Darling

***

— Что между нами? Она приподнимается на локтях и улыбается чуть лукаво, разнеженная после их очередного спонтанного медленного секса. — Чем захочешь, тем и будет, милый. Как назовешь, так, как говорится, и поплывёт. Улыбка у Лиз сладкая, нечитаемая, хитрая. Фрэнсис не видит, что за ней стоит, но знает чётко — отпускать мисс Монро ему критически не хочется из своей жизни. Сегодня утром она пришла с извещением, что глава бюро по обнаружению двойников был недавно убит и руководство уже сменилось. Однако жителям не о чем беспокоиться: о них как заботились, не бросая на произвол судьбы, так и будут продолжать. Взглядом Элизабет при сборе жильцов выловила тогда Фрэнсиса, которому пришлось отложить утренний извоз, чтобы прийти. Ещё с вечера консьерж расклеил оповещение, что в ближайшем снятом под проведение известительных бесед зале будет встреча с членом отделов зачистки и коммуникации. И вот утром все вновь встретились с обворожительной мисс Монро, которая почти искренне пустила слезу о почившем начальстве и по совместительству её ближайшему родственнику. Фрэнсис ощущал её театральность, он научился её чувствовать, когда Лиз была искренней, а когда — нет. Острый взгляд Элизабет, задержавшийся на нём, нельзя было не заметить. Уловив его, Моссес понял — ей ни капли не было этого человека жаль, а всё остальное лишь показное представление для жильцов. Подобно тому, какое священники устраивают в католических церквях, а сами предаются той праздности, которую запрещают другим. Однако Элизабет явно будет поприятнее священника-алкоголика, растлевающего малолеток, даже со всеми её масками и патологически умелой тягой к вранью. Она приходит к Фрэнсису после окончания объявления. Выжидает лишь небольшую приличную паузу, чтобы соседи молочника разошлись по квартирам-работам, а потом стучится к нему. Он открывает, она делает порывистый шаг к нему и, хватая его за воротник белой рубашки, крепко размашисто целует Фрэнсиса в губы. Поцелуй разнузданный и страстный до невозможности, и Фрэнсис понимает, что в очередной раз не может ей отказать. Он уступает, помня, что график работы всё равно сдвинулся из-за важного объявления. И, притянув Элизабет за затылок к себе, целует её лишь крепче. Еще когда она только на него посмотрела, у него стало тесно и неудобно в штанах из-за этого взгляда. И Фрэнсис догадался, что после официальных дел Элизабет заглянет к нему, если он окажется на месте. — Побудешь сегодня сзади? Она спросила его кокетливо, когда сама забралась на его постель. Фрэнсис шумно сглотнул. — Как скажешь. — Как скажу или как ты хочешь? Хотелось вставить шутку, — и не только её, — что так они ещё не пробовали. Элизабет поняла это без слов — у Фрэнсиса задергалась губы в усмешке, как бывает, когда пытаешься очень громко не рассмеяться и оставаться предельно серьёзным. Она улыбнулась ему шире. Потом сама встала в собачью позу. Изогнула спину. Маняще покачала бёдрами. Фрэнсис шумно выдохнул через нос, как загипнотизированный следя за Элизабет, после чего все-таки тоже забрался на кровать и взялся помогать ей избавляться от штанов. Первым пошёл в расход ремень, второй — застёжка. Когда третьими пали штаны, Фрэнсис случайно стянул их с Лиз вместе с нижним бельем, но так было даже лучше. Он принялся за себя, понимая, что руки невольно торопливее обычного возились с собственными штанами и ремнём. Когда Фрэнсис наконец-то оказался внутри, он издал вздох облегчения. Однако параллельно его всё равно невольно заботила мысль, что заниматься сексом в одежде прямо на его кровати — не самое гигиенически правильное решение. — Лиз… — Голос хриплый, низкий. Элизабет задыхается сама от медлительности, чуткости, проникновенности. Фрэнсис явно любил заниматься сексом неторопливо, вдумчиво. С ощущениями, когда чувствуешь его внутри всего. До самой последней венки и сантиметра. Поначалу. Потом он ускоряется. Не сразу. До того, как фрикции становятся сильнее и чаще, он буквально укладывается поверх Элизабет сзади. Целует её в ухо. Мокро обхватывает его губами, едва ощутимо покусывая зубами следом, а потом начинает в него шептать. В такие моменты сходство с двойником было особенно сильным, — по крайней мере, в плане речи, — но действовал Моссес всё равно более учтиво, явно заботясь об обоюдном удовольствии. Хотя не сказать, что не-Фрэнсис не заботился об утолении её аппетита тоже. — Фрэнсис, прошу, быстрее… — Элизабет склоняет голову вниз. Кудри занавешивают лицо. Она звучит сдавленно, словно находится на последнем из дыханий. Услышав её просьбу, Фрэнсис, обхватив её кости таза, ускоряется. И начинает буквально вбиваться в Элизабет на последних толчках, понимая, что это гарантированно их доведёт обоих быстро до пика. Он закусывает с силой нижнюю губу, — та наливается заметно кровью, — на лбу выступает испарина, и без того тёмные глаза чернеют, превращаясь в две маленкие черные дыры. Фрэнсис насаживает Лиз на себя, магматический пожар поднимается всё выше, крепнет, сильнее стискивает его член, когда она с надрывом произносит его имя. — Фрэнсис!.. Моссес мог быть страстным и безжалостным в постели (в самом хорошем смысле) не хуже его двойника, если его об этом попросить. Несколько раз мощно толкнувшись в Элизабет, Фрэнсис кончает, вытащив в последний момент член. Даже доводит в конце себя рукой так же, как тот черт. Элизабет не перестаёт поражаться, насколько перевертыши могли глубоко перенимать чужую манеру поведения на всех уровнях взаимодействия. Потом Моссес заваливается рядом. Смотрит мягким сытым усталым взглядом в её зелёные хитрые не менее довольные глаза. И они говорят. Говорят о себе, друг о друге… О том, что между ними происходит. А потом вдруг резко и неожиданно об её отце. — Тебе ведь не жаль отца, так к чему все это представление? Элизабет выглядит пойманной на лжи. Или на месте преступления. У неё выражение лица, словно она собирается отбиваться аргументами или начать осторожно их подбирать, — ловко, играючи, как всегда выводя противника первым из словесной пикировки, — но потом становится видно, что она не находит в этом нужды. Она смотрит внимательно на Фрэнсиса, изучает его выражение лица, его взгляд, не давящий, но нуждающийся в её откровенности. И Элизабет, встав и натянув обратно штаны, садится в его кресло. Дистанцируется, находит сигареты, закидывает ногу на ногу и начинает курить. В свете вылинявшего тёплого солнца и дыма её силуэт тонет и размывается. Остаются видны только зелёные яркие глаза и острый прямой взгляд. — Ты правда хочешь об этом узнать? Фрэнсис подпирает голову раскрытой ладонью. Он всё ещё остаётся лежать на кровати. Даже не привёл себя в порядок, позволяя себе быть максимально открытым и неряшливым рядом с ней. Фрэнсис надеялся, что его поведение вызовет ответную открытость. Ведь Элизабет была самой загадочной женщиной, которую ему только приходилось когда-либо знать. Страстной, сильной… Он не был уверен, что потянет её и отношения с ней, если они не будут друг друга узнавать. А Фрэнсису бы хотелось. Очень бы хотелось, чтобы она осталась в его жизни. Она снова затягивается и медленно выдыхает через рот. Наконец по-человечески моргает, перестав быть статуей, сканирующей его изумрудными вставками из каменных глаз. Расслабляется. Все-таки желает открыться, и Фрэнсис перестаёт жалеть, что поднял эту тему. Он не хотел Лиз спугнуть и не хотел, чтобы она закрывалась от него. — Это случилось, когда мне было 15. Я тогда вернулась с вечера танцев. Пришла в зловещий тихий дом, в котором звук шёл только с кухни. Вся моя радость ушла мгновенно и обратилась в тревожность. — Лиз снова затянулась. — На кухне была ссора. Причём громкая. Моя мать не хотела терпеть интрижки моего отца на стороне, как бы ни писали в популярных журналах, что женщина обязана не ругать мужа за позднее возвращение домой, быть покорной, вечно улыбчивой и уступчивой, рожать и воспитывать 3-4 детей вместо одного, о, а ещё выглядеть так, будто родилась с идеально уложенной прической, в платье и с косметикой на лице. — Элизабет с особой стервозностью вдавила сигарету в найденную на небольшом столике пепельницу и продолжила с ожесточившимся выражением лица. — Моя мама такой не была. Она была очень доброй женщиной, но всякому терпению приходит конец. И не зря говорят, что надо бояться гнева именно терпеливых людей. А мой отец… Он трахал всё, что движется. Он был её не достоин. Я с детства наблюдала, как он смотрел на других женщин и шёл по головам, чтобы добраться до уже не своего места. Лиз посмотрела на Фрэнсиса с намёком, поскольку они знали, что место её отца было теперь только как главы на кладбище. Она продолжила, лениво перекатывая ногтем не до конца остывший бычок в пепельнице. — Мы все не без греха. И я не считаю, что я не дочь своего отца. Я многое взяла от него, чем горжусь и не горжусь одновременно. Но я любила маму, Фрэнсис. Она была самым светлым, что было в моей жизни. Она заботилась обо мне и защищала меня от него. Давала мне свободу, что было большой редкостью. И даже если не всегда меня понимала, то стремилась это сделать. — Элизабет посмотрела на него впервые таким открытым уязвимым взглядом. Зелёные глаза потемнели от горечи и не выплаканных слез. Когда женщина не умеет плакать, это страшно. — И когда я пришла, одетая в платье, с плащом в руках и с гулко бьющимся сердцем за рёбрами… Открыла дверь на кухню и увидела, как он на неё кинулся с ножом, когда она заявила, что расскажет всем соседям и его коллегам на работе, какой он, я просто… Мой мир разделился на до и после. И я поняла в то самое мгновение, что сделаю всё, чтобы он умер медленно и мучительно в будущем. И я всё для этого сделала. Фрэнсис с ужасом округлил глаза. Что его испугало больше, оставалось догадываться. — Ты натравила на него двойника. — А ты смышленный малый, мне это нравится в мужчинах. — Элизабет растянула губы в прижимистой улыбке, сверкая по-кошачьи глазами. — Но не пытайся мне читать нотации, как это ужасно и бесчеловечно, Фрэнсис. Это наша общая тайна, и мы с тобой ею теперь связаны. Твоё право со мной после узнанной информации порвать и прекратить наши «милые» встречи, — Элизабет встала, перестала мучить пепел с бычками от сигарет и, отряхнув ладони, стала натягивать обратно на себя подтяжки. — Но я ни капли об этом не жалею. У меня появилась возможность отомстить, я за неё ухватилась. Фрэнсис всё ещё был в огромном шоке от услышанного. Он необдуманно сказал. — Ты натравила двойника на человека. Это незаконно. Элизабет накинула на плечо сумочку и нацепила солнцезащитные очки на перегородку носа. Она широко блеснула улыбкой, какой умели улыбаться только женщины 50-х годов. Вышколенной и скрывающей нечто пугающее за собой. Острой и красивой. Обрамленной красной помадой. — Будешь много болтать, натравлю и на тебя. Поэтому не доводи всё до крайностей, милый. — Ты угрожаешь мне? — Он нахмурился. Выражение его лица изменилось. — Пока нет. Только предупреждаю. Остальное будет зависеть от тебя и твоего поведения. Подумай о том, стоит ли рисковать своей жизнью из-за человека, который был сам по себе хуже любого двойника. — Элизабет внимательно посмотрела на Фрэнсиса долгим взглядом, прежде чем потянула ручку двери его квартиры. — И о котором никто не будет плакать. Его место заняла более компетентная персона, а я избавилась от груза, который давным-давно меня мучал. — Там погибли и другие люди в лаборатории, — Фрэнсис не переставал пытаться донести до неё аморальность её действий, на что Лиз лишь повела бровью. — Эти люди тестировали свои экспериментальные препараты, не прошедшие тесты на животных, в военном госпитале на живых людях, которые думали, что им делали прививку. Большая часть прививочников тогда умерло. Они смогли пережить войну, но не попытку наших учёных устроить очередной прорыв в химии и медицине. Не находишь это ироничным? Мы ведь такая свободная и прогрессивная страна, которая использует, как расходный материал, собственное население. Она говорила с явным большим знанием и пониманием ситуации, чем были у него. Её лицо в этот момент ехидно кривлялось, словно Элизабет отчитывала ребёнка. И этих учёных, что были в лаборатории в Неваде, ей было не жаль. Фрэнсису, когда она приоткрыла ему внутреннюю кухню отдела анализа, перестало быть тоже. Но он не успел ей об этом сказать. Элизабет ушла из его квартиры, встретив по дороге Ангуса, с которым вышла из жилого дома и заболталась, как ни в чем не бывало. Фрэнсис остался наедине с пониманием, что спал с женщиной, способной убить человека. Даже его самого, если ей это понадобится.

***

Но следующая встреча расставила все точки над «и». Фрэнсис поймал Элизабет в этот раз сам. Она стала избегать встреч с ним, сама больше не приходила к нему и держалась весьма холодно и отстранённо. Фрэнсис хотел это исправить. Хотел показать ей, что сфера принятия личных решений принадлежит только ей самой. И он не в праве как-либо на это влиять и пытаться ею управлять. — Элизабет, постой. Фрэнсис прихватил её за локоть. После очередного дня зачистки она уходила без костюма из их дома, отдав его для обработки коллегам. Элизабет любила доезжать до дома сама на своей машине, но сегодня она почему-то решила прогуляться. Фрэнсис доехал за ней на фургоне молочника. Сегодня он был один, так что они могли спокойно поговорить. Когда он её неожиданно поймал, Лиз, развернувшись, выглядела так, будто, будь на месте Моссеса кто-то другой, она бы его ударила. Она смотрела всё ещё остро на него, будто они в миг стали чужими. — Прости меня. За тот день. Я ведь не знал. Фрэнсис смотрел прямо и проникновенно. С намёком, что его осуждение брало своё начало из того, что он не смог с ходу принять повинность Элизабет в смертях других людей, не зная причины всей закрутившейся заварушки. — Я всё обдумал. И понял, что… Ты имела право сделать то, что сделала. Я не знал лично твоего отца, но рассказанное тобою… — Фрэнсис медленно выдохнул через нос. Прикрыл глаза. Мешки под ними заметно стали с последней встречи больше. — Было ужасно. Мне жаль. Из-за твоей матери. И из-за… Всего, что отец заставил тебя наверняка пережить после. Теперь Фрэнсис понял, почему она была такая отчаянная жизнелюбка. Каждый день проживала, как последний. Брала всё, что ей нравилось, не стесняясь. Когда видишь смерть так близко со столь юного возраста, это заставляет многое переосмыслить. И начать смотреть на привычные правила под иным углом. Элизабет стала чуть мягче. Ослабила оборону. Смотрела на Моссеса теперь иначе. — Что, отпало желание сдавать меня моим же коллегам или полиции? — Даже если бы я продолжал тебя осуждать, я бы не смог так с тобой поступить. Ты ведь знаешь. И снова этот говорящий громче и лучше любых слов взгляд. Фрэнсис к ней привязался. Это было видно. И она, кажется, привязалась к нему, раз позволяла отнимать своё время и держать её под палящими лучами жаркого американского солнца. Элизабет чуть хитро сощурилась и замурлыкала на знакомый ему лад. — Ты хороший парень, Фрэнсис Моссес. Я бы тоже не смогла тебя на самом деле убить. По крайней мере, не сразу. Фрэнсис глушит окончательно машину. Заходит с Лиз в тень своего фургона и достаёт сигареты. Они взялись курить вместе. — Ты знаешь, где он сейчас?.. — осторожно спрашивает её он. — Ты ведь его отпустила. Лиз тоже затягивается, прикуривая от его сигареты. — Честно? Не знаю. Мы условились, что после убийства он будет свободен. И что не будет жрать людей нашего дома. Так что твой двойник сейчас, как птица. Летает где-то сам по себе. Может, прибился к кому-то. Элизабет не стала говорить о том, что подозревает его в слежке за их домом. Нечего было раздувать и без того имеющуюся паранойю у Фрэнсиса ещё сильнее. — Почему же ты не убила его? — Фрэнсис нахмурился. Сигарета была зажата между его губ. Элизабет не торопится с ответом. Она затягивается не спеша, смотря в сторону. — Не прими за акт сентиментальности. Просто я стараюсь быть честной относительно таких сделок: он помог мне в кровной мести. В таких случаях говорят, что кровь платится кровью. И твой двойник сделал за меня всю грязную работу. Он заслужил попущение и фору. Фрэнсис, конечно, был не согласен с ней. Скорее всего. Но Лиз было кристально на это всё равно. Они взрослые люди, обязанные понимать, что каждый остаётся при своём мнении. Даже если они не совпадают. Фрэнсис понуро молчит и кивает. Затягивается сильнее. Скуривает почти до фильтра. Начинающее сильнее обычного припекать солнце вынуждает его пригласить для дальнейшего разговора Лиз внутрь фургона. Там было тесно, но зато отлично работали холодильники. Элизабет даже завидовала Моссесу с его рабочим местом — у них в отделе в кабинетах редко у кого можно было отыскать хотя бы вентиляторы. А говорить про адекватную вентиляцию не было смысла, ведь её не было вовсе — они парились на своём рабочем месте до шести вечера, заполняя бумажки с отчетами начальству, если не приходил вызов от консьержа. Скучно и грустно проводили свои дни, в общем, как и многие загубленные дети капиталистической системы. Внутри Лиз прижимают к стене. Фрэнсис впервые сам первым её целует, спускается неторопливой, но жадной цепочкой поцелуев от её шеи к пышной груди. Когда он расстегивает женскую рубашку, его зубы впиваются в мягкую податливую плоть и оставляют на бледной коже следы. Элизабет елозит возле стены, вьётся, как плющ, вся аж изводится от получаемого удовольствия, а сама бесстыдно раздумывает, что совсем недавно двойник предлагал ей Моссеса убрать, а ему полноценно занять его место. Но Элизабет отказалась. Она взялась наблюдать за ситуацией и дала Фрэнсису шанс оправдать её доверие. И он сделал это. Да и кто вообще из ходящих по земле смог бы навредить милашке Фрэнсису Моссесу? «Он хотя бы в постели себя оправдывает?» Двойник усмехается. В этот раз при встрече он всё ещё выглядит, как Фрэнсис, но носит уже чёрный плащ и готовится покинуть городок на машине. До отъезда оставалось всего пару-тройку дней. Элизабет на его колкость усмехается. «Ничем не хуже тебя, милый». «О, тогда тебе повезло. Хотя бы не так будешь по мне скучать». Они поцеловались в тот вечер последней встречи на прощание, и Лиз подумала, что нет. В этом городке без двойника Фрэнсиса станет в разы спокойнее, и, соответственно, скучнее. «Заезжай к нам как-нибудь. Тебя будет здесь ждать всегда свежая порция молока и парочка моих жарких поцелуев». Двойник ей ухмыльнулся, будучи расписанным красными следами от ее помады. О, он будет ждать этих поцелуев. Ведь с Лиз его связывало теперь некое испорченное странное подобие привязанности. Она была единственной, кто не захотела его сразу же убить. Он был единственным, кто совершил убийство для неё же. Похоже, это могло бы стать любовью, но кто признается в этом в удушливой ночи спящего одноэтажного американского городка на заднем дворе единственного мотеля, где они встретились? Ведь всё равно эти слова не будут полностью правдой. То, что было между ними, едва ли можно было обозвать столь чистым словом. Одержимость — вот это уже больше подходит. Борьба двух львов, когда один, стремясь доказать своё главенство над другим, трахает его. Плевать, что обычно они оба самцы, всё равно им с не-Фрэнсисом эта модель взаимоотношений была близка. I get mean when I'm nervous like a bad dog I get mean when I'm nervous like a bad dog I want to jump into blue water And I miss riding horses, I miss running fast I miss riding horses, I miss running fast I was meant for running fast I pretended you were mine, it made me calm, babe Фрэнсис прерывает поток воспоминаний и мыслей, вырывая Элизабет из него, когда она помогает ему раскрыть посильнее её рубашку, расстегнуть её штаны и не без труда стянуть их вниз. Элизабет изводит его сначала ответными действиями, — забираясь ладонью за тугой пояс штанов и оглаживая по стремительно крепнущему члену, — потом и вовсе начинает тереться об него через преграду в виде белой ткани. Фрэнсис задыхается, как в первый раз, ведь всё это так ново, хоть уже и изучено, но всё равно перехватывает главенство над Лиз сам. Он берёт её возле стены, рядом гудят холодильники, их стоны тонут во ртах друг друга, пока пряжка его ремня со звоном бьётся об металлическую поверхность за спиной Элизабет. На следующий день у них случается утренний секс прямо перед его работой, и Элизабет перестаёт покидать его квартиру столь часто. Она ночует в ней, встречая Фрэнсиса по утрам обнажённым теплым телом рядом, ласково-рокочущим «доброе утро, милый» и кокетливыми взглядами хищной кошки. То, что у них завязывается — романтично и не привычно уже для самой Элизабет. Но это не плохо. Она любит пробовать новое. Даже в отношениях. И то, что она отклонила предложение скрываться по штатам с двойником, нисколько не кололо сердце, ведь по утрам у Лиз всё ещё осталась возможность просыпаться на груди у Фрэнсиса.