Возьми мою душу

*** С последних событий, описанных в предыдущих главах, прошло некоторое время. Записи Николая. "С первого конфликта Йосано и Фёдора прошло достаточно времени. Ныне на дворе стоит чудесный май, тёплый и славный. На улице стало больше людей, все в приподнятом настроении планируют поездки на дачу, чтобы пожарить шашлыки даже после праздников. Школьники активно репетируют выпускной вальс, я в их числе. Мы часто уходим с уроков ради этого и репетируем танец на территории учебного заведения. В груди словно огромный метроном бьётся, когда думаю о том, что совсем скоро наступит последняя такая репетиция. Затем последний школьный день. Последний звонок. Последний раз увижу однокласников. Последний раз побуду как бы.. ребёнком? Звучит грустно, но, похоже, я готов к этому, притом давно. Да, экзаменов тоже, пожалуй, едва ли боюсь. Все силы, которые можно было потратить на подготовку, я добросовестно туда потратил. Остались их результаты, затем–новая жизненная глава. Неизвестность пугает меня, но я должен встретить будущее достойно, я же себе обещал. Единственное, что по-прежнему не даёт мне покоя и возможности расслабиться, это семья и Достоевский. Мать и отец ведут себя, в целом, обыкновенно(один молчит, вторая истерит), но вот Фёдора мне стало не хватать. Ему меня наверняка тоже, но он так ничего и не сказал после тех странных намёков. Не написал даже. У меня душа рвётся от одной только мысли о нём. Порой грезжу, чтобы мы снова проводили вместе столько же времени, сколько это было раньше. Мы могли ночами напролёт зависать где-то вдвоём и нам никогда не надоедала компания друг друга. В сумме выходило не очень много, но как это было ценно! Нам пришлось разойтись в связи с тем, что он занимался работой, поиском квартиры и реилтора, а я–осточертевшим ЕГЭ и собиранием себя по кускам. Ещё в феврале я думал, что скорее умру, чем стану счастливым. Да что там счастливым? Хотя бы не безнадёжно усталым." *** Из воспоминаний. Апрель. Молодой человек в хорошем расположении духа заходит в небольшой ларёк "Кочерыжка" на Ленина 13. Нащупывая в карманах ветровки купюры, он окидывает взглядом помещение и прежде здоровается с продавщицей, работавшей здесь столько, сколько он себя помнил, а уже затем замечает другой знакомый силуэт у кассы. — Федя, привет! Ты что, постригся? — Удивился он. Сначала, оцепенев, будто на чём-то попался, тот не поворачивался к нему, но затем сделал это на шумном выдохе. — Ха, да. Мне идёт? — Провёл он рукой по волосам и прикрыл глаза, когда горделиво приподнял голову. Актёрище. Николай сразу же вспомнил, как он когда-то сделал то же самое в его машине. — Красавец. — Честно ответил Гоголь. Достоевский и впрямь хорош собой. До стрижки прекрасен, прекрасен был бы и лысым, однако вид новой причёски обезоруживал Колю перед объектом его обожания. Хлопнув светлыми ресницами, он переводит красноречивый взгляд с парня на прилавок, словно его это спасёт. Фёдор же в ответ улыбнулся. — Какие планы на вечер? — Никаких толком. За тортом вот зашёл, хочу вечером с семьёй попить чаю, когда мать с работы вернётся. — Скромные пожелания для того, кому сегодня исполняется восемнадцать. — Поставил руки в боки Достоевский. — О, так ты помнишь? — А как же. Спасибо уведомлению из вк. — Рассмеялся парень, когда после своих слов увидел недовольное лицо Коли. — Шучу! Конечно, я помню про твой день рождения. И, вообще-то, ты пришёл жуть как не вовремя, я тут к празднику готовлюсь. Фёдор отошёл от кассы, и Николай только сейчас заметил стоящий подле него внушительного размера поздравительный пакет с чем-то внутри. В руках у приятеля красовался горячо любимый Гоголем шоколадный торт. Божечки, какое внимание! Он даже запомнил, какой его любимый десерт. Счастью не было предела, так приятно, когда важный для тебя человек показывает поступками, что ты тоже важен ему. — Ой, так у тебя день рождения? С праздником, зайчонок! — Оживилась продавщица и забавно показала сердечко пальцами. — Спасибо вам! Достоевский незаметно прыснул в кулак. — Так, ну что, возьмём второй торт для твоей семьи и отправимся открывать подарки? — Даааа! — Довольный, словно кот, лежащий под солнечными лучами, Николай потёр ладони в предвкушении. Фёдор оплатил второй торт и к нему вдобавок ещё какие-то конфеты, взял пакеты в руки и, попрощавшись с кассиршей, вышел из "Кочерыжки". Гоголь, конечно, следовал за ним. — Вот же расщедрился! Ну чего ты, дай мне хотя б один пакет, много тащишь. — Нет, нормально. — Да дай, напополам. — Настаивал Коля. — Ты что, ухаживаешь за мной, в самом деле? Мне серьёзно не тяжело, просто руки заняты. — Это ты за мной ухаживаешь, обычно тебя не заставишь столько нести. В ответ Достоевский многозначно(или так показалось?) хмыкнул и пожал плечами. Пульс Коли тут же участился, он машинально некрепко сжал руки в кулаки, как бы надеясь, что это спасёт его лицо от глупого выражения смущения, смешанного с улыбкой. Впрочем, их отношения уже приобрели такую теплоту, что, должно быть, увидя эту Гоголевскую физиономию, Фёдор бы ничуть не удивился. Спустя некоторое время парни сидели вдвоём в квартире Йосано, попивая чай. Сама девушка какое-то время тоже была здесь, но, собравшись, уехала в кино с подружками. — Скоро я больше никогда здесь не появляюсь, а мне это безразлично. — Нахмурился Фёдор. — Заметил, какая Йосано раздражённая? Я паразит для неё. Нравлюсь ей, вечно маячу перед глазами. Это заставляет её как минимум нервничать, но она при всём этом просила меня до переезда в Москву остаться с ней. Противоречиво, но я понимал, что она пока не готова отпускать меня, а мои кенты сейчас не самый надёжный вариант для передержки, поэтому придётся просуществовать вместе ещё немного. Вслед за его словами минуты на три на кухне установилась тишина, нарушаемая исключительно звуками открывающейся упаковки печенья и кипятком, подливаемого в чайную кружку. Сливочный запах десерта перемешался с ароматом меллисы в напитке. Наиболее славной эту атмосферу сделало солнышко, чьи лучи пробивались сквозь окно и освещали добрую часть помещения. — Но, знаешь, кое о чём в этой истории я не буду жалеть, пусть она, в большинстве своём, такая себе. — О, и о чём же? Мне кажется, здесь вообще ничего примечательного. — Не без иронии ухмыльнулся Николай, облокотившись щекой на руку. — Ты. — Совершенно серьёзно ответил Достоевский. — Что-что? "Не послышалось ли?" — Ты, Коля. Приезжай ко мне потом, хотя бы в гости. Я тебе рад, здорово, что мы познакомились. — А, м.. я тоже рад знакомству с тобой. Очень-очень, да. Николай ощутил на себе пристальный взгляд Фёдора. Внешне он казался расслабленным, но практически на физическом уровне ощущалось нечто, противоречащее выдаваемому за реальность. Он словно накалён, наэлектризован. И это не могло быть просто шуткой. Их зрительный контакт неприлично затянулся. Но хотелось ли отворачиваться? Не-е-ет(?) Впервые Достоевский предстал перед ним таким. В бездонных карих глазах вспыхнул огонёк. Нет, не так–огнище. Одно неловкое движение, и языки пламени поглотят тебя. Но, стоило Фёдору непринуждённо моргнуть, всё это куда-то в миг исчезло. "Что это было?!" Слегка растерянный Коля поднялся из-за стола. — Где ванная? Я только вспомнил, что забыл помыть руки. — По коридору, справа. Зайдя в прохладное помещение, где пахло клубничным шампунем(очевидно, чьим), Гоголь опёрся о бортики раковины и поглядел на себя в зеркало. "Что ж я как осиновый лист дрожу? Вдох-выдох! Мне главное вида не подавать, хотя же он вполне догадывается, что я.. ах, кошмар! Мне необходимо унять эту глупую дрожь, иначе все мои мысли будут совсем налицо. А его взгляд? Не могло просто показаться, ведь так? Так. Впрочем.. я уверен, мы вернёмся к этому за разговором. Не обязательно сегодня, позже. Мы всегда так делаем. Но это же не как всегда, это совершенно странный случай! Провалиться б мне под землю." Умывшись, молодой человек возвращается, будто ничего не произошло, хотя слегка злился от собственной зависимости, взрыва внутренней вселенной от малейшего проявления Фёдора в его сторону. — Могу я открыть подарок? — О, конечно! Сейчас принесу, зайчонок. — Спародировав кассиршу(вернее, то, как она очаровательно назвала Николая в магазине двадцатью минутами раннее) и рассмеявшись, Достоевский ретировался. День закончился на Патриарших прудах, куда Фёдор с именинником забрели под ночь, перед этим катаясь по остальным местам Москвы. Здесь много парочек и, что реже, компаний. Кто-то попивает коктейли из ближайших кофеин, кто-то–нечто покрепче, но у каждого вид важный, строгий. Он словно кричал о том, что эти люди порядком "выше" простых работяг. И это, увы, правда ощущалось. Дело не в стоимости квартир, их одежды и прочего–разница читается даже в незначительных жестах, манере поведения. Фёдор был крайне на них похож. Нет, он был таким же(!) до того, как начал зарабатывать на жизнь сам. Хм, Коля слишком редко задумывался о том, как Достоевскому удалось пережить такие жёсткие перемены. В водной ряби отражался жёлтый свет высоких фонарей. У прудов по-прежнему прохладно, но ветровка спасала положение, поэтому можно было даже присесть на берегу и, как ни странно, просто наблюдать за тем, что вокруг, и размышлять. О чём? О чём угодно. О том, как хороша ночная столица или о произошедшем за эти долгие(не побояться бы слова!) восемнадать лет. Что осталось позади, что ждёт потом? Э.. это нагоняет тоску. Проще думать о Достоевском, поглядывающем на серых уток. Они, точно поплавки, дрефовали по пруду, никуда не спеша. Иногда ныряли, чтобы поживиться чем-нибудь, да и только. Музыка из ближайших баров, тысячи разговоров, шум машин–всё смешалось в сплошную какофонию звуков. И она поистине влекла Гоголя, ему нравилась суета, не имеющая срока годности : Москва никогда не спит. И он находил это изумительным. Немудрено–ведь устал от мёртвой тишины обшарпаных пятиэтажек. — Хорошо тут, всё-таки. — Точно. Интересно было бы посмотреть твоими глазами и услышать твоими ушами то, что вокруг нас. Мне это приелось, я в Москву переехал давным-давно. — Вспомни свои ощущения тогда, очевидно же. — Что бы я без тебя делал, светлая ты голова. — Потрепал Фёдор Колю по волосам как бы с иронией, а затем ловким движением уложил его голову себе на плечо. — Ты это чего? — Ничего. Захотелось просто. Мы оба не против, я знаю. — Я был прав, мне не показалось. — Лишь подумал про себя Николай, больше ничего не говоря. Он глубоко вздохнул и ощутил аромат духов Достоевского. Казалось, в эту секунду всё остановилось, а он сам растворился в моменте, точно морская пена в огромных тёмных волнах. Фёдор тоже замер, не шевелясь, чтобы тому, кто прилёг на его плечо, было удобно. Они покойно созерцали ночную активность "Патриков". Две души : с виду разные, но нашедшие друг в друге тепло родного дома; Два сердца, бьющиеся в унисон и болезненно необходимые друг другу. *** Настоящее время. — Коля! — Да, мам? — Парень отложил ручку и блокнот, в котором буквально пару секунд назад записывал свои мысли. Пока мать не зашла, стоило бы не просто его отмести в сторону, а спрятать куда-нибудь, мало ли. Не найдя ничего лучше, Коля суёт бумажный архив своих воспоминаний в стопку со школьными тетрадями, лежащими в столе–как раз затеряется среди них. Только он сделал это, как в комнату влетела недовольная мать. — Это что ещё?! Так я тебя воспитывала, а? — Тяжёлым резким движением она рукой чуть ли не проломила сыну нос, рассерженно махая перед его лицом пачкой сигарет. Конечно, Коля же именно тот, кто возьмётся за сигару.. Накалена до предела. Красная, несчастная, исхудавшая женщина. Ей самой давно нужна была помощь, но ныне, изуродованная до неузнаваемости гневом, она едва отдавала себе отчёт в действиях. Ворчала с самого утра, мол, на работе достали совсем, грозилась уволиться, а затем поругалась с отцом из-за этого. Зря он высунулся из монитора ноутбука в реальную жизнь, только взбесил лишний раз. Её педантичность и желание всё контролировать вцеплялись в Николая своими жуткими острыми когтями. Юноша не понимал, откуда могло взяться столько негатива в одном человеке и почему этот мрак осел именно на её душе. Он не желал такого родной матери. Но и не мог больше оставаться здесь, в этой квартире. Он чужой здесь. — Я тебе сотню раз говорил, что не курю и не хочу. — О, и поэтому я нашла это в твоей сумке?! — Зачем тебе нужна была моя сумка? — Откуда сигары в сумке, спрашиваю? — Почему ты роешься в моих вещах и отчитываешь меня? — Да завались ты! Спрашиваю последний раз : откуда? — Фёдоровы. Он купил, но карманов на одежде не было, попросил закинуть мне в сумку и потом забыл забрать. — Честно ответил Гоголь. Но эта правда никому не была нужна, ведь на истину едва ли походила. — Как же! Пиздишь как дышишь. — Не матерись. Я сказал как есть. — Пооправдывайся ещё у меня, пооправдывайся. — Угрожающе кинула она. Да что же это?.. Ничего не слышит и не видит. Орёт уже не только от накопившегося за день зла, а рефлекторно. Всё плохо. Всё очень плохо. — Сожрать тебя их заставлю, будешь знать! — Сама жри. — Не выдержал он. — Сукин ты сын! Не ребёнок, а сатана, честное слово. Ни одна моя подруга так с детьми не намучалась, как я с тобой! — С её стороны произошла попытка подойти ближе к Коле, но он как-то внезапно для неё встал из-за письменного стола. Высокий и явно имеющий большую физческую силу, он показался матери грозным, достаточно внушительным, наводящим страх. Но разве можно бояться собственного ребёнка? А можно ли бояться родителя? Нет. Аморальная чушь. Но из неё состоял каждый Гоголевский день. Из подозрений, ругани, недовольства и пустых споров. Николай не желал оставаться в этих давящих четырёх стенах. Он презирал всей душой то, что ему по-прежнему приходилось быть в них. В них спать, в них есть и в них прожигать драгоценные часы жизни(которая где-то мимо, там, неумолимо пролетает, обходя его дом стороной.. в нём самом же только повеситься хотелось). Полный глухого отчаяния, он выходит в подъезд. И уже знает, к кому пойдёт дальше. *** Примерно то же время, тот же день. Квартира на Ленина 5, пятый этаж. Выйдя из ванной, пахнущий мятным шампунем Фёдор заглядывает в комнату, где Йосано сидела вязала под приглушённую музыку. Кажется, это был Валерий Меладзе. Она подпевала ему, притом весьма и весьма умело. Вроде бы, она когда-то занималась вокалом. — Что делаешь? — Приблизился к девушке он. — Шарф вяжу. — Ясно. Обед приготовила? — Приготовила. Иди ешь. — Ты не в настроении? Тон какой-то странный. — Спасибо, что заметил. — Почти что фыркнула Йосано. — Тебя хоть что-то кроме жратвы интересует? — В чём я опять провинился? — В том, что ты безучастный какой-то. Раньше хоть в покер играли вместе, смотрели сериалы, а сейчас уткнёшься в телефон или дрыхнешь бестолково. Вообще лишний раз не спросишь, что мне нравится и зачем я что-нибудь делаю! — Предъява твоя взята из воздуха. — Нет, не из воздуха! Я же вижу! Хоть бы спросил, что за шарфик, кому он. — Кому, Йосано? — Тебе! — Это всё, конечно, трогательно, но я не понимаю, чего ты добиваешься. Мы сотни раз обсуждали, что нам нужно абстрагироваться друг от друга, чтобы тебе же легче было. Вот и не любезничаю лишний раз, но стараюсь поддерживать хотя бы нейтральные темы с тобой, чтобы избежать враждебности. Я завтра съезжаю, отпусти меня спокойно, и дело с концом, давай без ссор сегодня. — Я не могу так! Это какое-то неуважение. Я для тебя всё-всё делаю, понимаешь? — Мы договорились, ты знаешь. Успокойся. — Нет, не успокоюсь. Я тебя люблю, идиота кусок, а ты плюёшь на это! — Чего? — Выгнул бровь Достоевский. — Я тебе ничего не должен, как и ты мне. Не упрекай из вредности. — Вредности? Как же! Я так старалась, старалась, и ничего! — Девушка поднялась с дивана и, видимо под давлением безысходной невзаимности, сжала ладошки в кулаки и пыталась стукнуть ими парня, однако тот перехватил её руки своими. Нет, это не дело. — Я не хочу, чтобы ты съезжал! Не хочу, чтобы так всё было! Ты был моим, моим, ничьим больше, а теперь днями пропадаешь на работе. Почему?! Что со мной не так? — Не сходи с ума и не кричи. Знал бы, что так получится, не переезжал бы. Я не желаю мучать тебя, но и ты меня в конец задушила своими слезами. — Это ты меня душишь! — Зарыдала она. — Я так устала от тебя, от твоего пофигизма, от красивых, но пустых глаз! Уходи. Сейчас же. Мне нужно побыть одной. Фёдор начинал не на шутку злиться. Ему и самому надоело. Надоело быть здесь, быть с ней, с её воплями, надоело и объяснять, почему её симпатия не может быть разделена. Да и есть ли у этого причины, за которые надо оправдываться? Нет, ни в коем случае. — Чего застыл? Уйди! Какой ужас. Достоевский накидывает поверх футболки толстовку, берёт ключи от машины и выходит за дверь. И он знает, куда сейчас пойдёт. ... Фёдор и Николай с поразительной синхронностью двинулись друг к другу. Достоевский спустился вниз по лестнице, Николай же поднялся по ней вверх. Оба, переполненные чувствами, пересеклись на четвёртом этаже. Взгляды их встретились, и что-то в юношах навсегда перевернулось. Словно зачарованные, они на мгновение застыли, но не от изумления : кажется, на каком-то высшем уровне те понимали, что в это мгновение непременно увидятся, поэтому и одновременно оказались здесь. Волшебная связь между ними, особенный трепет подтолкнул обоих к, казалось, спонтаннейшему поступку : уже спустя секунду те были как никогда близко. Прежде чем притянуть к себе Николая для поцелуя, Фёдор ощутил, как в нерешительности сбилось дыхание того. Но он сам-то этой решительности полон. Да и не только её : злость, вызванная истерикой Йосано и сотрясавшая его изнутри, вдруг обернулась неистовым желанием прижать Гоголя здесь же к стене и не отпускать его больше никогда. Отрицательная эмоция исчезла, оставив после себя нечто вроде керосина, подлитого в пламя страсти, направленной на того, кто поистине будоражил сознание Достоевского. Его пальцы бесстыдно блуждают по телу Коли, прикрытому одними только домашними футболкой и шортами. Он сминал его губы с ненасытной грубостью, в то время как Николай был более аккуратен и нежен, и в такой разности был свой шарм–они оставались самими собой, со своей неповторимой динамикой. Мир вокруг потерялся, остались только они двое без возможности отстраниться : слишком уж сильно притяжение. Поцелуй всё глубже, влажный язык Достоевского скользил у Гоголя во рту, и это одновременно пошло(подъезд–место, всё-таки, общественное!), но одновременно, мать его, кайфово. Однако тут же в кармане завибрировал мобильник–мать хватилась, опять попросит сына вернуться домой. А хер ей. Не вернётся, довела. Фёдор не стал игнорировать это, и, впервые осторожно(ай, как нехарактерно ему это!) отпрянув, твёрдо произнёс : — Ключи от машины у меня с собой. Если хочешь, мы уедем отсюда сейчас же. И, сначала ничего не делая, пару мгновений Николай смотрит ему в глаза. Достоевскому показалось, что та глубокая печаль, присущая Гоголевскому взгляду, исчезла, а затем он был крепко и кратко поцелован вновь. — Да, прошу, едем. И подальше. — Соглашается Коля с предложением. Позднее, в салоне автомобиля, он молча переваривал произошедшее, ибо вышел из дома с неразрешённым конфликтом. Тот, конечно, не был уж очень сильным или разрушительным, но точно ставшим последней каплей–Гоголю больше не хотелось повторений подобного, да и в целом он не горел желанием возвращаться на Ленина 5, словно ничего, что его там раньше держало, больше нет. Всё исчезло. И эти не по-дружески крепкие объятия человека, по которому он очень скучал, будто были немым подтверждением этого. Фёдор всегда неумолимо ассоциировался с будущим : светлым, свежим, многообещающим. Поэтому, несмотря на всю судьбоносность минувшего часа, беспокойство парня не было таким сильным, как обычно. Даже если это всё игра сознания, она слишком пленительна и приятна, чтобы придерживаться здравого рассудка. " — Я больше не один. — Думал Коля. — В случае чего Достоевский бы не стал скрывать, что это ошибка. Вопреки всему он всегда был честен со мной. " И вправду. Не врал ни разу : говорил что попало и, наверное, иногда то, что слышать не хотелось, но не лгал. Так было с самого начала, с той ночной поездки за бургерами. Неужто сразу понял, что им будет приятна компания друг друга? Похоже, да. Обыкновенно люди ещё на стадии знакомства догадываются, как будут складываться их отношения с кем-то. Например, у Гоголя с Агатой поначалу контакт шёл туговато, было даже примерно ясно, что это общение быстро пойдёт ко дну. Но здесь не так. И это очаровывает Николая, ведь он впервые чувствует, что непременно хочет видеть рядом с собой именно его, Фёдора, и желание его взаимно. Юноша кашлянул, прочищая горло и привлекая к себе внимание Достоевского. — Можем съездить кое-куда? И вообще, где мы? — Просто свернул за город на неизвестную дорогу. Я подумал, что тебе нужно отвлечься, вот и катаюсь без цели. — Совершенно спокойно ответил Фёдор. Он выглядел не только уверенным, но и счастливым : этой ночью с него сняли какие-то невидимые оковы, точно как с Коли. — Спасибо. Дашь телефон? Я проложу маршрут до одной деревни, к рассвету как раз до неё доедем. У нас там дача, да и в целом уютно как-то. — Бери, конечно. Такой.. поддатливый и ласковый. Вроде, как обычно, но Николаю эта нежность заметна стала только с этого дня. Приняв гаджет в руки, он возится с приложением со встроенным навигатором, а затем отдаёт его обратно хозяину. И всё же стена молчания о главном–о "них", установившаяся между парнями, была неправильной. Нужно разрушать её, и поскорее. — Айй, все мышцы лица болят уже. — Внезапно и весело заявил Гоголь. Начать подобные важные разговоры легче благодаря шуткам, да? — Почему?— Оживился Фёдор, кинув взгляд на юношу. — От влюблённой идиотской улыбки. Видишь? — А, вижу. Всегда видел. — Ответил Фёдор, смекнув, к чему клонит Гоголь. — Обычно ты ещё краснеешь и стыдливо прячешь взгляд. — Всё-то ты замечал! — И старался намекнуть, что ты тоже мне нравишься. Хорошо получалось? — Оставлю комментарии при себе, пожалуй. — Наигранно махнул рукой Коля. — Жучара белобрысый. — И я тебя люблю. — Иронизировал Гоголь. Только вот Достоевского бросило в жар совершенно по-настоящему. Он сглотнул и сделал вид, что безразличен и сосредоточен на дороге, но это молчание сдало молодого человека с поличным. Что ж, следует перейти к более волнующим вопросам, раз ему теперь не до приколов. — Ты не скрывал, что спишь с Йосано. Скажи, это продолжается до сих пор? — Тон Николая стал менее беззаботным. — Нет. После случая, когда я извинился перед ней, мы установили границы в наших взамоотношениях, и после я ночевал только на диване в гостиной. Больше ни пальцем её не тронул. — Оу, вот оно что. — Кивнул Гоголь удовлетворённо. — Славно, что мои слова тогда не были для тебя фигнёй какой-то. — Прикалываешься? Ничто, связанное с тобой, никогда не было для меня фигнёй. — Возразил Фёдор, а затем, обведя взором бледные черты Николая, освещаемые лунным светом, вновь смотрел на дорогу, собираясь с силами сказать что-то ещё. — Послушай, я впервые так внимателен к кому-то, впервые хочу отдать всего себя и выполняю, будь они неладны, все обещания. Что бы ты ни сказал, я всё старался сделать так, чтобы не разочаровать тебя, хотя не знаю, было ли это заметно. Ты моя первая мысль с утра и последняя перед тем, как я засыпаю. Даже если бы хотел, то не смог бы относиться к тебе посредственно. Но я не хочу этого, наоборот даже : желаю, чтобы ты знал, что у меня на тебя особые намерения, и я знаю, о чём говорю. Коля, уже завтра я окончательно перееду в Москву. Одно твоё слово–и это "я" превратится в "мы". Я прекрасно осознаю, как ты мучаешься дома, как сложно тебе с родными и как губительны все тёрки с ними. Если ты позволишь, я бы хотел заботиться о тебе, ничего не требуя взамен. Обдумай предложение, у тебя впереди целая ночь.