Антиоксидант

Мне всегда тебя мало,

закат цвета Macallan

«Система, где директриса пахнет смертью, а математичка мнит себя жертвой — это цирк. А я — клоун, который забыл, как смешить.»— то, о чём я думал, переступив порог директорской. Кабинет Раисы Иванны (как и она сама) пах лавандой и формалином. Странный коктейль, напоминавший то ли дореволюционную аптеку, то ли забальзамированное тело. Иронично, что я не знал запахов ни того, ни другого, но мне казалось, что я прав. Раиса нетерпеливо постукивала пальцами по экрану смартфона, каждый раз что-то шепча себе под нос, словно меня здесь и не было. Оглядевшись, уставился на стеллаж, заставленный папками с надписью «Срочно». Но единственное, что действительно требовало срочности — это побег. Развалившись в неудобном плетёном кресле, поймал себя на мысли, что узоры на плохо выбеленном потолке похожи на карту метро. «Станция «Выговор», пересадка на «Педсовет». Привод на директорский ковёр не входил в мои планы, но математичка настояла на своём. Деланно расплакавшись и несколько раз посетовав на то, что педагоги никак не защищены, поспешила уйти. Естественно, не забыв напророчить мне ужасное будущее где-то под забором Зеленогорска, если я не сдам ЕГЭ. — Дима, — голос Иванны прозвучал как скрип несмазанных петель. — Ты считаешь, что алгебра — повод для дебатов? Ещё и в таком тоне? Раиса отложила телефон на край стола, задержав на нём морщинистую руку. — Дебаты проводят с образованными и подкованными людьми. — бросил невзначай, но кажется, меня не услышали. Она замерла, словно готовилась к зачитыванию моих прав и обязанностей, согласно уставу школы. Но вместо взрыва и нотаций последовало простое и усталое: — Иди. Не сделала выговора. Не вызвала отца или мать (что страшнее — неизвестно). Не заклеймила позором. Просто "иди", словно я рубашка с пятном, которую проще было выбросить, чем попытаться вывести отбеливателем. Из кабинета я вышел торопливо, задев попутно локтем дверной косяк, от чего рука неприятно заныла. В коридоре поймал взгляд Серого — тот, прислонившись к стене ухом, изображал подслушивание. — Живой? — спросил, оттолкнувшись всем корпусом. — Даже не вспотел. Она, кстати, тоже. — Значит, скоро звездец, — фыркнул Серый, достав из кармана мятую пачку "Дирола". — Или у неё любовник. Спонсор нашего учебного спокойствия. Смех наш слился в унисон, но в моём звучала фальшь. В надежде, что это остаётся незаметным, перехватил из Серёгиных рук жвачку и закинул в рот пару подушечек. Лишь бы замолчать. Залежавшаяся, но ядрёная перечная мята свела скулы и кажется, расколола язык. — Погнали на химозу. А то точно раскатают, если не придём. — и я не мог не согласиться с Серёгиным утверждением. Химичка хоть и была в разы моложе и адекватнее Альбертовны, но спрос у неё был больше. Между ней и нашим одиннадцатым "Б" был заключён формальный и негласный договор: мы ведём себя нормально, а нас за это не чмырят. В целом — годная концепция, особенно на фоне остального престарелого педсостава. Кабинет химии пах... надеждой, верой в светлое будущее, и пробуждал приятные воспоминания. Это если удариться в лирику, что случалось со мной часто. На самом же деле в нос ударил аромат свежей краски и ацетона — будто здесь полчаса назад снимали рекламу моющего средства, а не сидела толпа потных школьников. Серый плюхнулся за парту, придержав на коленях рюкзак. Он долго копался в нём, противно шурша припрятанным внутри пакетом. Пока наконец не достал тетрадь, на полях которой красовались похабные каракули, обведённые ручкой по несколько раз. Члены поменьше, члены побольше. — Разумист, глянь, чё такое? — Серый ткнул в жёлтое пятно на парте. — Ртуть? Или слеза ангела? — тихий смешок стал сигналом — отвечать на непонятную шутку необязательно. Я и не ответил, устало откинувшись на спинку стула. Солнечный зайчик пробивался сквозь незанавешенное тюлью окно, танцуя на банке с сухим спиртом. Я засмотрелся на блики, окончательно утонув в воспоминаниях по самую макушку. Перед глазами навязчивым образом возникла она. Не Анастасия Михайловна в строгом пиджаке, а то, что в Париже смеялась, запрокинув голову, и цепляла меня за рукав худи, чтобы не отставал.

Париж. Июль.

Воровство вина — это искусство. Не просто стащить бутылку из мини-бара, а сделать так, чтобы звон стекла звучал, как увертюра. «Киндзмараули» — сладкое, густое, как её голос, когда она шептала: «Дима, мы не должны».

Мы не должны были бродить по Монмартру, где я втирал, что Ван Гог отрезал ухо не из-за любви, а из-за свинца в красках.

— Ты выдумываешь, — она хохотала, ловя шляпку, которую ветер норовил унести к бродячим музыкантам.

— Проверь в Википедии.

— Не буду. Пусть будет твоя версия.

Её пальцы коснулись моей ладони — случайно. Или нет.

Номер в отеле пах её духами — жасмин с горчинкой кофе. Она сидела на подоконнике, бокал в руке, а за окном что-то яркое мигало, как пьяный светлячок.

— Ты знаешь, — её профиль подсветила неоновая вывеска, — ты слишком молод, чтобы быть таким…

— Умным? Красивым? Невыносимым?

— Настоящим, — она допила вино, оставив каплю на губе.

Я стёр её поцелуем. Губы её были слаще вина, а пальцы, вцепившиеся в мои волосы, дрожали. Мы рухнули на кровать, смеясь, как будто это была игра, а не падение. Но когда её рубашка упала на пол, она вдруг замерла:

— Стой. Я… не могу.

— Потому что я твой ученик? — прошептал я, целуя шею, где пульс бился, как сумасшедший.

— Потому что завтра ты станешь призраком.

Она оказалась права.

— Алло, Земля-имярек! — Серый щёлкнул пальцами перед моим лицом. — Тебя реакция нейтрализаций сожрала? Или... — его губы растянулись в ухмылке, — опять по англичанке плачет твой колокол? — Не, — щёлкнул зажигалкой под партой, хотя курить здесь было смерти подобно. — Крепость пала, знамя сожжено. Зачем штурмовать пепелище? — Ну да, ну да. — сомнение нескрываемо, бегущей строкой бежало по Серёгиному лицу. В секунду хотелось признаться, что между нами так ничего и не случилось. Но пошатнуть авторитет не хотелось. Оно вышло бы мне боком. — Базар, ты слышал? — Серый призвал к разговору и Санька, окрикнув того через плечо. — Малый повзрослел и оставил любовные сопли. Саня только фыркнул, лениво взглянув на нас, а затем снова уткнулся лбом о край парты. Только позже я понял, глядя на едва заметную ссадину на его лбу — почему он ходил чернее тучи оставшиеся уроки. Его лицо — та тень его собственных крепостей, тех, что рушатся каждый вечер в квартире с пьяными криками. Русский прошёл как сон. Сочинение на тему «Кого можно назвать героем?» я начал словами: «Герои — это те, кто не сбегает, даже когда очень хочется». Потом зачеркнул. И так много раз до тех пор, пока не раздался треклятый звонок. Тетрадь я сдал пустой. На перекуре за школой Серый размахивал сигаретой, как дирижёрской палочкой: — Сань, ты сегодня мрачнее тучи над Кащенко. Папаша опять? — Отвали, — Саня швырнул окурок в сторону, не глядя в Серёгину сторону. — Ладно, кислые мины оставим на завтра, — я достал зажигалку, высекая искры. — Идём в "ЯМУ"? Там сегодня Лера тусит, да и Даша Александровна приехать обещала. — трудно было не заметить, как Серый встрепенулся, услышав знакомое имя. — "ЯМА" — охуенно, только переодеться нужно. Приличные люди в костюмах туда не суются. — он гордо вскинул острый подбородок и снова оказался прав. В ЯМУ был свой дресс-код.

ЯМА. Октябрь прошлого года.

Антикафе «Ядерный Музыкант» встретило нас запахом гречки из микроволновки и подросткового бунта. Девчонка с фиолетовыми волосами била в бубен, выкрикивая что-то про апокалипсис, а Саня, примостившись в углу, жевал пиццу «четыре сыра», словно это была последняя трапеза перед казнью.

— Помнишь, как открывали? — он тыкал вилкой в остывший кусок. — Культурный центр для неформалов. А превратилось в помойку.

— Лучшая помойка, — Серый подхватил гитару с расстроенными струнами и завёл «Creep», фальшивя так, что даже кальянный дым забился в угол.

Я наблюдал, как Лера кружится в дыму, и думал: мы все здесь — призраки. Серый — призрак с синяками под глазами от бессонных ночей. Саня — призрак, прячущий за шутками отцовские побои. А я…

— Димыч, идём? — Саня встал, спотыкаясь о собственные тени.

— Ещё рано. — отправлять друга на казнь - сомнительная идея. Тянул время как мог.

— Нет, мне… Димас, он сегодня трезвый.

Он соврал. Я видел, как задрожала его рука, застёгивая куртку.

У автобусной остановки Серый изображал Джеймса Бонда, подкатив к девчонке из десятого «А» и видимо, увязался с ней до самого дома, а Саня твердил, глядя в асфальт: — Иди уже, я норм. Правда. — он смущенно поправил галстук и одернул плечи большеватого пиджака. — Только сигу дай. Не смог сдержать усмешку и протянул открытую и уже прилично опустевшую пачку. Санёк пожал руку и лениво поплёлся в сторону серой высотки, вновь отказавшись от предложения завалиться ко мне. Я снова оказался без сигарет, остатка едва ли хватило на дорогу до дома. Мой сто тридцатый автобус уехал прямо перед носом, а грязный выхлоп смешался с её духами. Она стояла через дорогу, прижимая юбку от ветра, точно так же, как тогда — на мосту Искусств. — Блять, — прошептал я, ощущая, как шрам на сердце трещит по швам. Август солгал. Осень не стёрла её улыбку.

Ни один побег не спасёт от призраков прошлого.