Возьми мою душу

— Федька.. — Выдохнув, Николай взял одну из рук Фёдора, до этого державших руль, в свою. Она была слегка влажной–он явно нервничал, признаваясь в своих чувствах и делая ТАКОЕ предложение. С трепетом Гоголь целует тыльную сторону ладони возлюбленного, а затем сплетает их пальцы вместе. — Конечно я хочу жить с тобой. И быть тоже! Всё-всё хочу, лишь бы ты был рядом. — Юноша вновь касается губами шероховатой кожи кисти руки Достоевского, не в силах больше отпускать его ни на минутку. Фёдор единственный, с кем Николай ощущает себя правильно–то есть, человеком. Человеком, имеющем право на любовь, отдых, гармонию и безопасность, которые раньше были для него если не непозволительной роскошью, то крайней редкостью как минимум. Именно поэтому ему не страшно оставить прошлое. Нет, не так–не просто оставить, а сжечь все мосты, соединявшие его с ним когда-либо. Наверняка после того, как он заявится в дом, начнёт собирать вещи и скажет, что намерен переехать в другой город с другом, на него злобно зыркнут, а затем вслед выскажут лаконичное, краткое : "Тогда можешь больше не возвращаться". Страсть матери к применению манипуляций и давления известна Коле с ранних лет, на подобную провокацию он не поведётся. Правда в том, что эта женщина жутко одинока. Не любит его, нет, но хочет оставить при себе, иначе кто, если не сын, позаботится о ней? Поэтому может действительно обидеться от одного лишь упоминания Николаевого желания съехать. Мол, предатель, оставил мамку один на один с нервами, которые и так ни к чёрту. Но и ему самому нужен покой : одним неуравновешенным на Земле должно быть меньше. — Обдумай все риски и, если понадобится моя помощь в решении каких-то вопросов, скажи. А ещё если передумаешь, тоже не молчи. — Вместе с последней фразой искусственная вуаль непоколебимости слетела. Достоевский не дурак и отлично понимал, что, хоть их и безумно тянет друг к другу, брать и вырывать восемнадцатилетнего парнишку из тихой провинции в огромный город, фактически изменив его жизнь на сто восемьдесят градусов и взять за это полную ответственность, совсем не просто. Ему самому скоро всего-то двадцать, и впахивать так, чтобы полноценно содержать обоих, тоже сложно. Однако.. ради такого, как Коля, работать было не в тягость. Наоборот, мысли о том, что он может вытащить юношу из его же личного ада, мотивировали как ни что иное. — Даже представлять такого не хочу. Не передумаю! Я мужчина и в состоянии позаботиться о себе сам. Тоже устроюсь куда-нибудь, поступлю, да и заживём себе. Мы ж почти ровесники, оба зелёные ещё, поэтому мне претит мысль, что ты можешь один взвалить всё на себя, это слишком сложно и дорого. Хотя порыв, безусловно, благородный. — С теплом заключил Николай. — Я на журфак всё-таки собираюсь, к чёрту эту профильную математику и мамкины мечты об экономисте в семье. — Так значит, будешь читать мне свои новые статьи вслух? — Обрадовался Фёдор. — А как же. Все старые ты до дыр уже зачитал, по-моему. — Это не мешало возвращаться к ним вновь и вновь. Они классные, реально! Даже я, как человек, далёкий от журналистики, был восхищён. — Э, а ну не нахваливай, я ещё не привык к этому. — Весело и легонько Коля ткнул Достоевского в бок, но потом выдал следующее своим обыкновенным тоном. — А вообще, спасибо за всё. Без тебя бы загнулся. Эту фразу можно пропустить мимо ушей, если не знать, что Коля считает, что без Фёдора на самом деле погиб бы. Сначала–душой(это едва ли не произошло!), а затем–и физически. Он действительно думал о своей внезапной кончине по любой из возможных на то причин, и теперь его это пугало до дрожи. Ныне такой конец ему невообразим, лучше жить : как угодно, но жить! Ни в коем случае не накладывать на себя руки, как бы то ни было, но тогда.. тогда это было приемлемой, ежедневной мыслью. Это сравнимо с мраком, тьмой–если долго тебя окружает только она, со временем ты начнёшь думать, будто она не так уж и плоха, и даже наоборот.. единственно прекрасна. Достоевскому лучше и дальше ничего не подозревать о тех тайных ужасных мыслях. Эту фразу с двойным дном он не воспринял всерьёз, наверняка посчитал преукраской или чем-то на подобии неё. Телефон с навигатором издал краткую вибрацию–оповестил об ограничении скорости в местности, куда они въезжали. Близились населённые пункты. К рассвету, как и предсказывал Коля, парни доехали до тихой деревушки, расположенной вдоль узкой двуполосной дороги. Маленькие домики, погрузившиеся в сладкую дрёму, только-только начинали отражать в окнах солнечные лучи. Зелёная трава покрылась росой, на деревьях виднелись набухающие почки. Воздух пах свежестью, и всё вокруг вдруг показалось каким-то особенно ярким и чистым. Припарковавшись около одного из множества участков, Фёдор и Николай вышли из машины. — Твоя дача? — Она самая. Хочешь поесть? Пойдём в дом. — Я бы прогулялся для начала, тут реально славно. — Вдохнул Достоевский полной грудью. — Только ты замёрзнешь, легко одет. — Ладно, накину щас что-нибудь по-быстрому. Вариантов куда идти не так уж и много, я покажу мой любимый. — Оживившись, Коля двинулся в сторону небольшого двухэтажного домика внутри участка. Видимо, его семья бывает здесь часто, уж очень он ухоженный, как и территория вокруг. Фёдор неторопливо пошёл за юношей, разглядывая местность. Она просматривалась куда больше и проще, чем в городах–здесь сплошные поля, поэтому видимость отменная, непривычная его замыленному стройными высотками глазу. — Смотри, какой я красавчик! — Нелепо поставив руки в боки с попыткой на пародию модельной позы, сказал Коля, стоило Достоевскому зайти с улицы в коридор. На молодом человеке была надета смешная старая шапка, выцвевшая и похожая на горшок. — О, "пидорка". Сто лет не видел их. — Кто-кто? — Выгнул бровь Гоголь, хотя так обычно делал Фёдор. — Шапка-"пидорка". Так мы раньше подобные называли, когда мелкими были. — Не, эти шапки называют шапками гопников. Но раз для тебя пидорка–так пидорка. — Сняв с себя головной убор, он надевает его на Достоевского, ожидая реакцию на своё действие. — Это намёк? — Посмотрел на себя в зеркало тот. — О, ещё какой! — Прыснул Николай. — Дурачьё ты. Хотя почти прав. — Он убрал шапку в шкаф и, заодно обнаружив весевшую там олимпийку, вручил её Коле. — А штаны найдёшь сам. — Ла-а-адно. — Протянул юноша. — Федь, а у тебя были именно..парни до меня? — Какая разница? Кстати, во сколько мать на работу уезжает? — В полдевятого обычно. — Тогда стартуем отсюда в восемь, я помогу тебе со сбором вещей. — Это-то отлично, но ты не ответил на мой вопрос! — Застегнул на себе бордовую олимпийку Гоголь. — Должен же у меня быть хоть один секрет от тебя. — А Достоевский и рад стараться, подыгрывал ему, обмениваясь загадочными, но пустыми фразами. — Не-а. Ну? Скажи! Скажи–скажи! — Только хотел Коля наигранно потрясти его за плечи, как почувствовал, что ему на лицо, на щёки, легли чужие ладони. Опередил! Не прошло и мгновения, как Фёдор примкнул к губам Николая. Он целовал его с таким же упоением, как и впервые, но всё-таки что-то переменилось : повадки приобрели аккуратность, манящую неторопливость, а ведь в прошлый раз было совсем не так–на эмоциях же действовал, был непозволительно резок от безумства бушующих чувств. Ныне он гладил лицо Николая, как бы изучая его–скулы, подбородок, а затем и вовсе белые волосы, которые растрепал, зарываясь в них и слегка сжимая некоторые прядки. Этот мальчишка вскружил ему голову ещё давно–Достоевский и думать об отношениях с ним не смел, а теперь, когда Коля близок, когда слышно его сбивчивое дыхание и даже ощутим ритм сердца–только руку на грудь положи, казалось, что ещё немного–и эту же самую голову Фёдор окончательно потеряет. — Не были. — С выдохом он отстранился. — Так и знал! У меня тоже. — Заулыбался слегка покрасневший Николай. Эти взъерошенные волосы, горящие голубые глаза, россыпь пока бледноватых веснушек на щеках и носу, зацелованные губы–в каждой частичке себя Гоголь был поистине узнаваем и мил. — Я так долго тебя ждал. Мне кажется, я очень-очень люблю тебя. — Вдруг сказал он до того трогательно, что слёзы невольно сами застыли на глазах. Коля очень хрупок, наивен и чист : как простота и бескорыстие, как самая нежная связь, как трепетные объятия, горячий чай в стенах родного дома, тишина июньской ночи или душевный разговор, в котором нет места лжи и преукраске. Только чувства. Только.. любовь. Он и сам был ею. *** Почти всё. Осталась всякая мелочь : книжки, средства личной гигиены, ещё что-нибудь... Коля носился по дому с рюкзаком, осматривая комнаты и думая, что мог забыть взять с собой. Фёдор же, приставив к столу внушительный чемодан с уже собранной Гоголевской одеждой и обувью, попивал чай. По телевизору шёл незамысловатый драматический сериал, типичный для федеральных каналов–такие обычно играют фоном на кухне у бабушек и мам, пока они готовят. Кажется, это увлекло и Достоевского : заедая горячий напиток овсяным печеньем, он не отводит взгляда от экрана, пока в коридоре не послышался звук поворота ключей в замочной скважине. Он замер. Коля тоже. Оба тупо пялились на дверь, ожидая своей участи и внезапной встречи с матерью. Но на пороге показался отец Николая. Он, держа в руке пакет из магазина, поглядел на Фёдора, а затем и на своего сына. — Что случилось? — Искренне недоумевая, спросил мужчина. — Чего застыли? — Будете чай? — Сообразил Достоевский, улыбнувшись. — Не, спасибо, у меня тут кое-что поинтересней. — Папа Коли, пройдя на кухню, достал из пакета несколько банок пива, чипсы, сушёных кальмаров и торт. Типичный набор пятничного "отдыха" мужчины в СНГ, которому за сорок. Ну и Фёдора. Только у него был один лишь виски. Но это в прошлом. — Вы будете, парни? — Спасибо, но я за рулём. — Достоевского явно забавляла получившаяся ситуация и отсутствие хоть какой-то реакции у человека, который видит, что его сын перерыл пол дома и бегает с огромным рюкзаком в руках. Сказочная невозмутимость. — А ты? Тебе семнадцать, уже взрослый, небось без папки пробовал алкоголь похлеще. Время-то летит, ууу.. — Восемнадцать мне, пап. Не буду. — Тем более! Ну, нет так нет. Мне больше достанется. — Ухмыльнулся мужчина, вскрывая первую банку и пачку кальмаров. Николай, пользуясь моментом, продолжил сборы, бросая красноречивые взгляды на Фёдора, а тот в свою очередь болтал с его отцом о простых вещах(работа, кино, погода..), то ли отвлекая, то ли по-настоящему желая пообщаться : как ни крути, а этот человек воспитывал Кольку, да и в разговоре оказался как будто бы приятнее своей супруги(?). — Федь, я закончил. Едем? — Ты это насовсем? — Наконец поинтересовался отец. — Не знаю, но ближайшее время явно не вернусь обратно. Ну, приезжать к вам в гости, естественно, буду. — Отвечал Гоголь младший. — Пап, а я могу попросить кое о чём? — Выкладывай. — Поговори с ней, пожалуйста. Ты знаешь, как она может отреагировать, когда поймёт, что меня нет. — Она психованная, чего стараться? Всё бесполезно, даже напрягаться не буду, а то ещё и отхвачу за тебя. Николай аж поморщился. Опять узнаваемый почерк отца–"моя хата с краю". Бездействие так легко, но так чревато. Придётся самому принимать гневные звонки и пытаться объясниться с матерью, всё как обычно. Закинув лямку рюкзака на одно плечо, он обувается и, даже толком не простившись с родителем, делает то, о чём так мечтал–уходит отсюда совсем не на несколько часов или сутки, а на неопределённый, но наверняка долгий срок. Достоевский поровнялся с юношей, держа в руке чемодан. " — Ошибся. Папаня там не лучше." — Ну и хер с ним. — Сказал тот, закуривая очередную за это утро сигарету и даже не подозревая, как грубо мог прозвучать. Ох уж эта Фёдорова простота и прямолинейность! — Хорош тот отец, который не может ради сына успокоить собственную жену. — Я не хочу даже слышать их обоих. По крайней мере, пока. — Если нужно, я могу за тебя принимать звонки до тех пор, пока тебе это не надоест. А так всегда существует блокировка. — Не буду блокировать, родители же! " — Да хоть президент. Если тебя уже от одних голосов выворачивает наизнанку, зачем мучать себя? Колька–Колька.. такой правильный." — Промелькнуло в мыслях Фёдора, но вслух он сказал нечто совершенно иное. — Как хочешь. Тогда постарайся отвлечься, а вечером сходим в одно классное место, отметим новоселье. Лады? — Сначала за твоими сумками надо подняться, а потом о новоселье думать. — Нас ждёт финальный босс на сегодня–Йосано! — Хихикнул Достоевский. Николай в ответ тоже хихикнул. Он не знал, кто послал ему этого цинника со своевольным, непокорным характером и сигарой в зубах, но был искренне ему благодарен. Фёдор та ещё бестия, однако под чётким руководством рационально мыслящего Гоголя смог быстро управиться с переносом и разбором вещей, хотя и предпринимал попытки оставить это "на потом" или лениться. Полностью переезд закончился к вечеру. Наудивление он был лёгок и лишён ненужной нервотрёпки. — Половину из этих сумок я открыл только сейчас, у Йосано в доме тупо в шкафу закрытые стояли, прикинь! — Ха, я не сомневался в тебе, поэтому и нудил немного, лишь бы ты не оттягивал с этим. Ну, глянь, как? — Коля, причесавшись напротив зеркала в ванной, зашёл в одну из комнат, к Фёдору. Тот, увидев, как юноша приоделся, потерял дар речи. Образ вроде прост, но сидел очень хорошо : Коля надел широкие, модные сейчас джинсы с чёрной облегающей тело водолазкой. Раньше Достоевский лишь наощупь мог определить, что фигура у того подтянутая, но теперь, разглядывая её сквозь ткань, напоминающую скорее вторую кожу, поражался её привлекательности. — Когда успел стащить мои джинсы, модник? — Выгнул Фёдор бровь, иронизируя. — Нева-а-ажно. — Протянул Николай. — Помню, у тебя украшения ещё были. Есть цепочка какая-нибудь сюда? — Указал он на шею. — Красиво будет. Привыкший к толстовкам и рубашкам, он вошёл во вкус, когда решил просто попробовать что-то новенькое. Что-то, что походило на стиль Фёдора. Оказывается, правильная одежда действительно подчёркивает натуральную красоту, и аксессуары, которыми Достоевский любезно посоветовал дополнить образ, делали это ещё лучше. — Ещё ухо тебе проколоть и вообще шикарно будет! Ай, ну красавец, сердцеед! — Ухо? Да ты что, побьют на улице. — Посечал затылок Колька, неловко пряча взгляд от Фёдора, держащего его за предплечья. А тот, с блеском во взгляде разглядывая парнишу, не мог скрыть умилённой улыбки. Коля выглядел на порядок лучше, чем раньше : пропали синяки под глазами, рассеяно-печальный взгляд и неестественная худоба, делающая скулы точёными. Нет, это всё не делало его некрасивым, но расстраивало, потому было явными последствиями стресса и бессонных ночей. Здорово, что ныне они в прошлом, разве что кожа как фарфоровая до сих пор.. но это поправимо! — Так смущаешь меня, хотя сам выглядишь, будто с обложки журнала сошёл. — Такой ты славный. — Чмокнул Николая Фёдор в лоб. — И как ты это делаешь? — Задал он риторический вопрос, отпуская возлюбленного. — Пошли обуваться, нам пора, такси ждёт! — Куда мы всё-таки едем? Ответом стало заманчивое подмигивание. Белая машина с жёлтыми полосками побокам стала проводником через некоторую часть Москвы, и остановилась где-то в центре, кажется, на Лубянке. Николай полагал, что после пробки, что возникла по пути, они двинутся дальше, но не тут-то было! Таксист быстро припарковался где-то неподалёку, Достоевский поблагодарил его, оплатив поездку, и повёл Николая по улице к.. какому-то невероятно-дорого-выглядящему-ресторану. Хм. Что-то тут не сходилось, что-то было не так. Но об этом Гоголь решил заговорить внутри, когда очаровательная официантка приняла у парней заказ и они в весьма гламурной, грандиозной(!) обстановке остались одни. В воздухе витал лёгкий аромат чьих-то сладких духов, помещение отличалось большим залом, опрятным вежливым персоналом, и, конечно, поразительным видом на сердце города из окон, возле которых преимущественно располагались столики. Фёдор, ничего не подозревая, наблюдал за тем, что происходит за стеклом : городская суета, иномарки, гоняющие по улицам с рёвом мотора, а также много людей, снующих туда-сюда со своими определёнными целями. Кто-то в рабочих костюмах, кто-то с холодным кофе в руках.. такие разные, и их так много. Люди часто шутят, что столица не резиновая и однажды не сможет вместить всех-всех-всех, но это уже кажется чем-то нереальным. Всё вмещает и вмещает же! Достоевский безумно скучал по ней такой. — На одну зарплату администратора это всё ведь не провернуть. — Устроившись поудобнее в мягком кресле-стуле, ненавязчиво упомянул Николай. — А я-то ждал, когда спросишь! С твоей подозрительностью ко всему это должно было случиться раньше. — Вроде, он только что отметил недостаток(впрочем, кому как : зачастую критическое мышление и осторожность полезны) Коли, но прозвучало это как-то буднично, безобидно. Ничего плохо не имел в виду, просто констатировал факт. — Я был слишком рад твоему предложению, чтобы думать рационально. Честно говоря, я и сейчас соображаю сомнительно. Но-о-о жду правды. — История долгая, но если кратко, то я помирился с родителями. Они сказали, что я неплохо показал себя, удержался наплаву, когда они оставили меня на произвол судьбы и больше не подкидывали ни копейки. Однако потом осознали, что всё-таки по родному, а я считаю Москву родной, городу я слишком скучаю, да и до ВУЗа далеко ехать, поэтому решили помочь и сняли эту квартиру, но с некоторыми условиями, не без этого. В любом случае, здорово, что они увидели, что я могу и сам. Ну, почти–за ситуацию с Йосано пристыдили. Во-о-от, а добрую часть тех денег, которые я копил, мы потратим сегодня. Не пробуй меня переубедить, я слишком привык жить на широкую ногу и давно здесь не был! Коле, пожалуй, стоило придерживать нижнюю челюсть обеими руками, чтобы та не упала. Вот так новости! — Да без проблем, убеждать не буду. Боже мой, Федька, это же замечательно! Прекрасно, что ваши отношения так здорово наладились, а чего раньше не рассказывал об этом? Да, кстати, я же совсем ничего не знаю о том, какого тебе было все те месяца у нас. Поделишься? — Оу, ну, это потом. Я хочу, чтобы твой первый день, как москвича, запомнился чем-то позитивным, беззаботным. Вкусно кушай, пей и ни о чём не думай. Ночью можем ещё куда-то съездить или сходить. Всё, что пожелаешь, родной. Точно сон, сказка. В происходящее едва ли возможно поверить : ещё полгода назад–одинокий школьник из серой пятиэтажки, сегодня–окружённый вниманием любимого человека выпускник, живущий в мегаполисе. И это благодаря Фёдору. Фёдору, принявшему Николая таким, каким он есть–поломанным и отстранённым; Фёдору, взявшему всё в свои руки и старающемуся поддержать своего "белобрысого" парнишку вниманием и подарками так, как только мог. Достоевский эти месяцы действовал, а не плёл языком, пусть и не был уверен, захочет ли Гоголь быть с ним. Достойно. — Может, вина? — Подсказал молодой человек, заметив, что его компаньон слегка завис, размышляя о чём-то. — О, давай. — Кивнул тот. — Возьми на свой вкус, пожалуйста. — Отлично! Подожди, а у тебя не завтра экзамен? Пить он собрался. — Хмыкнул Фёдор. — Послезавтра. — Улыбнула Николая заботливая внимательность парня. — Так что сегодня можно. — Не переживаешь, кстати? — Уже нет. — А я переживаю! Ты так готовился и парился из-за этого, что я тоже заразился. Буду на себе волосы рвать, пока ты там в аудитории сидишь. — Ты это несерьёзно? Забудь! — Махнул Гоголь рукой. — Лучше послушай, что мне Агатка недавно написала. — Ха, явление Христа народу! Чего хотела? — Ваш заказ. — Подошла вдруг официантка с подносом в руках. Расставив тарелки с блюдами перед юношами, та поинтересовалась, приносить ли сразу десерт и нужно ли им что-то ещё. Фёдор заглянул в меню и, обменявшись с ней парой реплик, заказал бутылку какого-то вина. Вернее, не "какого-то", а, должно быть, изысканого, потому что другие здесь вряд ли водились. — Хороший выбор. — Девушка хлопнула длинными подкрашенными ресничками, а затем удалилась. — Ну так что Агата-то? — Хитро и выжидающе подгонял Достоевский. Вот любитель сплетен-то! — Короче, сижу я, значит... — Начал Николай, а Достоевский тем временем принялся есть пасту с морепродуктами. Невольно вспомнилось его довольное чавкание в забеголовке с фаст-фудом : да, так и не скажешь, что это один и тот же человек. Здесь он культурно, аккуратно ест, словно почти не голоден, а те нагетсы уплетал будто они–последняя еда на Земле. Не сказать, что походы по центральным столичным заведениям были для Гоголя обыденностью, но отчего-то он не чувствовал себя жутко некомфортно, хотя всегда думал, что будет именно так, ибо прошлый жизненный опыт повлияет на его самоощущение среди людей совсем другого "уровня", и, хоть частично это было правдой, получать удовольствие от совместного времяпрепровождения с Фёдором оно не мешало. Славно. Хм, времяпрепровождение.. звучит слишком абстрактно. Если называть вещи своими именами, это их первое свидание. Сердце пропустило удар. Да, свидание. И они–вместе! Это отношения, претендующие на серьёзность исходя хотя бы из того факта, что парни собрались жить вместе. Прелестно. Плотно поесть у Гоголя так и не вышло–от эмоционального перевозбуждения даже маленький кусочек в рот не лез, зато с вином вышло иначе : лицо юноши залилось краской, речь стала медленнее, а глупая улыбка и не думала сходить с лица. Пил он редко, поэтому не нужно было опустошать полбутылки или, скажем, её всю, чтобы немного опьянеть. Да и пустой желудок поспособствовал этому. Тем не менее, сказать, что Колька в неадеквате, нельзя(да и от того количества, что было употреблено, невозможно "ужраться в щи", очевидно). Слегка подшофе, не более. Как и Фёдор. Тьма опустилась на город несколько часов назад, а парни только вышли из ресторана. — Ну, лапуля, что дальше? — В излюбленном жесте Достоевский кладёт обе ладони на плечи Коли. Это было довольно громко и манерно, из-за чего проходящая мимо женщина посмотрела на обоих с неприязнью, притом удивительно для человеческой мимики ещё и скривив лицо. Обидная реакция, но вполне ожидаемая в местных-то реалиях, поэтому Николай мягко опустил ладони молодого человека со своих плеч, а затем промурлыкал ему чуть ли не на ухо : — Хочу посмотреть на Москву-реку. Тут совсем недалеко до "Зарядья", пойдём на набережную. — Романтично! Мне нравится. — Прокомментировал Фёдор выбор Гоголя, прежде чем тронуться с места к пункту назначения. Ночная Москва являла собой подлинное волшебство, сотканное из контрастирующих меж собой разноцветных огней. Город буквально утопал в миллионах отблесков, отражающихся на водной глади, в асфальте, на зеркалах небоскрёбов и окнах проезжающих мимо машин. Здания напоминали грозных великанов. Одни–хранили историю и архитектурное наследие, другие поражали своей изящностью, высотой и какой-то особенной урбанистической новизной. На улицах царила неповторимая, наверное, присущая только столице атмосфера. Легкая прохлада от ветра, идущего как раз со стороны набережной, ласкала кожу, а воздух наполялся ароматом свежести и чего-то сладкого(чаще–напитков) из ближайших кофеин. Именно такой–роскошной, яркой, немного холодной, но не враждебной, запомнилась Николаю Москва. Он и раннее был здесь, но теперь ощущал себя в мегаполисе иначе : теперь он не просто немой наблюдатель, а часть всего этого. Совсем как того хотел Достоевский. *** — Ручки, паспорт, всё взял? Проверь! А мне дай секунду, сейчас, они точно где-то тут. — Зайдя быстрым шагом из одной комнаты в другую, сказал Фёдор, как бы подгоняя самого себя. Вот-вот нужно выезжать, а он опять посеял ключи от машины! Николай в ожидании устроился на пуфике в коридоре, уже давно одетый в лёгкую белую рубашку и тёмные штаны(официальный дресс-код никто не отменял!). На полке у двери стояла небольшая сумка, в которую ещё со вчерашнего дня были сложены и чёрные ручки, и паспорт, а с сегодняшнего–вода и шоколадка в лучших традициях набора любого сдающего экзамен школьника. — Ты утром с ними ходил, я помню. Глянь на кухоном столе. — Да ты че, я настолько слепой, чтобы не увидеть там внушительную связку ключей? Нет, они сто проц тут. — Доносилось откуда-то из недр квартиры. Гоголь лишь пожал плечами и, поднявшись с пуфика, сам отправился на кухню, где, конечно же, нашёл на столе потеряшку. — А я говорил. — Ехидно ухмылялся парень, парой секунд позднее протягивая Достоевскому ключи. — Ой, поехали, а то опоздаешь на свою литературу. — Наигранно закатил глаза тот, как бы не признавая поражение. — Ты, кстати, шпоры-то по итогу проносить будешь? — Не буду. Я много готовился и уверен в своих силах, а из-за шпоры буду лишний раз нервничать, ну, из-за страха, что она может выпасть. — Да и чёрт с ней, реально. Ты же сегодня с учебником под подушкой спал, все нужные знания точно снизойдут на тебя! Фёдор рассмеялся, а Николай осознал, что, хоть впереди ещё много трудностей, но, по крайней мере, благодаря Достоевскому у него появился шанс справиться с ними быстрее и легче, чем это когда бы то ни было. Его задор и бесконечная поддержка помогли больше не бояться ни экзаменов, ни собственных внутренних демонов, ничего. Теперь он был абсолютно согласен с мыслью, что истинная сила в любви.