуться. Стелла спешно оказывается рядом, прикрывая, становится спиной к спине. — У тебя кровь, — констатирует факт. Сосредоточенная на битве, она всё ещё холодна, но Кафка слышит волнение. — Я в порядке, — в подтверждение этому, пусть и сквозь яркую вспышку острой боли при напряжении, Кафка успешно расстреливает ещё одного бандита, опрометчиво пытавшегося сменить укрытие. — Тц, а вот пальто и рубашка безнадёжно испорчены! — Ты неисправима… — Кафка не видит её, но по голосу понятно, что Стелла улыбается, пусть он всё ещё и звучит возмущённо-обеспокоенно. Вместе расправиться с оставшимися вооруженными болванчиками не составляет труда, хоть ранение и доставляет Кафке ряд неудобств. Впрочем, помимо них оно принесло и кое-что приятное — желая помочь и защитить её, остаток боя Стелла сражалась ещё яростнее и агрессивнее. Сердце в груди всё ещё быстро и гулко бьётся, и Кафка не может определить, что именно служит тому причиной: вызванный схваткой адреналин, боль с кровопотерей или услада для глаз в виде Стеллы, готовой ради неё стереть в пыль всех вокруг с рвением большим, чем обычно. Без сожалений и жалости. Пока вокруг не остаётся никого живого, кроме них, расположившихся кратко перевести дух на первой встречной лестнице в переулке недалеко от побоища. — Как рука? — интересуется Стелла, возвращая ей серебряный пистолет. Отстёгивает от своего плаща один из ремней и без спроса торопливо перетягивает им Кафке руку выше раны, чтобы немного замедлить кровотечение. После наклоняется чуть ближе, желая внимательнее осмотреть её. Выстрел прошёл по касательной, но слишком близко. Крови, залившей Кафке уже всю левую руку, всё равно слишком много, чтобы Стелла могла остаться равнодушной. Достав из кармана оборванный откуда-то — вероятно с одежды одного из бандитов — кусок ткани, Стелла перевязывает ей рану, пытаясь ещё немного замедлить кровотечение. — Это просто царапина, милая, не стоит так переживать, — весело отмахивается Кафка, чувствуя смешанное с будоражащим волнением умиление из-за такой трогательной заботы от той, кто минуту назад не останавливала удары, пока очередной целивший в неё враг не испустил последний вздох. Стелла явно приняла пропущенный Кафкой выстрел слишком близко к сердцу. На здоровое плечо опускается ладонь, крепко сжимая его, Стелла наклоняется, оказываясь напротив. Она серьезна, рассержена, возмущена и взволнована — всё отражается в её глазах. — Это не просто царапина. Кафка невольно задерживает дыхание, поглощённая её эмоциями и горящим в ней пламенем. Хватка руки на плече усиливается до боли, когда она глухо продолжает. — Тебя могли убить. Ей хочется привычно весело подразнить «Но не убили же!», но это неуместно, когда Стелла смотрит так. Когда боится так. За Кафку. — Да, но я жива. Благодаря тебе, — тихо и искренне, что заставляет крепкое прикосновение на плече ослабнуть. Пока Стелла словно пытается решить, устраивает ли её такой ответ, Кафка протягивает руку ей навстречу, оглаживая скулу и убирая с лица выбившуюся прядь. — Я знаю, что всегда могу на тебя положиться. И потому иногда забываюсь. Прости. Стелла в ответ только кивает, на мгновение прикрыв глаза из-за ласкового прикосновения. Отпустив плечо, берёт за руку у лица и тянет за собой, призывая идти прочь. — Нужно скорее обработать рану, мы и так потеряли слишком много времени. И слегка заинтригованная Кафка послушно следует за ней.

***

Убедившись, что за ними нет хвоста, они возвращаются в своё временное убежище на этой миссии — заброшенное здание отеля класса люкс на окраине города у реки. Вокруг нет ни систем наблюдения, ни активного движения транспорта, ни случайных прохожих. Сам же отель сохранился на удивление неплохо. Вероятно благодаря постоянной роботизированной охране здания даже после закрытия, о чём свидетельствовали ограждения и предупреждения. Впрочем, Серебряный Волк дистанционно взломала тут всё меньше, чем за минуту, превратив в удобное подспорье и систему оповещения о врагах на случай, если укрытие раскроют. Не менее приятной и достойной находкой оказался занятый на время миссии номер. Его не только не тронули вандалы и разруха, но в нём даже нашёлся всё ещё запечатанный пакет дорогого постельного белья, которым Кафка сразу же убедила Стеллу воспользоваться. Хоть спать на миссиях им приходилось и не часто, но в перерывах работать и отдыхать на пыльной постели с истлевшей тканью занятием было малоприятным. Сейчас же это оказалось весьма кстати. Пока Стелла, второпях бросив плащ на спинку стоящего у стены стула, скрывается в ванной с целью достать медицинское снаряжение и воду, Кафка устало садится на кровать, скидывая с ног обувь. С шипением стягивает с руки ремень и перевязку, успевшую начать пропитываться кровью не меньше, чем рукав рубашки, неприятно присохший теперь к телу. Недолго думая, снимает с себя пальто, кобуру и одной рукой неуклюже расстёгивает рубашку, собираясь снять и её. Когда Стелла возвращается из ванной, Кафке остаётся лишь сбросить жемчужную ткань с плеч. Но поймав на себе взгляд, она медлит. Медлит и Стелла, остановившись в дверях с аптечкой и миской воды в руках. Не без удовольствия Кафка замечает, как янтарный взгляд непроизвольно скользит по её обнажённому телу меж распахнутых полов рубашки. Как он задерживается на ярко контрастирующем своей чернотой на фоне светлой кожи и ткани, изысканном кружевном бюстгальтере, поддерживающем и подчеркивающим пышную грудь. Дольше и внимательнее, чем следовало бы при «случайном» взгляде. Только сморгнув Стелла вновь продолжает свой путь к кровати, словно опомнившись. Делает вид, что промедления не было. — Почему ты вдруг решила раздеться? — тихо уточняет как бы между делом, доставая из аптечного чемоданчика всё необходимое. — Одежда испорчена, нет смысла и дальше оставаться в грязном рванье. К тому же так тебе будет легче получить доступ к ране, — подмигнув, Кафка наконец позволяет ткани упасть с плеч на кровать. Это вызывает у Стеллы новую лёгкую задержку, заставляя её встретиться с Кафкой взглядом. И Кафке определённо нравится то, что она в нём видит. Но пока Стелла вновь отвлекается на ранение. Помогает окончательно высвободить повреждённую руку, разрезав приставший к ней из-за высохшей крови рукав. Стерилизует рану и кожу вокруг неё, заставляя Кафку сжать зубы от острого и болезненно-жгущего ощущения. — Ты молодец, что взяла с собой эту безделушку. Хотя обычно без Блэйдика в этом всём нет нужды, — сдавленно комментирует Кафка, когда Стелла, убедившись, что всё готово, включает похожий на белый пистолет регенератор тканей, чьи сеткообразные голубые лучи сразу же врезаются в пулевой след, с тихим шипением начиная процесс заживления. Хоть Стелла и применила анестетик, проводимая на открытой ране регенерация всё равно достаточно неприятна по ощущениям и вынуждает Кафку напрячься, пусть та и пытается не подавать виду. — Без неё эта царапина сильно бы донимала меня. — Я подумала, что он может понадобиться. Ты иногда бываешь слишком безрассудной, — хмуро отвечает Стелла, сосредоточенная на лечении и выводимой на дисплей регенератора информации, — удивительно, что при этом у тебя нет шрамов… И неловко замолкает, видимо почувствовав укол совести. Причина безрассудности Кафки ей хорошо известна. По этой же причине Кафка работает на Элио. — Я просто хочу… чтобы ты была в порядке, — добавляет она виновато. Кафка в ответ только посмеивается, указательным пальцем приподнимая наклонившуюся к ране Стеллу за подбородок, заставляя взглянуть на себя. — Стелла, я в порядке. Сейчас же, благодаря тебе, всё станет ещё лучше, — заверяет её со снисходительно-ободряющей, искренней улыбкой. Которая быстро становится хитрой, когда она продолжает: — Что же до шрамов — ты всегда можешь оставить мне парочку сама. Стелла шумно выдыхает и отворачивается в сторону, освобождая лицо от прикосновения. Возмущённая и смущённая. Вновь наклоняется к ране, бурча себе под нос «Кафка, сейчас не время для шуток». «Напротив, дорогая, сейчас самое время!» — думает Кафка, умилённо посмеиваясь и уже решив для себя, что будет дальше. Пусть Стелла и не одобрила такую шутку, на мгновение мелькнувший в янтарных глазах бессознательный огонёк сказал Кафке всё, что она хотела знать — Стелле понравилась эта идея. Но прежде Кафка решает всё же позволить ей закончить лечение и избавиться от лишнего беспокойства. Так будет удобнее им обеим. И проще сосредоточиться на более приятных поводах для волнений. Когда регенератор тканей издаёт тихое пищание, знаменующее окончание процедуры, они обе вздыхают с облегчением. Кафка — потому что не приходится больше терпеть жжение в руке, Стелла — потому что от кровоточащей раны на руке Кафки остался лишь небольшой краснеющий след. — Готово, но полностью процесс регенерации завершится через неделю. Так что старайся лишний раз не задевать это место, — наклеив на раскрасневшуюся кожу прозрачный гелевый пластырь, предупреждает Стелла, на что Кафка отвечает лишь беззаботным «да-да». Лечение завершено, но Стелла немного колеблется, рассматривая всё ещё окровавленную руку. Кафка внимательно следит за отражающимися на её лице размышлениями краем глаза. Приняв решение, Стелла тянется к миске с водой и лежащей в ней тканевой салфетке, выжимает её, наполняя тишину характерным журчанием льющейся воды. После осторожно, словно боясь ранить, подносит влажную ткань к окровавленной коже. Прохладное прикосновение заставляет Кафку слегка вздрогнуть, и Стелла это замечает. — Прости, вода была тёплой, когда я её набрала, — глухо оправдывается, немного смущённая своей оплошностью. И Кафке очень тяжело открыто не умиляться, видя её такой. — Ты слишком волнуешься, дорогая. Я не сахарная и со мной ничего не случится от прохладной тряпки, — поддразнивает её и сразу же расплачивается за свои слова. Стелла, словно назло, раскрыв сложенную ткань, широким движением проводит ей по всему предплечью, заставляя мурашки от холода пробежать у Кафки уже по спине. Тем не менее, руку она не одёргивает, позволяя Стелле и дальше стирать с себя кровь. Ей ничего не стоило бы смыть её с себя самой, — особенно теперь, когда рука здорова, — это было бы даже быстрее, всего пара минут у раковины. Но если Стелла хочет так о ней позаботиться, то зачем протестовать? Тем более, когда это так приятно — и физически, и морально. Стелла полностью сосредоточена на своей задаче. Первые несколько грубые поглаживания сменяются вновь более осторожными, даже ласковыми, несмотря на прохладу мокрой ткани. И Кафка не сводит с неё взгляда, следит за каждым заботливым движением, чувствуя их каждым миллиметром влажной обнажённой кожи, особенно хорошо сейчас улавливающей чужое тёплое дыхание. Хочется ощутить больше, но порой Стелла бывает до невыносимого приличной и сдержанной. И капельку недальновидной. Даже когда снова и снова поглядывает на полуобнажённую грудь, задумчиво-медленно очерчивая её взглядом. Вероятно думает, что Кафка не замечает. Пожалуй, пора перестать играть в приличие и дать знать о своих желаниях более прямо. — Ты так сосредоточилась на маленьких пятнышках, что кое-что пропустила, — объявляет Кафка, с ногами залезая на кровать и поворачиваясь к выжимающей салфетку Стелле всем телом. Та напряжённо оглядывает Кафку в поисках пропущенных следов крови или царапин и возвращается к её лицу с немым вопросом во взгляде. — Давай покажу. Забрав у неё из рук влажную ткань, заставившую перчатку на ладони мгновенно потемнеть, Кафка издевательски медленно начинает вести ей себе по предплечью, плечу и плавно переходит на ключицы, оставляя мокрый след. Достигнув грудной клетки, сильнее сжимает салфетку, выжимая на себя часть оставшейся в ней воды, которая немедленно начинает выводить на коже узоры из ручейков, спешно стекающих к груди. Они скапливаются в ложбинке, впитываются в кружевной материал бюстгальтера. Ощущение прохлады и малейшего движения воздуха приятно будоражит, вновь заставляя бегать мурашки по телу, но ещё приятнее будоражит кое-что другое. С неприкрытым удовольствием она наблюдает, как от этого простого действия меняется взгляд Стеллы, неосознанно сжавшей в кулак простыню под собой. Янтарный взгляд жадно следит за каждым поглаживанием, каждой прокатившейся по груди каплей. — Так намно-ого лучше, — Кафка тянет с придыханием, ведет салфеткой по открытому участку кожи под грудью, рисует случайные узоры на своих рёбрах. Возвращается к начинающим распаляться ключицам и шее, но тут же останавливается, ощутив кожей горячее дыхание и крепкую хватку на запястье, уводящую занятую руку в сторону. — Ты могла просто сказать, — шепчет Стелла, легко целуя её в плечо и поглаживая бедро, забирается пальцами под ремни. — Это не весело, — выдыхает Кафка, приобнимая её и выпуская салфетку, когда поцелуи смещаются к шее, — и ты могла бы просто прочесть уже ситуацию. — А может я нарочно, — по голосу слышно — она улыбается, — возможно мне просто хотелось подобного представления… Вместо игривого ответа с губ Кафки срывается лишь лёгкий стон, стоит Стелле в череде влажных поцелуев слабо прикусить нежную кожу шеи и сгладить острое ощущение ласковыми прикосновениями языка. Контраст её обжигающих ласк с прохладой мокрой кожи просто восхитителен. — Может быть мне хочется… — тихо продолжает Стелла, поднимаясь с поцелуями к лицу, носом и невесомыми прикосновениями губ очерчивая челюсть и скользя кончиками пальцев по талии вверх. — Хочется?.. — …чтобы ты просила меня коснуться тебя, — выдыхает Стелла ей в губы, слегка задев их своими, но издевательски не целуя. Немного отстраняется, победно ухмыляясь и театрально приподнимая руки. От приличия в ней не осталось и следа. «Ох, щеночку хочется поиграть?» — что ж, Кафка с радостью сыграет. — «Посмотрим, кто из нас будет просить». Толкнув Стеллу в плечи, Кафка вынуждает её лечь. Взбирается сверху, усаживаясь на бёдра. — Тогда смотри и наслаждайся, — с этими словами она расстёгивает свой бюстгальтер и отбрасывает его в сторону, выпрямляясь в спине. И Стелла бесстыдно наслаждается, темнеющим взглядом любуясь открывшейся картиной. Неторопливо рассматривает каждый миллиметр прекрасной груди и кожи вокруг неё. Задерживается на розоватых следах от резинки бюстгальтера. Она так внимательна, словно пытается запечатлеть в памяти до малейших подробностей. В какой-то момент возвращается к лицу Кафки, но лишь для того, чтобы самодовольно улыбнуться, празднуя очередную победу. — Нравится вид? — словно не замечая самодовольства, мягко почти мурчит Кафка, медленно наклоняясь и скользя ладонями с бёдер Стеллы ей на талию, сжимает крепче. «Мне нравится» — думает сама. Всё это время смотрит в глаза, чувствуя, как у сердца расползается тепло от блаженной зачарованности во взгляде напротив. Ни с кем и никогда Кафка не испытывала такой потребности быть желанной, как с ней. Только с ней. Всегда. — Не то слово… Ты восхитительна, — не скрывает своих чувств Стелла, привычно пытаясь немного приподняться навстречу для поцелуя, но оказывается вновь прижата к постели. — Хорошо. Продолжай наслаждаться, — говорит Кафка всё вкрадчивее, забираясь ладонями под белую кофту, чем вызывает новый довольный вздох. Медленно поднимается выше, задирая ткань и всё больше обнажая Стеллу. Та послушно поднимает руки вверх в готовности избавиться от первого элемента одежды. — Так как сейчас… Кофта оказывается легко снята и Кафка прижимается к Стелле всем телом, упиваясь прикосновением открытой кожи к коже, одной рукой удерживая вместе её запястья наверху. Увлечённо, но всё ещё не спеша целует в шею, челюсть, щеку и скулу, почти по-детски в какой-то момент потираясь своей щекой о её. После лёгкого прикосновения языком к мочке, наконец сообщает горячим шёпотом Стелле на ухо условие в отместку. — …ты будешь только смотреть, но не трогать. И нетерпеливо целует в губы, не дожидаясь ответа. Это всё ещё высказанное ранее желание самой Стеллы. И судя по возмущённому стону, отчаянному поцелую в ответ и тому, как она выгибается, всем телом прижимаясь ещё ближе, ещё горячей — Стелла поняла, в какой угол себя загнала. Но эта ловушка — обоюдная. Кафке не менее тяжело играть по выдуманным на ходу правилам. Хочется больше прикосновений губ и пальцев: к коже, к шее, к груди, животу и ниже, там, где разгорается тянущее томление. Особенно сейчас, когда так легко забыться в напористом поцелуе Стеллы. Она хочет быть как можно ближе — Кафка знает и хочет того же, вжимаясь в неё ещё сильнее, хотя, казалось бы, теснее и ближе уже некуда. Немного отвлечься помогает только попытка Стеллы высвободить руки, заставляющая прервать поцелуй. На нижней губе сразу небольно смыкаются зубы, пытаясь остановить, не дать отстраниться, а ласковые прикосновения языка соблазняют продолжать поцелуй. И, видят Эоны, не соблазниться очень тяжело. Кафка глухо посмеивается, в животе что-то приятно плавится, волнующей дрожью растекаясь вниз. В такие моменты настойчивость и требовательность от обычно довольно послушной Стеллы, её попытка перехватить инициативу, как нельзя лучше играют на слабостях Кафки, принося особое вязкое удовольствие в смеси с дурманящим разум волнением, обнажающим всё, что обычно скрыто под фасадом уверенности и невозмутимости. Но она знает — чем сильнее удастся разжечь пламя сейчас, тем больше удовольствия для них обеих будет позже. И потому всё же заставляет себя увеличить расстояние, приподнимаясь и встречаясь с теперь уже опьянённо-негодующим золотым взглядом. — Смотреть, но не трогать, — напоминает, с улыбкой облизав губы и переводя сбившееся дыхание, возвращает себе прежнюю стать. На мгновение выпускает из крепкой хватки запястья Стеллы, но лишь для того, чтобы жестом призвать энергетическую паутину: нити в секунду связывают их вместе, прижимают обратно к кровати. — Так нечестно! — протестует Стелла, хотя серьёзных попыток освободиться не предпринимает. — Честно, ведь ты не слушаешься, — мягко парирует Кафка, разминая собственное уставшее от напряжения запястье, после чего снимает перчатки и стягивает резинку с волос. Снова наклоняется, возвращается поцелуями к такой восхитительно чувствительной шее Стеллы. Пробует разгорячённую кожу на вкус — чистое удовольствие, — ведёт по ней кончиком языка, одновременно проникая пальцами под опоясывающую грудную клетку резинку топа, и щекотно очерчивает ногтями основание груди снизу. — А мне так нужны свободные руки… — Кафка-ах! — срывается стоном попытка Стеллы сказать что-то в ответ, потому что очередной поцелуй в шею вдруг сменяется засосом. И нет лучше музыки для Кафки, чем собственное имя, произносимое Стеллой так. От этого внутри всё переворачивается, распаляясь, и начинается приятное головокружение. На задворках сознания голову поднимает нечто хищное, требовательное и властное. Хочется услышать ещё. Громче и звонче. С мольбой и невыносимым желанием в голосе, удовлетворить которое способна только сама Кафка. А Стелла как раз охотно выгибается и подставляет шею для новых ласк. Очередное прикосновение языка, и вот уже она сбивается в дыхании, покрывается мурашками. Стоит Кафке увлечься и оставить на бледной коже очередной засос или лёгкий укус, Стелла мелко вздрагивает. Поэтому Кафка с удовольствием продолжает: губами медленно спускается к ключицам, сдвинув топ вверх, осторожно сжимает в тёплой ладони нежную грудь, средним пальцем массируя набухшую чувствительную горошинку соска. Вторая ладонь гладит девичье бедро, собираясь проникнуть под юбку. Но тут Стелла сгибает ногу в колене, приподнимая и, осознанно или нет, проезжая бедром Кафке прямо по паху, отчего у той перед глазами белеет. Неожиданно интенсивное напоминание о собственном желании, такое нужное протяжное движение там, где всё ноет от жажды ласки, заставляет Кафку потерять равновесие и с шумным выдохом упасть, вжавшись носом Стелле в сгиб между шеей и плечом. Она мысленно сругивается про себя, мгновенно возненавидев свой привычный выбор одежды в виде всё ещё не снятых облегающих кожаных шорт и колготок, не только скрывающих кожу, но и создающих сейчас раздражающе-лишнюю преграду, которая притупляет ощущения. — Всё ещё… не будешь просить прикасаться? — насколько можно ехидно задаёт вопрос Стелла, прижимаясь щекой к пурпурным волосам и глубоко вдыхая их аромат. Приподнимает ногу сильнее, надавливая, словно желает убедиться. — М-мхм!.. — сдавленно, но утвердительно хмыкает ей в шею Кафка, сосредоточенная на приятном ощущении и расходящемся от него жарком напряжении. Но несколько долгих мгновений спустя берёт себя в руки. Приподнявшись, она теперь уже намеренно сама удобнее усаживается не ожидавшей этого Стелле на ногу. — Это… другое. Но, пожалуй, то, что нужно. Делает паузу, в предвкушении встречаясь с недоумевающим от такой наглости взглядом. И не успевает Стелла задать очередной вопрос, как Кафка, прикрыв глаза, двигает бёдрами, нагло потираясь с довольным стоном. Технически это всё ещё по правилам. А может уже и нет. Ах, да какая разница? Никакой, когда шов то ли от колготок, то ли от шорт так восхитительно правильно вжимается в клитор при движении, разгоняя по всему телу электрические разряды. А стоит вновь открыть глаза, как видно раскрасневшуюся до плеч Стеллу, напряженно закусившую губу и смотрящую почти не моргая. Она явно потихоньку сходит с ума из-за возможности только наблюдать. Ведь не меньше, чем удовольствие получать, она и сама любит доставлять его Кафке. Иногда это даже забавно — то, насколько они одержимы друг другом. Во всех смыслах. — Кафка!.. — зовёт Стелла низко. То ли возмущённо, то ли угрожающе, особенно в сочетании с тем, как руками вдруг натягивает паутину. Кафка в ответ только шире ухмыляется, с новым стоном жмурится и запрокидывает голову от сладостно-острого ощущения. Этого всё ещё недостаточно, чтобы получить разрядку, но достаточно, чтобы немного удовлетворить желание — телесное и моральное. Хорошо осознаёт, как выглядит сейчас со стороны и прекрасно знает, что делает с и без того возбуждённой Стеллой, устроив ей подобное шоу. И сама только больше пьянеет от этого. Желание сильно, но уже простое наблюдение за Стеллой в таком состоянии приносит просто неописуемое удовольствие. Достаточно щёлкнуть и из энергетических пут освободится уже не щеночек, а волк. И от простой мысли об этом, от одного горящего золотого взгляда жар между ног становится невыносимее. — Я сдаюсь. Желанные слова, резко произнесённые Стеллой на выдохе, заставляют пальцы Кафки щёлкнуть почти неосознанно. Волк свободен. Мир тут же приходит в движение, закручиваясь, и вот уже сама Кафка лежит на смятых простынях, а Стелла нависает сверху. Вопреки её предыдущей нетерпеливости, сейчас она медлит, словно переводит дыхание и решает, что делать дальше, как растерзать свою жертву. Или… любуется? — Прекрасна… — Стелла шепчет, словно завороженная. И Кафке становится ещё жарче, ещё невыносимее. Отчего-то эта неспешность будоражит сильнее, чем идея о её страстной несдержанности мгновение назад. Особенно когда упирающаяся в кровать справа от головы ладонь приходит в движение, перебирая раскинувшиеся по постели пурпурные локоны между пальцами. Янтарный взгляд, почти сияющий в полумраке, заставляет щёки алеть. Она и правда любуется. — Жаль, что тебе приходится собирать их в обычное время. Контраст на контрасте, как и всегда. Минуту назад Стелла сгорала от возбуждения, а сейчас трогательно чутка и медлительна в своём наслаждении моментом. — Но благодаря этому такой меня видишь только ты, — подмечает Кафка. Не моргает, как и всегда силясь впитать каждую толику эмоций Стеллы. И это оправдывает себя. Дыхание Стеллы на долю мгновения замирает, выдавая хорошо знакомый Кафке прилив чувств. Это одна из самых прекрасных и горячих эмоциональных палитр. Удовлетворение. Разливающееся в груди жаркое наслаждение, мешающееся со светлой нежностью и эмоцией в сути своей более тёмной. Эгоистичным желанием быть единственной, которое оказывается подпитано. Кафка наслаждается не меньше, готовая кормить свою волчицу до бесконечности ради мгновений вроде этого. — Только я, — соглашается Стелла с улыбкой и наконец наклоняется для поцелуя. Её тело обжигающе горячее, даже касаться не надо, чтобы это ощутить, и всё же поцелуй неторопливый, глубокий и чувственный. Кафке тяжело сдержать стон. Всё вокруг и даже само время растворяется, оставляя лишь медовое удовольствие от соприкосновений, чужой жар и стучащую в ушах в такт сердцу кровь. О нужде время от времени дышать полной грудью Кафка вспоминает только спустя блаженную вечность, ощутив щекочущий в своей лёгкости и контрасте поцелуй в шею, заставляющий резко выдохнуть и вдохнуть. И всё для того, чтобы снова сбиться в дыхании, когда руки Стеллы наконец ложатся на её тело. Она просто тонет и захлёбывается в ощущениях, тает от желанных прикосновений. Будь то нежные поглаживания, крепкое сжатие груди в ладонях, влажные поцелуи или оставляющие следы и заставляющие стонать острые укусы. Всё, каждое касание — горящая музыка ощущений, идеально исполняемая Стеллой в такт пульсирующему желанию, которое медленно, но верно начинает затягиваться внутри Кафки петлёй. Всё остальное — незначительно. Сейчас есть только Стелла. Забывшись в наслаждении и ласках, Кафка даже как-то упускает момент, когда они обе остаются совсем без одежды. Просто, теряясь из-за волнительно-долгих поцелуев между грудей и лёгкого пощипывания соска, в какой-то момент понимает, что пальцы Стеллы скользят по внутренней стороне бедра уже без каких-либо преград. Стоит только этим уверенным пальцам лечь на клитор и прийти в движение, как мир окончательно сужается, разлетаясь затем на осколки и яркие вспышки. Похожий на всхлип собственный стон звучит где-то далеко. Накрывающее удовольствие такое сильное, что заставляет Кафку крепко вцепиться в Стеллу обеими руками, выгибаясь. Та лишь что-то удовлетворённо мычит, постепенно поднимаясь с поцелуями выше. Когда дыхание в очередной раз обжигает шею, а напряжение внизу начинает скручиваться в тугой узел, заставляя дрожать, круговое движение пальцев замедляется, становясь сначала дразняще-ласкающим, а затем протяжно-влажным, ведь они смещаются ко входу во влагалище, играюче оглаживая снаружи, собирая смазку и заставляя полноценно осознать, насколько же там теперь мокро. Кафка испытывает от этой передышки одновременно облегчение и оглушительное возмущение, чувствуя пульсирующую на грани необходимость продолжить до разрядки. — Стелла… — ей уже всё равно на все предыдущие игры. Желаемое было так близко, словно отобранный глоток воды у умирающего от жажды. Кафка готова даже молить, надо только улучить мгновение, чтобы поймать дыхание. — Я знаю, знаю… — хрипловатый голос Стеллы у уха полон успокаивающего понимания и её собственного нетерпения. — Сейчас, я только… Ммм! Одновременно с её высоким стоном на приподнятой ноге у Кафки становится не менее мокро, тяжело и горячо. — Ах, моя милая Стелла… — осознание заставляет немного протрезветь, стоит только ощутить следом, как беспомощно, чисто инстинктивно Стелла совершает несколько скользящих движений бедрами по ноге. Чувство вины мгновенно вгрызается в шею, укоряя за то, что Кафка посмела забыть о её нужде, слишком сильно потерявшись в собственном удовольствии. — Прости, ты так долго ждала!.. Могла бы сказать… — Это не весело, — отвечает Стелла с усмешкой. И Кафка понимает, что они повторяют звучавший ранее диалог, поменявшись ролями. В груди сквозь возбуждение отчего-то вновь разливается окутывающее сердце тепло, почти удушающе нежнейшее чувство. Отпустив её плечо, Кафка ласково поглаживает ладонью её щёку, очерчивая кончиками пальцев скулу и ловя не менее нежный взгляд в ответ, сменяющийся более хитрым. — К тому же я сама нарушила правила и отвлекла тебя. Ты ведь тогда… собиралась сделать что-то подобное? Одарив поцелуем прижатую к лицу ладонь, Стелла несколько раз двигает пальцами внизу, с лёгкостью проникая во влажный жар и выскальзывая из него, и, синхронно с Кафкой, блаженно выдыхает, так как из-за ощущения та невольно поднимает ногу выше, заставляя вновь скользнуть по ней. — …и-именно так, — сбивчиво шепчет Кафка в мгновение, которое требуется Стелле, чтобы привыкнуть к собственным острым жарким ощущениям. Страстно целует её и самостоятельно двигает бёдрами в ответ, проглатывая девичий стон. И так начинается их чувственный танец. С каждым движением жар внутри растёт, поцелуи становятся беспорядочнее, желание быть ближе и стать единым целым плавит разум, закручивая его в водовороты неясных вспышек удовольствия, отдающихся в сознании эхом чужого звонкого голоса, сдавленных стонов и пробегающих по телу волн почти судорожной дрожи. Нужно ещё ближе, ещё сильнее, горячее, острее, быстрее, интенсивнее, громче. Ещё, как можно больше. Ещё… Чужие губы, украденное дыхание и тесное касание разгорячённой потной кожи превращаются в необходимость, а до боли крепкие, срывающиеся на отчаянно-неосознанную, оставляющую краснеющий след грубость ласки и чужой влажный жар оказываются единственной связью с миром. Уверенные же, постепенно переходящие в хаотичные, движения пальцев внизу наоборот грозят эту связь оборвать, расколов мир и саму Кафку на кусочки. И это сводит с ума своей противоречивостью. Желания бесконечно продолжать, ощущать и резко закончить, достигнув пика невыносимых чувств, сталкиваются, испепеляя саму её суть. С каждым невозможно правильным толчком-касанием внутри, дополнённым всё учащающимся оглаживанием клитора, по всему телу словно разлетаются электрические разряды, заставляющие вскидывать бёдра навстречу и выгибаться от упрямо и неизбежно скручивающего каждую мышцу, связку и сустав напряжения. Такого невыносимого, но такого желанного. Перестать ощущать его, растущее и разбегающееся по венам словно пожар — подобно смерти и потому Кафка исступлённо сжимает бёдра, задыхается, жмурясь до бела и вжимаясь затылком в постель, когда движения Стеллы меняются, усиливаясь. Ещё недавно она дирижировала чужими страданиями, теперь же сама мечется так в чужой симфонии, агонизируя от предвкушения финала и свободы, подаренной потерей контроля. Всё её существо — словно натянутая до предела струна в чужих пальцах. — Кафка…! — собственное имя на выдохе у шеи — ожог. И с восхитительной жестокостью и интенсивностью Стелла наконец струну разрывает. Мир тонет в океане взрывающихся золотых звёзд, исчезая на подобное вечности мгновение, чтобы затем сразу же вернуться с оглушающей чрезмерностью, заставляя пасть в реальность и лишь обессиленно вздрагивать и ёрзать от резко перевернувшегося восприятия ощущений — всё уже кажется чересчур, излишне, но в то же время всё ещё хочется ещё, — и слышать бешено стучащий в ушах пульс, да чужие сдавленные стоны. Ясность возвращается вместе с тяжёлым теплом — достигнув собственного оргазма и всё ещё находясь в плену её рук, Стелла обессиленно падает на Кафку, подрагивая в секундном забытье. А Кафка и не против, упивается такой простой близостью, и потому только крепче обнимает Стеллу, утыкаясь носом в висок и шепча на ухо бессвязные нежности, поглаживая напряжённую спину. Когда ощущения отпускают, Стелла немного приподнимается, легонько чмокнув в щёку, и перекатывается с Кафкой на бок. Укладывается затем рядом с довольным выдохом. Выпустив её из объятий, не менее довольная Кафка ложится ей на плечо. — Думаю это всё же можно считать ничьей… — задумчиво заключает Стелла после молчания, в которое они обе просто приходили в себя и переводили дыхание, отдаваясь захватившей тело приятной слабости. Такое наглое заявление вызывает у Кафки смешок. — Я хорошо помню, как кое-кто сказал «я сдаюсь»! — Это был обманный манёвр, и он сработал. А ещё ты жульничала! — Я? Хммм, допустим. Но ты ничего не говорила о том, что мне никак нельзя тебя ограничивать. К тому же ты первая начала дразниться, желая заставить меня просить, — напоминает Кафка, отстранившись и подперев голову рукой. Смотрит на Стеллу чуть сверху, улыбается. Рассматривает её, такую упёртую и легко разжигаемую, словно не она ещё недавно почти молила о прикосновениях таким восхитительным голосом… От одной только мысли внутри всё волнительно скручивается, норовя снова томительно заныть, если продолжить думать о чужих стонах ещё на минутку дольше. — Технически, первой начала ты, — упрямо стоит на своем Стелла, переведя многозначительный взгляд с лица Кафки ниже — на её красивую грудь. — Я лишь помогла тебе решиться сделать первый шаг, к которому ты уже была готова, — парирует Кафка с лёгкой усмешкой. Заметив на ключицах Стеллы алеющие следы поцелуев, кончиками пальцев начинает выводить их очертания, вырисовывая между ними неясные петли и чувствуя приятное удовлетворение от мысли, что оставила их лично. — И не говори, что тебе не понравилось моё маленькое шоу. — …очень понравилось. И ладно, всё так, ты права, — отчего-то смутившись, сдаётся Стелла прикрывая глаза и расслабляясь от приятных прикосновений. — Всё прошло согласно твоему плану. — Ммм, не совсем. Я планировала всё несколько иначе, — признаётся Кафка, мысленно возвращаясь к изначальному развитию событий, в ходе которого планировала сначала полностью, пусть и издевательски дразня, сосредоточиться на удовольствии Стеллы, доведя её до грани, и только после этого насладиться всем лично. — Ох… Что ж, не всегда же нам следовать сценарию. Иногда можно от него отойти или вовсе всё нарушить, — Стелла совершенно беззаботна. Пальцы Кафки замирают. Теперь она вглядывается в профиль Стеллы излишне внимательно, напряжённо. Её умиротворённо-довольное выражение лица, то, как спокойно вздымается грудная клетка при дыхании… Ничего не омрачает тень и секундного сомнения или волнения, ни одной тревожной мысли. Стелла говорит про текущую ситуацию, очевидно, и всё же. «Отойти от сценария, да?» — мысль кажется почти ересью, холодно вырывая из приятных пут ещё пульсирующего в висках эха удовольствия. Не то, чтобы Кафка была религиозна или считала сценарий Охотников краеугольным камнем всего сущего, не терпящим изменений, но она уже достаточно долго работает с Элио, чтобы лично убедиться в том, насколько он правдив и точен в своих предсказаниях, порой до раздражения и тошноты. Поэтому идея того, что от сценария можно так легко отойти казалась не невозможной, но… чуждой. Заставляла что-то внутри неприятно ворочиться. Особенно вспоминая о том, какие иногда варианты будущего Элио предсказывал при определённых отклонениях от нужного ему пути. Кафке довелось наблюдать их воплощение в жизнь пару раз. И говоря очень мягко — последствия для ослушавшихся были катастрофические. Исполнение желания в будущем не даётся за так. И так или иначе, даже все эти возможные отклонения — часть предвиденного им сценария, так можно ли от него на самом деле «отойти» и что-то «нарушить»? Не будет ли это очередной игрой по сценарию, просто нежеланному, а не личным выбором? Лишь предсказанной опцией. — Кафка? Голос Стеллы и вопрос в теперь уже снова открытых глазах заставляет Кафку вынырнуть из затягивающей всё глубже пучины размышлений. — О чём задумалась? — Да так… пустяки. «Правила созданы, чтобы их нарушать», верно? — качает головой Кафка, пытаясь вернуть себя в настоящее, а себе беззаботный настрой любимой цитатой Стеллы, которую та порой совершенно по-детски склонна повторять, прежде чем совершить что-то из ряда вон. После перебирается к Стелле ещё ближе, приподнимаясь на обеих руках и нависая над ней сверху. Наслаждается реакцией в виде расплывающегося на её лице воодушевления. — Именно так! — Стелла широко улыбается, словно решив сложнейшую задачу, и обнимает Кафку за шею, слегка зарываясь пальцами в пурпурные волосы на затылке, приятно массируя. — Хмм, тогда давай нарушим их ещё больше, — Кафка медленно наклоняется к ней, говоря тише и проникновенней. Теряется в пристальном взгляде, как и всегда полном таких разных и ярких эмоций, каждую из которых хочется пить без остатка, изучать и изучать, разбирая на самые мелкие составляющие, вплоть до создающих их нейронных сигналов. Предвкушение, привязанность, нетерпение, удушающая нежность, возбуждение, желание — все возможные оттенки самых восхитительных в своей теплоте чувств, сияющие и переливающиеся отблесками дикого золота. Все они — только здесь и сейчас. Из-за Кафки и для Кафки. — Пусть в нашей маленькой игре победа осталась за мной, но своим терпением, заботой и стараниями ты заслужила отнюдь не утешительный, а главный приз. И что-то мне подсказывает, что ты будешь рада его получить… Прижавшись к её ключице и скользя носом к шее, Кафка глубоко вдыхает запах Стеллы, смешанный с нотками металла, заставляющими вспомнить о минувшем бое и собственном ранении. О том, как всё пришло к тому, чем они занимаются сейчас. Пусть Элио и предсказывает будущее, направляя их пути, но этот запах, подобное уединение, эта дрожь и нежность в руках Стеллы, обнимающей её и как бы случайно осторожно оглаживающей пальцами место ранения на плече, заботливо проверяя его — не части сценария. Они не прописаны ни в одной его итерации. — Я ведь права? И стоит сладко коснуться губ Стеллы в новом неспешном поцелуе, вдыхая в себя её блаженное «да» — все мысли Кафки о сценарии окончательно уходят прочь. Только одна одиноко вспыхивает напоследок яркой звездой перед тем, как потеряться в новых туманностях бессознательного удовольствия: «Пожалуй, если кто действительно и сможет сойти с пути, проложенного сквозь бесконечность вероятностей, найдя свой, то это будешь ты».