Морская 24

«Все боги, всё святое, всё дьявольское — внутри вас.» — Джозеф Кэмпбелл

***

      — А что есть для вас любовь? — спрашивает однажды в кафе на «Морской 24» небритый мужчина, потирающий поверхность кожаного ежедневника с потертой резинкой.       — Что-ж.Сложно ответить однозначно. Я не могу сказать, что познал любовь — не менее уставший мужчина за столиком напротив теряется в словах и предложениях. Врет. Любовь познал, познал обидно, да еще как! Горячо, страстно, вихрем и болью. Лучше создать впечатление глупого, чем честного. Так Виктор всю жизнь действует.       В ответ на свою фразу, однако, ничего кроме злого, грудного хохота не слышит.       — Тогда я не удивлен, товарищ, что судьба свела нас именно в этом захолустье. — Петр привык язвить. Даже сейчас, походя на живого трупа из-за кругов под глазами и помятым воротником ничто не придаст ему больше бодрости и уверенности, чем сарказм.       — Отбросьте желчь. Мы ведь не случайно болтаем с вами о мирских пустячках с полудня. — Виктор, завсегдатай светских бесед о том и о сем ровно держит осанку, несмотря на спинную боль. Грубость грубостью, а манеры — истинное оружие джентльменов.       — Отнюдь, отнюдь. Вы так и не ответили на мой вопрос: что заставляет сидеть вас с незнакомцем и не спешить домой в столь поздний час? — кофий на столе уже остыл, официантки за стойкой пытливо вытирают потный лоб краем фартука в голубую полоску и с презрением глядят на практически единственных посетителей кафе за столиком в середине зала.       — То же, что и вас, полагаю. —       — Борьба с богом? —       — А вы, Петруша, еще больший кретин, чем я полагал. — коротко крякнув в локоть Виктор поправил русые волосы, поблескивающие сединой. — От бога не спрятаться: везде он есть, да никто его не видит. Незрячий человек по природе, вот его беда. К чему борьба? В ней нет уж результата.       — Как знать, как знать. Я многое видел: смерти, боль, унижение, вещи, о которых вы бы знать не хотели. Да только бога в них нет.       — Как нет? Боюсь, не видели. Бог — он везде. Он здесь даже сейчас. — Признаться честно, поверить в это сложно. Обои у стыка с пожелтевшим медвяным потолком отклеивались от сырости, пол скрипел от любого шороха, да и окна были мутными от грязи и пыли, что не смывалась работниками уже несколько добрых недель.       — Разве везде? И в той синюшной бабе? — Лишь сейчас Виктор позволил себе зацепиться взглядом на пьяной женщине в углу более 3-х с половиной секунд. Кто-ж ее не знает? Алинка, местный балабан. Зубы, словно диез на пианино, ведь сигарет полон карман.       — Бьюсь об заклад, и в ней его немножко.       — Упустим. Дак зачем пришли? — Петр допивает кружку кофия и ловит взор недовольных простушек, отсчитывающих время до закрытия.       — Я, видите-ль, теперь один. Ушла жена к младому из 8-го. Квартал дурацкий, право. «Он же музыкант! А ты? А ты простой разнорабочий». Да, я помят, не так румян как он и бледноват, но я же даже по богаче буду! — Стены кафе впервые увидели блондина настолько эмоциональным. За весь диалог со «знакомым» незнакомцем, в котором Виктор несколько раз обругал персонал на работе и условия труда, тот и раза не позволил дрогнуть хоть одной морщинке, за исключением тех, что отвечают за притворную улыбку и ненависть в глазах.       — Вы глуп, раз думали, что в деньгах счастье. — Петр смеется, снова, да до слез. Его усы дрожат от его тона, он веселеет так, как в первый раз на брата свадьбе. Тогда спирт лился по стаканчикам рекой.       — А в чем же? Я, хотя бы, не безбожен. Во мне молитв как в вас годов.       — Ведь женщинам не хочется монет. Им хочется лишь страсти и простора. А вы, Витюш, ни страсти, ни сарказма, ни любви.       — Быть может так. Но дом мой пуст, мне некуда идти. Теперь Морская — место моих дней.       — Ахти не так, квартира ж была ваша? — Петр позволил себе стряхнуть засохший кофий с усов и откинуться на спинку дряхлого стула. Помещение отдавало сыростью и горьким кофе. Этим оно и привлекало. Здесь не было тех, кто смог бы осудить, промыть косточки или влезть в беседу. Разве что Алинка иногда прерывала с вопросом о перепродаже сигарет. Вологодский бизнес, как никак.       — Моя…— громко цокнув, Щелкунчик хлопнул по коленке и продолжил с некоторым меланхолизмом в голосе — Да нет в ней больше духа. Там спать и есть уже дак тошно. — Не врал. После ухода Нины квартира опустела. Лишь рабочие перчатки, да паспорт на подоконнике позволял Виктору ощущать то, что он находится в своем доме.       — А как же бог?       — Дак не о боге речь. Вы слушаете?       — Слушаю.       — Не вижу.       — Дак взгляните. — достав иностранный портсигар из клетчатой рубашки Петр аккуратно поправил положение каждой из сигарет пальцем, с хлопком закрыл серебряную резьбу и поправил кончик усов так, чтобы они смотрели прямо в потолок, как два старинных револьвера       — Вы молод, свеж, почти в рассвете сил! Разве ваша жена — одна на весь свет баба?       — Она не баба, она Мадонна! — Виктор, одержимый приступом раздражения стукнул пухлым кулачком по столу, после чего сразу же убрал руку, пугаясь ругани от буфетчицы Анны.       — Дак вот откуда в вас религиозный бред! Найдете новую, делов то! Поверьте, расставание — не смерть и не лейкоз. Оно пройдет, само собой, вы лишь расслабьтесь.       — Вы из тех глупых чудаков, что любят чтиво про людей? Больных, изгаженных, вонючих. — Сглотнув ком, мужчина потер ушибленный кулак и слабо улыбнулся — А вы женат?       — Я — да.       — И в чем тогда проблема? Вы не торопитесь домой к семье.       — Проблемы нет, да смысла тоже. Устал, поник, в войне с огнем. Вот ваш господь, святая сила — где был, когда тяжким трудом детей кормил, поил, а сам и крошки в рот — ни-ни! Я был один, никого рядом! А ты твердишь «везде! везде». — Даже в жалобах Петруша мог сохранять свою удивительную легкость, хотя по покрасневшим глазам, отлично выделяющим карие пятна у глаз, можно было понять, что жалоб к «Святому Духу» у него много.       — Это понятно, право, так прискорбно! — воскликнул Виктор, хрипящий своим басом — Но где сейчас вы? Одеты прилично, прям с иголки! Чуть подустали, тьфу, но мы же люди все!       — Дело не в том, где я сейчас живу, где обитаю, где я сплю и ем. Я много лет так жаждал, верил в помощь! А оказалось, господа и нет.       — Мужчина цокнул, уложил пальцами усища и расстегнул несколько пуговиц на рубашке. Быстро окинув взглядом циферблат серых аккуратных часов на руке, взглянул в собственную кружку и разочарованно вспомнил о противном кофие, который попивал весь колкий диалог.       — Сейчас вы сыт, не голоден и счастлив. В боге ведь мелочи. Подумайте, Петруш. Может быть наша встреча — это дар божий, а может — дьявольский кнут.

***

      Одинокие фонари освещали улицу. Беглые коты ходили от парадной к парадной, в то время как двое уставших, изнеможденных беседами и работой мужчины докуривали белые бычки и смотрели на асфальт в абсолютной тишине. Даже Алинка покинула заведение до того, как разошлись искусные партийцы.       Когда же время пришло прощаться со случайным компаньоном, каждый из них вскользь почувствовал что-то родное. Что-то, что давно потерялось в их глазах и разуме — не искра, не огонь, едва сравнимое с короткой вспышкой от спички чувство. Надежда.       — А что есть для вас любовь, Петр? —       — Бог, Витюша, бог. —