неумолимость времени

— 2023, следующий день — Меня коробит. Состояние до жути нервозное, моментами даже ипохондрическое, что ли. Мы идем молча по Пирс-Хед, мимо статуи битлз, изредка переглядываясь. От влаги хочется плакать, переносицу противно пощипывает. Моросит. Даже кожаная куртка и теплый свитер уже не спасают; промозглый порывистый ветер швыряет мелкие колючие капли прямо в лицо, я морщусь. — И нахера мы поперлись к этому порту...— рычу я сквозь зубы. — Хочешь, вызовем такси? Предложение от Шона поступает совершенно неожиданно, я аж замираю. Сдавливаю от холода плечи, сутулюсь, выдыхаю пар. — Ты это серьезно? — Ну да, уже поздно, да и папа тебя прибьет, я уверен. Скинемся, что скажешь, Гвен? — Я не против. — Отлично, а раньше не судьба была предложить? — объявляю я с долей иронии. Когда мы едем, уголки моих обветренных губ почему-то необъяснимо тянет вверх. Я улыбаюсь как-то глумливо, едко, пока пытаюсь вслушаться в тихую музыку, мотив которой кажется знакомым до боли. Это же «Links 2-3-4» Rammstein — конечно! Прошу прибавить звук и одновременно слежу за полосками света, что бегают резво по салону авто. Так же резво бегают и сумбурные мысли где-то внутри меня. «Жаль, что Харрис не услышит этой песни...он вообще больше ничего нового не услышит, а ему бы точно понравилось...» Блять. Я слишком часто думаю о гребаном Колумбайне в последнее время. И я понятия не имею, почему. Думаю о том, насколько реально было бы это предотвратить, думаю, насколько бы поняли меня Эрик с Диланом. Иногда меня клинит, и я просто на репите начинаю слушать P.O.D и их «Youth of the Nation». Со мной явно что-то не так. Песня заканчивается, сменяется тут же на не менее узнаваемую «Breath» от The Prodigy. Круто, видимо радиоведущий решил прокрутить весь «плейлист» Эрика и Дилана за раз. Это забавляет, я уже чуть ли не щерю зубы с нервной усмешкой. — Ладно, во вторник после уроков идем ко мне, так уж и быть, покажу вам этот долбаный патефон. — ребята переглядываются и охотно кивают. — до понедельника! — прощаемся, после чего я хлопаю дверью и машу еще какое-то время машине вслед. Повезло, что мой дом был первее всех по маршруту. Телевизор в зале включен. Папа уснул на диване, видимо, в ожидании меня. Он вздрагивает в тот момент, когда я разуваюсь, и его храп, больше похожий на слабое сопение, прерывается. Потом возобновляется, и я облегченно прошмыгиваю к лестнице. «Хоть бы он свалил завтра на работу рано утром, так не хочется пересекаться» — думается мне. Поднимаюсь в комнату, плюхаюсь на кровать лицом в подушку. Издаю что-то похожее на протяжный скулеж...Даже переодеваться лень максимально. «Кафе — улицы — залив — подвеска» — прокручиваю я все за сегодня сплошной кинопленкой. Скручиваюсь от досады, беру подушку и приобнимаю ее. Начинаю мять. Внезапно вспоминаю слова Шона про патефон и приподнимаюсь. Желание найти этот проигрыватель настолько овладевает мной, что я чуть ли не вскакиваю. Я даже не понимаю, почему, но я точно знаю, что это необходимо, что если я не найду патефон, то точно не усну теперь. Что-то немыслимо сильное бьет в голову, настолько сильное, что отказаться от этой идеи я уже не способна. И я решаю пойти на чердак. Возможно, таким образом я просто безуспешно ищу еще хоть какой-нибудь способ вспомнить о маме, но кому какое дело. Чердак всегда был чем-то вроде «скелета в шкафу». Все барахло и ненужные вещи нашли свое пристанище именно здесь, а коробки с надписями «одежда малышки Грейс» или «кухонная утварь» были обыденностью на каждом шагу. Пыль везде, она витает над всем и обволакивает каждый, блять, миллиметр. Я шагаю неспешно по скрипящим обветшалым доскам, осматриваюсь. Решаю включить свет, но работают лишь несколько тусклых ламп, что мигают с грацией злодея. Коробка «пластинки» мгновенно приковывает к себе внимание, и я понимаю, что патефон точно где-то рядом. Это «рядом» обходится мне в минут пятнадцать поисков. Он дико тяжелый. Темно-бордовый, с покоцанной ручкой из кожи и мелкими царапинами. Обязательно бы выцвел, не будь он хорошо упакован. Я отлично помню его. Мне было лет десять, когда мама учила меня пользоваться этой штукой. Заводить рукоять до упора, ставить правильно иглу. И я все повторяю точь-в-точь, как тогда. Перебираю пластинки — их мало, но каждая на вес золота. И каждая наложила на меня свой отпечаток. Однако я недоуменно вскидываю брови, когда обнаруживаю совершенно чистый черный глянцевый квадрат, который раньше никогда не видела. На нем нет исполнителя, года — ничего. И выглядит упаковка довольно-таки новой. «Может, на самой пластинке будет хоть какая-то информация?» — если бы. Она такая же черная и безымянная. Но это в любом случае не останавливает моего любопытства, и я, конечно же, первым делом решаю поставить ее. Поначалу она кряхтит и щелкает, потрескивает, но потом...начинается чертовски узнаваемая мелодия. Плавная, торжественная...со скрипкой, кажется... Я боялась этой песни в детстве. Она мне казалась жуткой и нагнетающей, особенно когда я слышала ее в фильме «Дом странных детей мисс Перегрин». Но потом она как-то забылась, что ли. А сейчас она кажется обычной и даже забавной в какой-то степени. Это «Run, rabbit, run» — Flanagan & Allen. Я тихо пропеваю весь припев: Run, rabbit — run, rabbit — Run! Run! Run! Run, rabbit — run, rabbit — Run! Run! Run! Bang! Bang! Bang! Bang! Goes the farmer's gun. So run, rabbit, run, rabbit — run, run, run! Единственное, что меня напрягает — я никогда не видела этой пластинки у мамы. Да и у дедушки. Откуда бы ей взяться? Пока я думаю и ставлю песню на повтор (недослушав ее первый раз), стихия за окном начинает нешуточно бушевать: небо безжалостно пронзают разряды ярчайших молний, после которых чуть ли не мгновенно следует раскатистый гром. Стволы деревьев неестественно выгибает ураганный поток ветра. Одно даже падает на чью-то машину — срабатывает сигнализация. Кажется, «у Бога потерялась власть над миром», и теперь все в одночасье становится слишком резким и неконтролируемым. Свет на чердаке гаснет. «Это конец света?» — кажется мне в какой-то момент. Возникшая уличная какофония начинает медленно но верно сводить с ума. Звуки все громче и громче. Давят. Поэтому стараюсь отвлечься. Достаю фонарик (который на всякий пожарный взяла). Беру фотоальбом и открываю на первой же странице. Вижу маму, что держит меня маленькую за обе руки. Она как бы помогает мне так перепрыгнуть через лужу, которая тогда казалась мне невообразимо огромной. Продолжаю листать. Песня прекращается. Я встаю и неосознанно заглядываю в окно...за которым светящимся диском летает шаровая молния... Увиденное повергает в шок — едва ли у меня получится переводить дыхание. Я просто каменею, замираю и чувствую, как сводит мышцу губ какая-то нервозная судорога. Этот шар движется вдоль дороги, через соседские машины, все дальше от дома. Я смотрю ему вслед с секунд пятнадцать, после чего происходит ослепительная вспышка и оглушительный звук, напоминающий гром. Разом почти все авто начинают заливаться ужасно противной воющей сигнализацией. Я выбегаю из чердака и буквально слетаю по ступеням на первый этаж, держась за перила. — Папа, слышал? — дремать после такого уж точно грех. — Конечно! Ты в порядке? — Я — да, а вот машины соседей не очень. Это шаровая молния. Была. — Вот оно что...стекла все целы? — Успокойся, все нормально. Погода, правда...ужас...— я перевожу взгляд на пузатый плазменный телек, на экране которого вместо «занимательной передачи» лишь темень. Вспоминаю, что и наверху света нет, а значит... — А еще у нас пробки выбило. Исправишь это? — А у меня выбор есть? — мотаю головой. — Ты бы спать шла, а не в джинсах разгуливала. Уже третий час! Во сколько ты пришла? — Сэр, да, сэр. — карикатурно закатываю глаза, оставляю отцу фонарик и ухожу в комнату, так и не отвечая на последний вопрос. Если бы я только знала, предзнаменованием чего являлась в ту ночь прекрасная шаровая молния...