18:8

— Кто-нибудь в курсе слухов, которые у мелких ходят? — Каких ещё слухов? Георг и Густав отвечают лениво — один из них готов заснуть, держа перед собой учебник литературы, второй копается в коробке с кассетами, отыскивая сборник песен для субботней дискотеки в столовой: тот самый, с Backstreet Boys и Тупаком. Том валяется на постели прямо в кроссовках, задумчиво глядя в потолок. — Что какой-то извращенец их лапает по туалетам. — Э? — Чего? Друзья оборачиваются на него, словно думают, что он шутит, потом переглядываются и возвращаются к своим делам. — Ну, в прошлом году говорили, что детей продают на органы, — замечает Густав, перелистывая сразу несколько страниц. — И в позапрошлом, — хмыкает Том. — И в этом — тоже… Георг с радостным кличем поднимает кассету над головой. Отвечает невнимательно, вскользь: — В жизни ни в чём нельзя быть уверенным… кроме того, что Карл Мэлоун никогда не раскатает Джордана*, как Майкл раскатал его в этом году.

***

— Слушай, мышка… будь аккуратнее. — В смысле? — не понимает Билли. — Если ты знакомишься с кем-то… даже если знаешь, не доверяй сразу. Ладно? Расскажи мне вначале. Билли непонимающе хлопает глазами, отчего кажется ещё младше, чем есть. Взгляд чересчур наивный — Том понимает, что мог бы сделать с мальчишкой всё, что угодно, если бы захотел. Это подстёгивает — слова сами складываются в предложения. — Никто не должен обнимать тебя, если ты не хочешь. — Э? — Никто не имеет права трогать тебя. Ни старшие, ни воспитатели — вообще никто, даже если это будет Дэвид Боуи. Говори мне, если такое случится. — Но я хочу обняться с Боуи… Всё потому, что старший лезет в трусы? — догадывается Билли. — Значит, правда? Том молча переключают канал на VIVA**, где начинается интервью Тупака.

Мне бы следовало прочесть то, что читает Билл Клинтон. Ведь он вытворяет такую херню, и у него не возникает никаких проблем. Слишком часто его прислуга совершает самоубийство, его ловят со спущенными штанами с любовницами, и он по-прежнему является президентом… Мне только 24, а ему уже 40. И какие у него оправдания?

Они снова сидят на диване вдвоём с Билли, и прямо как в тот вечер, когда Том вернулся, мальчишка обнимает крепко за бок, липнет, врастает, словно сиамский близнец. Тупак в кадре крупным планом, сердится и горит: это слышно. Свет падает из окна чётким прямоугольником, задевая босые ноги Билли, и сияет пыль, как рамки у икон. — Никто ведь не лез к тебе, да? Пока меня не было, — Том смотрит в экран, но взгляд его какой-то отсутствующий, странный. Билли чувствует, как крепче сжимаются пальцы на плече.

Зачем Богу нужны позолоченные потолки, чтобы со мной говорить?

Зачем Богу нужны цветастые витражи, чтобы меня слышать?

Почему он не может меня услышать там, где я нахожусь?

— Густав чмокнул меня, — Билли указывает на макушку. Губы Тома слегка расслабляются, кривятся, по-доброму прищуриваются глаза. — И это всё? — уточняет он с насмешкой. — Ну, Георг куснул меня за попу. — Боже.

Если он не слышит меня в таких условиях, то зачем вообще послал в гетто?.. Это заставляет детей терять веру и надежду. А зачем?

— Эй, мы готовы! Георг и Густав, потягиваясь, идут мимо, явно не собираясь их ждать, хотя Том и Билли сидят в холле уже четверть часа. Том ерошит мальчишке волосы, прежде чем встать. — Запомни, что я сказал, мышка… давай, выключай. Том хлопает себя по карманам, разыскивая сигареты, Билли тем временем ищет в складках дивана пульт. Всё заканчивается, как обычно, на самом интересном месте.

Я верю в Бога, и я верю, что все мы здесь неспроста. Думаю, замысел в том, чтобы мы выбрались отсюда.***

И Тупак смотрит в душу прежде, чем его, как пуля, рассечёт прерванный сигнал.