О бедном поэте замолвите слово

«О, Небо, как легко оказалось отречься от того, что на протяжении долгих лет заставляло трепетать и казалось верхом красоты и идеала. Я корю себя за эту легкомысленную перемену, но ничего не могу поделать. Муз у поэта должно быть не больше двух, и отныне старая моя муза в прошлом. Словно нечёткое ночное видение, она постепенно растворяется в моём сознании, исчезает, как предрассветный туман, и очертания её становятся всё более и более неясными. Я полюбил другую. Не такую, как моё былое увлечение, не легкомысленную барышню, у которой на уме лишь платья да конфеты, а настоящую, истинную природу воплощения интеллекта и манер. Стоило ей появиться в Ромашковой долине, я лишился ума. Жестокая Вселенная, зачем ты посылаешь мне столь сложное испытание? Я боюсь, что не вынесу его, однако долгом своим считаю стоять до последней капли крови. Будь что будет! Эта любовь погубит человека, но творец останется жить...» Бараш не дописал. Личный дневник восемнадцатилетнего юноши лежал на коленях, в то время как сам поэт расположился под кроной раскидистого древнего дуба, который, наверное, видел молодыми ещё Карыча и Совунью. Заросший ряской и белыми кувшинками пруд, находившийся по соседству с величественным деревом, подогревал вдохновение мастера. Причиной резко прерванного письма стала рука, ласково опустившаяся сзади на острое плечо Бараша. Он вздрогнул и, чуть было не разлив чернила, боязливо поднял голову. — Так-так, господин писатель, вы, значит, здесь, а я ищу вас по всей долине? — с лукавой улыбкой произнесла высокая девушка с длинными тёмно-каштановыми волосами. Её изящную, но не в меру худую фигуру покрывало светлое зелёное платье ниже колен с рукавами-фонариками. Она степенно опустилась рядом; щёки Бараша покрылись жгучим румянцем. — Леся... — пролепетал он, спешно и неестественно отбрасывая дневник подальше в сторону. — Ты... Искала меня? Зачем я понадобился тебе? — Папа просил передать, что вы нужны ему сегодня вечером в качестве писаря. Он хочет отослать убедительную телеграмму в штаб профессоров, но поэтичность, как вы знаете, моему отцу чужда. Выражения его сухи и научны, а он желает воздействовать не только на разум коллег, но и на их чувства. Бараш интуитивно кивал головой с фиолетовыми кудрями. Румянец молодого барашка, покуда он смотрел на предмет своего обожания, казалось, добрался даже до его рогов. — Вы придёте? — учтиво переспросила юная лосиха с той же непроницаемой улыбкой. Нюша никогда не держалась так статно и никогда не вела себя настолько уважительно по отношению к нему. «Безжалостная, беззаботная кокетка» — размышлял Бараш, но не сердился на ветреную девушку. — Приду ли я? — обрадовался поэт, воспряв духом. — Конечно, конечно приду! Я напишу хоть сто писем, лишь бы ты... лишь бы Лосяш остался доволен моей работой. Леся кивнула и поднялась. — В таком случае, ждём вас к шести. — Последнее, что она произнесла за эту непродолжительную встречу. Влюблённый поэт проводил её зачарованным взглядом. Ровно неделю назад Леся приехала из города, где жила с матерью, и ровно неделю уже терзала хрупкое сердце Бараша. Она заставила его охладеть к Нюше, которая воспылала к новой жительнице Ромашковой долины глубокой неприязнью с первой встречи. Хотя по сравнению с игривой свинкой Леся проигрывала ей в привлекательности, но превосходила в великосветских манерах, унаследовав от отца привычку называть всех на «вы» и иногда выражаться малопонятными терминами. Весть о прибытии дочери учёного лося в считанные минуты облетела дома всех смешариков, и каждый, одновременно радуясь этому событию, внутренне упрекал Лосяша за излишнюю скрытность. — Да ты, дружище, ни дать ни взять Копперфильд! — с доброй усмешкой похлопал товарища крылом по спине Кар-Карыч. — Такого фокуса я от тебя, признаюсь, не ожидал. — Да что уж там... — пристыженно улыбался учёный. — Я не думал, что вам, друг мой любопытный, вообще однажды доведётся встретиться. И оттого не говорил. Но как ни странно, Леся тоже была капризна. Однако капризность её проявлялась не так, как у Нюши. Леся не отказывала Барашу в вожделенных встречах, не закатывала истерик, не демонстрировала открыто своё преобладание над ним. Но Бараш сам чувствовал это главенство и потому сильнее хотел видеть девушку, перед которой робел по собственным ощущениям, а не потому, что ему приказывали робеть. Сладость запретной любви — поэт окрестил её запретной, полагая, что Лосяш не одобрит их союза — казалась Барашу наивысшим земным наслаждением, и он вкушал её сполна. Она не говорила: «Только попробуй опаздать, ждать не собираюсь!» Она произносила: «Прошу вас, любезный друг, не тяготить меня ожиданием. Я очень ценю время». И Бараш не опаздывал. — Вот письмо в профессорский штаб, — указывал Лосяш тем летним вечером на небольшую стопку бумаг, — перепишите его, как умеете, поэтическим языком. Оно должно произвести впечатление на моих соратников-учёных, чтобы я мог... Друг мой, невнимательный, вы меня слушаете? Бараш не слушал. Он был поглощён созерцанием Леси, сидевшей в непринуждённой позе на высокой стремянке и увлечённо читающей толстую энциклопедию по квантовой физике. Она тоже одарила поэта снисходительным, но ласковым взглядом и продолжила заниматься изучением мудрёных формул, более не обращая на творческого визитёра внимания. «Я уважаю, но не люблю вас, дорогой Бараш» — прочитал мастер пера во взгляде обожаемой девушки, в то время как он невербально посылал ей иное: «Я хочу, чтобы ты подольше оставалась в нашем скромном уголке, ибо отъезда твоего я не переживу». Лосяш настороженно наблюдал за переглядками дочери и вечернего гостя, скрестив руки на груди. Он не понимал до конца возвышенного смысла этой немой сцены, однако догадывался о её возможном компрометирующем значении.