18:8

— Давай возьмём другой размер, мышка… — Нет! Тогда оно сядет не так, как надо! Том не спорит. Он заходит в раздевалку, присаживается, чтобы помочь, и Билли глубоко вдыхает. Выступают рёбра, Том тянет края белых шорт и, в конце концов, пуговица проскальзывает в петлю. Том залезает пальцем под пояс и с сомнением дёргает. — Дышать можешь? — Да! — довольно улыбается Билли, крутясь перед зеркалом. — То, что надо! — Точно? — Точно! Лицо мальчишки сияет так, что сложно отказать, но Том всё равно хочет купить ему размер побольше. Потом они ищут белую майку, чтобы подходила к шортам. В конце концов, Том сидит перед кабинами, поставив пакет на пол и обречённо сложив на груди руки. Он спокоен, но поглядывает иногда на часы, тикающие над кассой. — Ты решил, малявка? — Я ещё думаю. В конце концов, Билли выбирает майку без принта, немного похожую на борцовку Тома. Мальчишка стоит в кабине, натянув гольфы до колен, заправив майку в шорты, а на лохматую голову нацепив уши — всё белое. — Ну как? Том старается не смеяться. У него трясётся уголок губ, но он говорит: — Тебе идёт. Давай возьмём шорты побольше… — Нет! Билли вертится перед зеркалом. Модничает. Том замечает, что ему нравится наряжаться — это не просто голод сиротки, дорвавшейся до вещей. Билли очень живой, очень смешной — с восторженными глазами, волосами, торчащими вокруг белых ушей, с этими детскими гольфами, натянутыми чуть неровно. — Ты готов? — Да, я готов!

***

Билли идёт обратно, не переодеваясь, и несёт связку воздушных шаров. Люди смотрят на него и улыбаются. Том и сам смеётся каждый раз, когда опускает взгляд. — Ну что? — наивно спрашивает Билли. — Что не так-то? — Всё так, мышка. Смотри не улети. Это их последний день на море. По традиции — вечеринка. У детей карнавал (что-то типа того), у старших — разрешение сидеть в кафе до одиннадцати. Конечно, обычно никто там не сидит — все разбредаются по набережной, идут кататься на аттракционы и целоваться с девчонками под луной (в последний раз). У Тома свои планы на вечер, но он помогает организовывать праздник. Когда они приходят из магазина, Билли носится по саду, привязывая шарики то тут, то там. У него единственного — купленные в магазине уши. Все остальные смастерили крылья, хвосты и лапы. Пока Том помогает воспитателям накрывать на стол, Билли достаёт его, бегая рядом с кисточкой и краской. — Нарисуй мне усы! Нарисуй! Тому приходится завязать волосы, чтобы не мешались, — по нему видно, что он устал. Пока другие старшие ходили на море и валяли дурака, Том снова работал (пускай и выбрал это сам). — Чёрт, мышка… — выругивается он, в очередной раз спотыкаясь о Билли. — Нарисуй, и я отстану от тебя! Том раздражённо откладывает тарелки, которые чуть было не разбил. Присаживается, наконец, отбирает у Билли кисть и краски. Держит его лицо не за подбородок, а за нос — из вредности. Мальчишка хихикает и терпит. Взгляд Тома сосредоточенный, такой, словно он рисует что-то очень важное и сложное. Три толстых уса появляется у Билли на правой щеке, затем — на левой. Густо-чёрные: белые плохо видно. — Пойдёт? — Да! Том звонко шлёпает его по попе, отправляя играть, — и не мешаться. Билли не ладит со сверстниками — тем более сейчас, — поэтому занимает гамак, обняв красный воздушный шар. Когда воспитатели начинают развлекать их, он не особо участвует, вяло прыгает и вяло бегает и постоянно оборачивается — ищет глазами Тома. Он знает, что сегодня не идёт на пляж, что Том хочет, как Георг и Густав, провести время только с девчонками. Билли не клянчит, не плачет. Только тухнет, как перегоревшая лампочка.

***

Из комнаты Том возвращается классно одетый. У него джинсы варёнки, тугой аккуратный пучок, посвежевшее после душа лицо. Борцовка белая — та самая, как у Билли. Он загорелый, сильный, красивый — просто идеальный старший брат. Сквозь очки Том смотрит на мальчишку, снова прилипшего к гамаку. Над Билли беспокойно шатаются ветки деревьев. Он пялится на воспитателей, как все остальные, но не пытается отгадывать загадки: только хмуро теребит шарик. Уши Билли будто поникли, сползли по щекам усы. Том безнадёжно приваливается плечом к косяку. — Фрау, можно вас? Фрау?.. Том слишком, чересчур добрый. И если это опасно, то только для него самого.